The Fallout

День: 1474; Час: 14 — Гермиона. — М-м? — Мне… нужно поговорить с тобой о Роне. И о… Малфое. Гермиона четырежды моргает, смотря на книгу перед собой, на размытый текст, поднимает глаза на Гарри. — Что с ними? — Просто… он через многое прошел, и нам нужно быть осторожными с тем, что мы ему говорим. Я не знаю, что между вами с Малфоем, или… что конкретно между вами. Если тебе это нужно, или ты этого… хочешь, — Гарри тяжело вздыхает, проводя руками по волосам. — Ты просишь скрыть это от Рона, — она смотрит на него пустым взглядом, разглаживая странички книги. — Да. В смысле, не говори ему. Постарайся… хоть ненадолго держать это при себе. Может, он об этом услышит или как-то узнает, но ему понадобится время. Мы и до этого работали с Малфоем, но Рон никогда не верил тому, что слышал о нем. После нашего возвращения Рон не участвовал в совместных с ним операциях, и у него не было такого же шанса как у меня, чтобы в этом убедиться. Я знаю, что между вами все не так, как было… между Роном и Лавандой. И я знаю, что в ваших с Роном чувствах друг к другу больше нет романтики, но… — Я понимаю. — Ты не выглядишь понимающей. — Потому что она думает о Драко, о своих слабости и стыде, и об обещаниях, что себе дала. — Не уверен, что сейчас он такое выдержит. С ним многое приключилось, а вы с Малфоем… Это не стоит возвращения Рона к нормальному состоянию. Что бы… — Гарри, я сама решу, что чего стоит, — огрызается она, на его лице появляется сначала удивление, потом злость. — Мне очень важно, чтобы физическое и психическое здоровье Рона пришли в норму. Конечно же, я сделаю все для этого. Я не скажу ему о Драко, и не буду ничего делать на его глазах. Но я не собираюсь прекращать… встречаться с Драко, потому что…. — Я тебя об этом не просил. — Хорошо. Если Рон вдруг узнает, мы найдем способ как с этим разобраться. Когда же Рону станет лучше… все, что должно случиться, случится. Я не жду, что вы поймете или согласитесь. Но вам придется это принять. — Я приму. Ты же знаешь. Не уверен, что… одобрю, — она открывает рот, но не произносит ни слова, поскольку он качает головой, пожимает плечами и начинает говорить начистоту: — Он все еще придурок. Этого я не понимаю. Я знаю, что он избавился от предрассудков, что он на нашей стороне, но он все еще тот кретин, что и был в Хогвартсе. Я знаю, что нас с Роном не было… пару лет, но… Малфой? В мире столько парней, а ты выбираешь Малфоя? Гермиона даже не пытается сказать, что Драко не совсем ее парень. Это только все усложнит. День: 1475; Час: 10 Когда она отстраняется, у Рона на лице идиотская улыбка. Хотя, может быть, это из-за того, что его плечо сейчас мокрое от слез. Гермиона обхватывает его лицо ладонями и знает, что ее улыбка бледная, но ничего не может с этим поделать. Она проводит пальцем по толстому шраму у него на лице, который начинается от линии роста волос и спускается вниз к подбородку. Она гадает, не тот ли это шрам, который, по словам Гарри, достался ему от Люциуса. — Я по тебе скучала. — Я тоже скучал, — его голос кажется напряженным, он переводит взгляд на Гарри, на маму, на другую сторону комнаты, и снова на нее. Он смотрит на нее так, будто она сказала ему что-то неприятное, наклоняется к ней и целует в губы. Поцелуй легкий, но его тело сильно напрягается, когда он это делает. Гермиона в растерянности моргает, когда он откидывается на больничную койку, опускает руку на его плечо и ободряюще сжимает. Не то, чтобы она никогда не целовала Рона, или даже Гарри. Но обычно это происходило, когда один поворачивал голову, а другой промахивался мимо щеки — случайности, произошедшие, когда они были настолько близки, что не испытывали неловкость. Этот же был слегка странным. — Как ты себя чувствуешь? — Немного… — он опускает руки, и трет лоб костяшками пальцев. — Я немного потерян. — Это нормально, — ее ответ слишком быстрый. Внутри он ощущается, подобно глубокой трещине. Такая огромная пропасть, которую не перепрыгнуть, не добраться до другой стороны, не добраться до него. Слишком многое она не может сказать или спросить, потому что ей страшно знать, и