The Fallout

День: 1501; Час: 17 Гермиона чувствует, как девушка ртом прижимается к ее ладони в тот момент, когда она зажимает его рукой; ее голос скорее похож на шипение, чем на что-либо успокаивающее. — Ш-ш! Я не наврежу тебе. Не шевелись и молчи. Она аппарировала в неверную часть центра города, оказавшись где-то через двадцать магазинов от места назначения, поэтому все равно слышит крики. У них не оказалось портключей до локации, когда их вызывали в качестве подкрепления, поэтому потребовалось потратить не имеющееся у них время, отправившись по каминной сети в Министерство, и найти сотрудника, который мог бы привести их на место. Гермиона аппарировала первой и, узнав, что министерский клерк перенесет остальных в нужное место, осталась сама по себе. Проходя мимо торгового центра, Гермиона замечает молодую девушку в небольшом переулке между двумя строениями, лениво идущую к магазину одежды. За три шага до основной дороги и линии огня, Гермиона хватает ее за руку, пытаясь понять, глухая ли она или может слышать. Возможно, это свойственно четырнадцатилеткам, полным равнодушия и ощущения бессмертия. У Гермионы не было возможности в полной мере прочувствовать этот возраст, но она помнит ощущение, будто проблемы мира никогда тебя не коснутся. Девушка поднимает дрожащую руку, указывая на что-то впереди. Гермиона нацеливает палочку в этом направлении, отступает на два шага назад, выискивая, что же увидела девушка, когда палочка вырывается из ее рук. Гермиона замирает, зрение неожиданно затуманивается, как будто кто-то врезал локтем в живот. Она закашливается на выдохе, на секунду ослабляя хватку, но девушке этого достаточно, чтобы вырваться. Удивление Гермионы быстро сменяется гневом, когда она бросается за беглянкой, которая сжимает палочку и усмехается. — Я же сказа... Дерьмо. Улыбка девушки такая же, как у Пожирателя смерти, который выходит из тени переулка — осознание и страх взрываются в груди Гермионы. Как она его не заметила? Как позволила себе так отвлечься на девушку, словно какой-то неосмотрительный новичок. Гермиона бросается на девушку, но успевает лишь схватить ее за рукав, материал разрывается под хваткой, когда та отталкивает Гермиону. Грейнджер выплевывает проклятия, без палочки ей конец. — Не прикасайся ко мне, грязнокровка! Мне и так придется сжечь всю одежду и оттереть лицо! — Предлагаю сделать, как она говорит. — Пожиратель размахивает палочкой, как будто она ее еще не замечает. Посреди фразы его голос ломается, и Гермиона оценивает гладкость его лица и невысокий рост, по сравнению с девушкой, которая теперь стоит рядом с ним. Он не старше семнадцати. Фантастика. Все на другой стороне города, она без палочки и застряла в переулке с двумя схватившими ее подростками. Единственная реальная надежда — отвлечь, надеясь, что они не смогут нанести слишком много вреда, а затем атаковать маггловскими способами, пока не вернет палочку. Или бежать, если ничего другого не останется. Страх скручивает желудок узлом, сердце замирает, адреналин пульсирует по конечностям. Она ожидает головокружения от паники, но этого не происходит. Наоборот, ее чувства обострены, все ясно и четко. Она осознает каждое их движение; на мгновение девушка выглядит встревоженной, пока не вспоминает, что именно они с палочками. — Поверить не могу, что это сработало, — она смеется, протягивая палочку парню, и Гермиона хочет ударить ее по лицу. Она тоже не может поверить, что это сработало. Как можно быть такой глупой? Она сталкивалась с сотнями обученных Пожирателей за десятилетия магического обучения и заговоров, и лишь этому новичку удалось до нее добраться, оглушить со спины. Теперь он ранен и нервничает. И вот она, с многолетним жестким опытом, загнана в угол детьми. Определенно, она всего на несколько лет старше этого Пожирателя, но война превратила их в животных — каждый их прожитый год приравнивается к нескольким. — Ты знала, что они зайдут сзади! — Девушка с гордостью выпрямляется и рычит на Гермиону. — Грязнокровки тупы. Или ты предательница крови? Я пока не решила, кто хуже. Поняв, что они не знают ее, Гермиона пытается придумать, что сказать. — Нечего сказать, мразь? Тогда я заставлю тебя кричать. А знаешь что... Круцио! Какое-то мгновение Гермиона надеется, что проклятие не сработает, поэтому пытается увернуться, пока оно не поражает ее. Спина изгибается от пронзительной боли, дикой, как огонь, и более жестокой, чем худшее из воспоминаний. Она дергается назад, как будто это хоть как-то поможет, и кричит сквозь сжатые губы. Темная боль, подобная черному облаку, пронизывает все ее тело и кажется, что оно