она боится, что это его сломит. Она чувствует, что играет с чем-то настолько хрупким, что просто держа это, оставляет синяки. Она не может представить, через что он прошел за время плена. И хотя ее переполняет радость от его возвращения, она боится того, что он принес с собой. Она хочет его спасти, но не знает, может ли, или как это сделать, и позволит ли он ей. Она тоже потеряна. — Все это время тебя лечила целительница Соррес. Я не уверена, что эта женщина вообще спала. Приятель, когда будешь готов, она задаст тебе несколько вопросов, — Гарри тоже старается быть осторожным, но его версия деликатности — это честность, хоть и не полная. — Какие вопросы? — Рон садится на кровать, он выглядит изможденным. Гермиона садится рядом, берет его за руку, потому что не может не прикасаться к нему. Не может прекратить проверять его движения, потому что он жив, и потому что, если он разлетится на осколки, она хочет поймать каждый кусочек. Она поймает их все и снова соберет вместе, она заполнит собой все пустоты, если это потребуется. — Сейчас об этом необязательно думать. Я позволю им расспрашивать тебя только тогда, когда ты будешь чувствовать, что готов отвечать на любой возможный вопрос, — произносит Молли, и Гермиона не сомневается в правдивости ее слов. Миссис Уизли срывается вперед, обнимает Рона будто он младенец, который может в любой миг исчезнуть в ее любовных объятиях. Гермиона отпускает его руку, слушая приглушенные слова поддержки и любви, которые Молли произносит, уткнувшись в макушку сыну. Рыжие пряди прилипают к ее покрытому слезами лицу, и Гермиона несколько раз сдерживает позыв тоже расплакаться. Гарри втискивается между Гермионой и стеной и берет ее за руку, которой она машет на свое лицо, будто воздух может все высушить. Он сжимает руку, говоря, что все будет хорошо, но его ладонь потная и горячая, как и у нее. Почему-то они чувствуют, что во что-то вмешиваются, хотя, это именно то место, где они должны быть. — Идите сюда, — смеется Молли, всхлипывая, она хватает Гермиону за руку и дергает слишком сильно. — Мерлин, прости… почти оторвала. Гермиона издает смешок и придвигается ближе, щекой прижимаясь к Рону и обнимая его за спину. Он отпускает свою маму и обнимает Гермиону за плечи. Молли двигается и Гермиона чувствует руку у себя на шее, которая притягивает ее еще ближе. Гарри отпускает ее руку, его нога касается ее, когда он наклоняется в пространство между Гермионой и Молли. В момент, когда Гарри кладет руку ей на спину и прижимается лбом к ее лбу и лбу Рона, она сразу же разражается слезами. Унизительными слезами. Громкими сопливыми слезами. Очки Гарри трещат рядом с ее лицом, он странно смеется, словно плачет, но пытается это скрыть. Открывая глаза, она видит, что он улыбается, потому начинает смеяться, следом Рон и Молли. Одновременно и смеются, и плачут. Это глупо, потому что она счастлива, ей грустно, и, возможно, она немного сошла с ума. Сошла с ума достаточно для того, чтобы поверить, что, в конце концов, с ними все будет хорошо. День: 1477; Час: 7 Проходя мимо, Драко кивает и почти на нее не смотрит, Тонкс широко улыбается, и ее волосы становятся яркого оттенка. Гермиона тоже улыбается, пожимая ее руку в ответ на приветствие. Они виделись очень давно, но ни одна из них ничего не могла с этим поделать. Последний раз она видела Драко вечером в ванной. Он оставил ей засос на плече и медленно удалился по коридору в свою комнату. Она долго смотрела в пустоту, затем выключила воду, прибралась и присоединилась к молодой девушке в спальне без кроватей. В этой комнате совсем ничего не было, кроме бесхозных одеял; Гермиона долго смотрела в потолок, думая о слишком многих вещах. Когда она проснулась на следующий день, ее подушка пахла средством для бритья, а Малфой к этому моменту уже покинул дом. Она знает, что он ведет себя так, когда в чем-то не уверен. Может быть, из-за того, что Рон и Гарри вернулись, и он думает, что он больше ей не нужен. Хотя, ее нападение на него в ванной должно было убедить его в обратном. Возможно, он все еще зол на нее за то, что отправилась на ту миссию с Гарри, или еще за сколько угодно вещей, о которых она не знает. Она переживает из-за этого, как, впрочем, и всегда. Ее бесит, когда он таким становится. Иногда она думает, что она мазохистка, но не знает, сможет ли остановиться без его помощи. То, как она себя с ним чувствует, то, как она теряет себя рядом с ним, стоит того, чтобы натыкаться на каменную стену, которой он становится за дверьми спальни. К тому же, Гермионе Грейнджер всегда нравились загадки, и она обманет себя, если не признает, что переживает за Драко. Она даже может признать, что нуждается в нем, совсем чуть-чуть. Даже если доводит ее до бешенства, если он полный прид… — Ты их возглавляешь? Гермиона поднимает глаза на высокого, неприветливого мужчину, которого не знает. — Да. Люпин попросил ее привести группу новичков, чтобы они понаблюдали за допросом, увидели разные тактики и научились их использовать. Гермиона никогда никого не допрашивала, но это не значит, что она ничего об этом не знает. Она читала, слышала, и помнит, как видела один из допросов в самом начале. Тогда допрашивали Драко, и ей приходится потрясти головой, чтобы избавиться от воспоминания. По ощущениям прошла вечность с тех пор, когда она была другим человеком, а он — ничтожным предателем. — Да или нет? — Да. — Тогда заводи. Уже началось. День: 1478; Час: 8 Движения Рона угловаты; создается впечатление, словно в его позвоночнике слишком много костей, не позволяющих надеть кроссовки, не показавшись при этом неуклюжим. Он был таким в детстве, словно не знал, что делать со своими слишком длинными конечностями. Потом он прошел через пубертатный период, вытянулся и стал собой, все прошло. Не то чтобы Рон когда-то был грациозным, но он полностью контролировал свое тело и силу в нем. Только если не был голоден — в таких случаях происходило страшное. Она думает, что это из-за обезболивающих или из-за нахождения в одном положении долгое время, когда… он исчез. Она почти наклоняется, чтобы ему помочь, но знает, что если сделает это, он разозлится. Это единственное, что он так и не научился контролировать. — Ты же знаешь, тебе не обязательно возвращаться, — говорит Гермиона так мягко, словно шепчет. — Я больше не могу лежать без дела, — угрюмо отвечает он, зашнуровываясь. — Упрямый, как большинство наших, — губы Артура кривятся в подобие улыбки, он прижимает Молли ближе к себе, она продолжает теребить пальцы. Артура самого недавно выпустили из больницы. Смесь из проклятия Круциатус и вестей о сыне отключили его тело и разум. Ущерб, нанесенный проклятьем, был практически необратим, но как только они вылечили его тело, вернулся и его разум. Семья в нем нуждалась, они были для него самым важным на свете. Она навещала его однажды, не двигаясь так же, как неподвижно лежало его тело со стеклянными глазами. Через пятнадцать минут он начал сильно трястись как в эпилептическом припадке. «Ущерб от заклятия», — сказал ей целитель и вытолкнул за дверь. — «Так случается всякий раз, когда он изо всех сил пытается двигаться. Мы хотя бы знаем, что он еще с нами». А потом целитесь улыбнулся, будто внезапно все стало хорошо. Тремор будет иногда о себе напоминать, но это не остановит Артура от возвращения на войну. Никого из них ничего не остановит, потому что они просто не знают, что делать, кроме как продолжать сражаться. Кроме Джорджа. После Кладбища Гермиона его даже не видела. Она думает, что часть его души ушла вместе с Фредом, и, хотя никто, кто его знал, больше не будет прежним, она боится, что Джордж никогда не вынырнет из тьмы, которая заполнила пустоту внутри него. Иногда она забывает не думать об этом, она чувствует это, как лезвие, которое изрезает все внутри. Жжение в животе и острая боль в груди, из-за которых она физически не может двигаться. Она знает, что скучает по ушедшим, и что ей жаль. Она винит себя за то, что жива, а они — нет, что не смогла их спасти. Иногда она лежит в темноте и жалеет, что не мертва. И это не тот случай, когда она хочет себя убить, она просто шепчет им: «Вернешься, если я уйду? Мне плохо здесь без тебя». И если бы она могла, она бы отдала свою жизнь, чтобы вернулись и жили они. Она понимает, что и в этом случае они не будут вместе, но хотя бы она будет знать, что они живы, и, возможно, счастливы. А потом чувствует себя эгоисткой, будто она недостаточно благодарна. Она хочет выиграть войну для них, она обязана совершать великие дела сейчас. Она должна сделать так, чтобы все было не зря. Она не даст пропасть их жертве зря. Если допустит, то все окажется напрасным. Они все умерли впустую. Она думает: «Сегодня я пойду гулять, я буду улыбаться. Сделаю что-то, чего никогда не делала. Я буду смеяться, любить, буду жить и буду счастлива. Потому что я жива». Но иногда она забывает, потому что скучает, и бывают дни, когда ее переполняют чувства вины и скорби. Иногда Драко ставит сахарницу на холодильник так далеко, что она не может достать ее, и это злит. Она злится, когда слишком много потеет, ударяет мизинец на ноге, или когда Гарри утром смеется над ее волосами. Она злится из-за вещей, которые неважны, и она забывает быть счастливой и благодарной. Она винит себя в том числе и за это. — Куда мы отправляемся? — спрашивает Рон, поднимаясь на ноги. — Малфой мэнор, — отвечает Гарри и смеется, когда лицо Рона кривится. — С какого рожна мы туда идем? — Новый штаб, дружище. Когда они выходят из комнаты, Джинни обнимает Гермиону за плечи, Гермиона обнимает ее в ответ. Рон корчит лицо и смеется, словно Гермиона немного странная, хотя дело в Джинни. Между тем, Гермиона видит ее насквозь. То, как она прикусывает губы, или как сжимает руки Гермионы настолько сильно, что запястья трещат. Они вдвоем смеются, и на секунду Гермиона перестает чувствовать вину. День: 1479; Час: 11 — Они безжалостны, — выдыхает Гермиона, вытирая пот со лба. — Они безумны. Жаждут крови. Никогда не видел, чтобы они так дрались. Словно их ничто не сдерживает, — тяжело выдыхает Гарольд, прижавшись к стене рядом с ней. Обычно Пожиратели смерти в битвах не торопятся, сражаясь с той же самоуверенностью и чувством превосходства, с которыми ведут свою жизнь. Сейчас же, они живы только из-за того, как они далеко от стремительно пребывающих новых партий в черных капюшонах. Если бы расстояние до укрытия было хоть немного длиннее, они бы погибли еще полчаса назад. — Сегодня мы не берем пленных. Если можете, стреляйте на поражение, — говорит им и остальной команде аврор, который их возглавляет, и подает сигнал снова выходить. Они выступают единым строем, голоса сливаются в неудержимую и громкую Аваду Кедавру, к которой примешивается несколько Оглущающих заклинаний, а потом снова прячутся за углом. Они поворачиваются, бегут к другой стороне здания, чтобы повторить процесс, пока не уничтожают всех противников. День: 1481; Час: 12 Она направляется к переулку, из которого вышла. Крепко сжимая рукой в кармане противозачаточные средства, пытаясь понять, почему просто не использовала зелье для контрацепции. Она почти добирается до пункта назначения, когда кто-то врезается ей в плечо. Ее глаза расширяются от удивления, она лезет рукой за палочкой, когда поднимает глаза на парня, примерно ее возраста, который хватает ее за плечи и смеется над чем-то, что сказал его друг. — Прости, — он широко улыбается, убеждается в том, что она твердо стоит на ногах, и опускает руки. Она с трудом кивает, они с другом удаляются, все еще смеясь над чем-то. Она отпускает палочку. В нее почти врезается какая-то женщина, слишком занятая мужчиной, который держит ту за руку. Мимо проезжают машины, из магазина за спиной доносится музыка, где-то смеются сотни голосов, которые становятся все громче и громче, затопляя ее слух. Ее тело почему-то одеревенело. Она садится на скамейку и ждет автобус, в который не сядет. День: 1483; Час: 18 Она продолжает задыхаться, когда он скатывается с нее к краю кровати и садится. Он наклоняется, чтобы поднять с пола штаны, и приподнимается ровно настолько, чтобы суметь натянуть их на упругую задницу. Он рукой убирает с раскрасневшегося лица мокрые от пота пряди, и снова смотрит на нее. К своему удивлению она признает, что в последний раз они очень давно не пытались вот так быстро сбежать из постели. Произошедшее в ванной почти не считается, сейчас другое. Даже если им куда-то было нужно, или они просто заканчивали, они не разбегались так быстро. Всегда несколько минут уходило на то, чтобы остыть и выровнять дыхание, а потом они медленно вылезали из постели. Он встает, хватает рубашку, надевает. Бляшка от ремня брякает, когда он поднимает его у двери. Драко коротко ей кивает и выходит. День: 1486; Час: 6 На два дня она остается в Норе, а когда уезжает, понимает, что не получается покинуть ее так быстро, как хотелось бы. Нора всегда была местом шутовства и болтовни, поэтому она не в состоянии вынести молчаливую скорбь, которая теперь омрачает стены. Она чувствует вину за свою жизнерадостность, и она здесь не останется, чтобы не достигнуть дна. День: 1489; Час: 12 Три дня ничего не происходит. Никаких нападений, никаких пленников и никаких находок. Никто не знает, стоит ли им беспокоиться, или уже пора начинать надеяться, что в этот раз войне конец. День: 1490; Час: 13 Она уже сняла куртку и ботинки, когда слышит скрипение пола. Драко наблюдает за ней из темного коридора, а она игнорирует внезапный скачок сердца при виде его. Прошло несколько дней, но она напоминает себе о последнем разе, когда они были вместе, об этом отвратительном чувстве, когда он не мог на нее смотреть. Она не может прочитать выражение его лица, но его походка говорит ей — что-то не так. Она слишком медленная, вымерен каждый шаг. — Ты в порядке? — она решает быть милой, даже несмотря на то, что немного на него злится. Она не понимает, почему их внезапно откинуло так далеко назад, и это неприятно. Он должен быть ее спасением. Он должен быть тем, кто остановит все негативные эмоции, которые она уже больше не может выносить. И это не должно причинять боль. Он заходит в комнату, она едва сдерживает вздох. Он зол, его тело дрожит как резинка, срывающаяся, когда ты сильно ее натягиваешь. Она может лопнуть или выдержать, но нет никакого способа узнать наверняка. Единственное, в чем она уверена, она не хочет с этим разбираться. Весь день она провела в качестве посыльной, ей приходилось перемещаться туда и обратно между разными локациями, доставляя посылки, в которые ей запрещено было заглядывать. Для любопытных это равняется пытке. Она привыкла к тому, что не знает большую часть происходящего, но не открыть ничего, когда ты одна и никто не может этого увидеть — вот настоящее испытание. — Хорошо, — ответ звучит больше как рык, а не слово. Она снимает кобуру, не уверенная, как себя вести, когда он перед ней. Мгновение он смотрит на нее потемневшими глазами, а затем рукой хватает ее за пучок на голове. Она вздрагивает, когда он сжимает его в кулак, сильнее стягивая волосы, и, недолго думая, поворачивает ее голову. Она понимает только, что чувствует себя нелепо, и злится, и в замешательстве. Поэтому, когда он наклоняется, она отворачивает голову. Впервые она отказывается от его поцелуя, все его тело каменеет. Его губы рядом с ее щекой, и он, похоже, задерживает дыхание, потому что она не чувствует его на коже. В ее голове проносятся несколько разных мыслей, и она застревает между сожалением и твердой решимостью. Может, в качестве небольшой мести ей стоит поцеловать его в шею и не дать ему целовать себя в губы, как он однажды сделал. А может, он сейчас уйдет еще более разозленными, или их отношения настолько хрупкие, что это последний раз, когда он окажется так близко. Что-то его сильно волновало с тех самых пор, как она вернулась с того задания, а она отвергает его сейчас в единственном по-настоящему уязвимом состоянии, в котором он открывается перед ней. Может быть, он подумает, что с нее довольно. Или что это из-за Гарри и Рона. Или решит, что оно того не стоит и полностью отгородится от нее. Но она не может бояться всего этого. Потому что она Гермиона Грейнджер, она смелая, она делает то, что необходимо, и она должна быть счастлива. Она должна быть счастлива, поэтому она отказывается чувствовать вину. Ее сердце колотится так сильно, что он может его услышать, и она чувствует себя такой же оцепеневшей, как и он. Существуют десятки последствий и исходов, каждый из которых сводит ее с ума. Поэтому она произносит одно из них, пока не передумала, и он не ушел. — Я не военная шлюха. Она смотрит на стену, гадая, почему сказала именно это. Идиотское определение, которое слышала в миллионах разговоров с людьми, которых даже не помнит, о Симусе и Лаванде, о людях, которые спят с кем попало, и кого потом обвиняют в отсутствии моральных принципов на войне. И почему она сказала именно это? Ее пульс набирает скорость, лицо краснеет, она абсолютно уверена, что сердечный приступ настигнет в любую секунду. Он отпускает ее волосы, дыхание касается ее лица, и она знает, что он собирается уйти. — Нет, — он качает головой и остается. — И… я не такая. Не та, кто спит с разными людьми подряд. И… о боже, ты… ты знаешь, что я люблю рутину. Мою рутину. Я привыкаю к вещам. И вдруг ни с того, ни с сего, все как в начале. Мне кажется, ты злишься, хоть я и не знаю почему. Что нормально. Но теперь ты меня игнорируешь, не смотришь на меня, и ты… боже, из-за этого я чувствую себя… ты делаешь это так, словно все в порядке. Но все как бы не совсем в порядке… В смысле, мне бы хотелось какого-то… Короче, если тебя что-то волнует, я хочу об этом знать. Вот, что я имею в виду. Только это. Она моргает, поскольку боится, что из-за ее пристального взгляда на стену глаза начнут слезиться, а она не позволит ему считать ее эмоциональной. Достаточно того, что она так сильно краснеет, словно сейчас загорится, и что ее руки дрожат. Она не может поверить, что сейчас это протараторила, ему, когда он перед ней, слушает и смотрит на нее. Твою ж мать, она реально это сейчас сделала? Бросилась на амбразуру, словно это лучшее развлечение, какое только можно придумать? В какой-то момент ее глупой речи он выпускает ее из рук и выпрямляется. Правда, не уходит, и Гермиона по-прежнему видит его глаза. Она уверена, еще миг — и он рассмеется над ней. Вероятно, он смотрит на нее безумным взглядом, потому что собирается задать вопросы, на которые она не сможет дать ответы. — Грейнджер, чего ты от меня хочешь? Вот как этот вопрос. Блядь, черт, дерьмо, прямо как этот. — Я просто хотела знать, из-за чего ты злишься. Потому что она и так слишком много выдала, почти показала, что он для нее больше, чем любовник, случайный… перепих. Они никогда не возлагали надежды, что не будут спать с кем-либо еще. Не должно было быть эмоций. Все их построенные на гормонах отношения должны были быть удобными, безэмоциональными. Безусловно, она считает его другом, иногда ей даже кажется, что он считает также, но в действительности им должно быть безразлично. Перестань они заниматься сексом завтра, никто не должен расстроиться из-за этого. И уж тем более не из-за того, что кто-то отказался спать рядом. — Я злюсь. — Ох. — Не на тебя, — и затем он выдает нескладные звуки, как будто не хочет говорить больше. Возможно, потому что все еще на нее злится. Должен. Просто на данный момент предмет его ярости не она. — Ох. Сейчас она вообще ничего не понимает, поднимает на него глаза, когда он выдыхает через нос и отклоняется назад. Он все еще натянут как резинка, но сейчас это что-то другое. Может быть, он тоже ничего не понимает. Он задумчиво прикусывает губу и разминает шею. — А что если я военная шлюха? Она, не веря, смотрит на него, удивленная тем, что внутри зарождается смех. Он случайно вырывается на выдохе, что заставляет Драко взглянуть на нее. При виде его серых глаз сердце вытворяет что-то сумасшедшее. «Ну вот и все», — думает она. Еще пара секунд, ее рука онемеет, и она примет всю эту боль, и будет полностью повержена. «Что случилось?» — вот, что люди спросят. «Да просто Драко Малфой спросил, а что если он военная шлюха. Она не поняла. Он посмотрел на нее и — бам! Взглядом убивают.» У нее начинается истерика, она прекрасно это знает, но ничего не может с этим поделать. — Ну, я на самом деле дума… Отсутствующее выражение его лица исчезает, Драко хмурится, сдвигая брови. Ей хочется разгладить пальцем морщинки на его лбу, и кажется, что она слишком тяжело дышит. — Думала, что я шлюха? — Ну… что-то типа Лаванды, — ей не хочется этого произносить. — Довожу до твоего сведения, что я… — он замолкает, пытаясь найти подходящее выражение. – …трахал только пятерых. Это гораздо меньше, чем она думала. Она пытается понять, пауза перед словом «трахал» означает, что он не включил в это понятие оральный секс? — Ну а я спала только с тобой. После этих слов он перестает хмуриться, на его лице появляется некая нечитаемая эмоция. — Я знаю. — Хорошо, — говорит она, через секунду добавляя: — Прости. Его губы дергаются, и почему-то она находит это более тревожным знаком, чем пустой взгляд. — Не могу поверить, что ты считала меня шлюхой. Она еще больше краснеет, издавая звук отвращения. — Ну не то, чтобы я прям думала: «О, Драко Малфой шлюха». Мне просто казалось… что ты более привычен к этому. Хотя бы больше меня, что, конечно, ни о чем не говорит, потому что и так понятно… Она замолкает, желая прекратить нервную болтовню, пока не наговорила лишнего. Пока не сказала что-нибудь глупое, снова. Она пытается понять, почему его так оскорбило то, что она считала его шлюхой, когда минутой ранее сам спрашивал об этом. Может быть, он имел в виду отсутствие эмоций, и вопрос звучал как «что если мне нужен только секс?». Если это так, то она сейчас взяла и выдала слишком многое, когда сама говорила, что не шлюха. Но именно об этом она и говорила. Она практически прокричала: «В какой-то степени я эмоционально привязана к тебе, к этому». Он не сбежал через ближайшую дверь. Она не понимает почему. Неужели он уже знал? Она выдала себя в момент, когда уходила на задание и думала, что больше никогда его не увидит? Он как-то узнал, что она рядом с ним не потому что он просто какой-то человек, не потому что думала, что может умереть, а он был лишь парнем, который помогал ей забыться, приятно провести время, и оставаться живой? Видит ли он ее насквозь и понимает ли, что она сделала это из-за него. Может быть, поэтому он перестал оставаться. Он понял, что они слишком сблизились, и не хотел, чтобы она начала чувствовать. Хотя и не перестал заниматься с ней сексом. Она не понимает, что все это значит. — Ты слишком много думаешь. Половина твоих проблем из-за этого. Она бы хотела сказать ему, что виноват в этом только он, потому что никогда не отвечает на ее вопросы. Но не хочет в это углубляться, не когда он здесь, а она не понимает, какие из тем безопасно затрагивать. Она переводит тему на единственный вопрос, который ему нравится. — Я хотела спросить раньше… Его брови ползут вверх, он качается с пятки на носок, а она понимает, что знает его. Знает достаточно, чтобы понять, что сейчас он точно ее не поцелует, только если она. Что Гермиона и делает, поднимаясь на носочки. Она очень боится, что он ее оттолкнет, потому что она его испытывает или из-за того, что сказала ранее. Он ждет несколько секунд, может быть, чтобы дать ей понять, каково это, и отвечает на поцелуй. Она проводит ладонями по его рукам, пальцами цепляясь за кобуру на плечах, и хватается за них, чтобы притянуть его ближе. Он сжимает руки вокруг ее бедра, скользит вверх, а затем запускает руку между их телами, доставая сначала свою, а после и ее палочки. Засовывает их в карман, и она опускает руки, обнимая его. — Это лучше не терять. Он пальцами скользит по ее челюсти, прежде чем обхватить затылок. — Постараюсь, — бормочет он и притягивает ее для поцелуя — его губы теплые и сухие, — и тянет ее в коридор. День: 1491; Час: 1 Она отказывается думать об этом, думать о нем. Ей не хочется вспоминать их разговор или то, что они сказали, что он спросил, что это могло значить. Ответов она не знает, и не узнает, пока снова не спросит. Она понимает, что значит быть на волоске, и ей это не нравится. Но она знает точно, что сейчас не спит, в его постели. Ее рука на его плече онемела из-за нескольких часов сна. Она знает, что несмотря на сказанное вчера, не смотря на то, что не поняла его вчера, что-то заставило его не сбежать снова. Когда у нее с Драко это случилось впервые, она пообещала себе отпустить, когда придет время. Сейчас она так и планирует сделать, даже, можно сказать, должна. В ее жизни нет места сомнению, но она не готова все сейчас закончить. По крайней мере, пока. Он сказал ей, что ее размышления — часть проблемы. Поэтому она решает не думать, и думает, что не думать о том, чтобы не думать — нормально. Отлично. День: 1492; Час: 11 — Боже мой, боже мой, боже мой, — женщина так быстро кричит, что слова перерастают в вопль. Ее глаза плотно зажмурены, руки прижаты к ушам, будто благодаря этому все прекратится. Гермиона прижимается спиной к стене справа от нее, быстро дышит, рядом с нею в линию встают еще два аврора. Самый молодой из них, Донни, кривится из-за ноги, кровь смотрится почти черной на бетонном полу. Когда все разделились, они последовали за ней, как за лидером, и она чувствует, что ответственность забивает вены, как и кровь Донни заполняет трещины в бетоне. Крики женщины блокируют все остальные звуки, пока та не замолкает, переводя дыхание. Гермиона отрывает ее руку от уха. — Тебе нужно бежать. Видишь здание с горгульями впереди? — Что? Паника, плотная и неприглядная. — Беги, — кричит Гермиона, выбрасывая руку вперед. Шатаясь на каблуках, женщина срывается с места, оставляя портфель брошенным. Гермиона вытирает пот со лба, пока тот не затек в глаза, она легкими чувствует плотный горячий летний воздух. Она двигается к краю здания, заглядывает за угол и замечает кого-то бьющегося в конвульсиях на земле, но ни одного Пожирателя. Так было с момента их прибытия. Она так и не увидела ни одного Пожирателя смерти, хотя из-за цветов, которыми окрашивается небо, и Темной метки в облаках она знает, что они где-то рядом. Возможно, они на крышах, и Люпин с ней соглашается, отправляя половину команды на крышу через здание, поскольку установлены антиаппарационные чары. Остальные разделяются, распределяясь по местности, которая на вид кажется пустой, уклоняясь от лучей проклятий, возникающих из ниоткуда. Им также приходится уворачиваться от выстрелов дюжины магглов, которые со стеклянными глазами палят во все, что двигается. По состоянию их одежды и по грязной коже она догадывается, что до атаки те были пленниками. Сейчас она слышит выстрелы только из двух пистолетов, крики затихают, когда большинство магглов оглушено. Позже они попадут к команде, которая стирает воспоминания, и проживут остаток жизни, не зная, что произошло на самом деле. Тем нескольким, кому удастся сбежать, никогда никто не поверит, потому что будут те, другие, которые тоже там были и не видели всех этих сумасшествий. Скорее всего, им скажут, что находящиеся под Империо магглы сбежали и стали убийцами в то время, как их семьи ждали их возвращения, не зная живы они или нет. Семьи погибших еще больше будут винить невиновных людей. Газеты расскажут, что убийцы обезврежены, но премьер-министр втайне вмешается и изолирует их, чтобы они никогда снова не вспомнили мир или тех, кого любили. Вот ее враг. Этот расползающийся вирус разрушения, который ломает судьбы людей, никогда не узнающих, во имя чего это произошло. Магглы, обычные люди в мире, растерянные, напуганные, страдающие, у которых нет даже шанса защититься или хотя бы узнать, что их ждет. Разбитые семьи, темнота Норы, надгробные камни, шрамы, все пробелы в их жизнях, которые больше никогда не будут заполнены. Вот ее враг. Несколько людей все еще бегают взад-вперед, застрявшие в попытках избежать «фейерверков» и пуль. Другие прячутся под брошенными автомобилями, Гермиона проходит мимо женщины, которая склонила голову и сложила руки на руль. Кричат в основном те, в кого попали проклятия, чары или пули. По улицам эхом разносится смех, грохочущий над потоком боли. Визжит метал, рассыпается в крошку кирпич, бьется стекло и трещит огонь. Она насчитывает двадцать четыре тела — двадцать два маггла и два аврора. У магглов почти нет шансов. Они обязаны были их защитить, но пришли слишком поздно и слишком долго искали Пожирателей смерти. Ботинки Гермионы выпачканы их кровью, и за это она тоже чувствует вину. Во время войны она открыла для себя, что никто никогда не бывает достаточно хорош, она выучила этот урок самым суровым способом.