тянет, рвет, ломает и разрезает все, к чему прикасается. Кажется, что она навсегда оказалась в ловушке мрачного и мучительного мира, прежде чем заклятие, наконец, ослабевает, волнами пульсируя в теле. Она чувствует свои дыхание и пульс в ушах, по всему телу проносятся спазмы потрясения и ворчание боли. Затем она слышит смех. — Если кто-нибудь появится, мы не сможем к ним подкрасться. — Да какая разница, — говорит новый довольный голос. — Большая. Нас всего трое, так что если их много... — Мы все еще можем... — Он сказал не шуметь, тогда у нас сохранится преимущество в тылу. — Пусть замолчит. — Блядь, а как же веселье? — Так... что будешь с ней делать? — Нужно обдумать варианты. — Расчленить, достать вну… — Прибереги на потом. Гермиона медленно сжимает кулаки, скручивая пальцы на ногах и пытаясь восстановить подвижность сквозь исчезающую боль. Она думает, что, возможно, должна притвориться мертвой, пока они не вернулись, а затем попытаться одолеть одного из них. Тем не менее, она не сомневается, что они смотрят, как она шевелится и дышит, и видят ее насквозь. Так что, она переворачивается и, содрогаясь всем телом, заставляет себя подняться на ноги. Она покачивается, сжимает челюсти, напрягает ноющие мышцы. Перед ней стоят трое, двое из которых Пожиратели смерти, и снисходительно смеются. — Маленький боец. — Верни палочку, и я покажу тебе бойца, — выплевывает Гермиона, хватаясь за свой гнев и не отпуская. — Как думаешь, разве мы глупы, как грязнокровки? — девушка насмешливо ухмыляется. — Думаю, ты знаешь, что слабее грязнокровки. Почему же еще тебе бояться вернуть мне палочку, когда вас трое против одной? Она разорвала бы их на части. Ей просто нужно найти способ выиграть преимущество. — Ты бля... — Дерзкая… — шипит девушка, но ее обрывает яростный рык: — Круцио! Боль возвращается, и это все, что она знает. Мир безмолвен, за исключением пронзительного звона в ушах, когда чувства притупляются, чтобы справиться с болью. Ее единственная мысль о том, насколько разрушенной она себя чувствует — как будто не существует больше ничего, о чем можно было бы подумать. Боль только начинает утихать, как вдруг возвращается в полную силу, ее тело яростно изгибается, прежде чем сознание охватывают бескрайние черноты. Возможно, она умирает, и если это так, ей все равно. Если смерть прекратит боль, она готова ее принять. Как бы долго ни длилась пытка, она отнимает у нее все, затуманивает разум до тех пор, пока смерть не становится лучшим выбором. Спустя несколько мгновений после того, как пытка превращается в пульсацию, боль возвращается, пронзая ее изо всех сил. Гермиона открывает глаза, сбрасывая туман агонии и слез, дыхание перехватывает от израненных хрипов в горле. Конвульсии замедляются до дрожи, чувства возвращаются, и она видит лицо в маске. Это первый Пожиратель, он обнажает зубы, хватаясь за ее рубашку и дергая вверх. Гермиона поднимает руку для удара, но ее вес оказывается слишком тяжелым, она теряет контроль, поэтому едва ли касается запястьем его виска. Адреналин помогает побороть ненасытную боль внутри, когда он применяет Разрезающее заклятие к ее голове, и она кулаком более уверенно ударяет его в лицо. — Гермиона! — орет кто-то, надрывая горло, и прямо перед выпадением из реальности она не сомневается, что голос принадлежит Гарри. Куда бы Пожиратель с ней ни аппарировал, там темно, и Гермиона знает, что будет дальше. Тюремная камера, пытки, в итоге — смерть. Голос Грюма криком проносится в голове, напоминая ей никогда не позволять забирать ее оттуда, где она была обнаружена. Если же так получилось, нужно сделать все возможное, чтобы сбежать прежде, чем тебя посадят под замок. Как только тебя запрут, не останется почти ни единого шанса. «Ни единого шанса, ни единого шанса, ни единого шанса». Он отобрал у нее палочку, но если бы она смогла ее вернуть, то лишила бы его собственной палочки. Если бы от его палочки не было никакого толку, она бы сломала ее, а после и его самого следом. Она будет сражаться до кровавых мозолей, до смертельной усталости, до самой смерти, пока уже не сможет ничего поделать. Он дергает Гермиону вперед, когда она шарахается назад, выбрасывает руку с зажатым кулаком и чувствует, как его зубы царапают сустав среднего пальца. Боль поражает костяшки, распространяется до локтя, и он издает удушающий тяжелый вопль; она ощущает на коже его горячее дыхание. Он ударяет ее в скулу основанием ладони, заставляя голову откинуться назад, когда она наступает ему на ногу. Она вскидывает колено, пытаясь ударить его хоть куда, и хватает его за горло через мгновение после того, как он хватает ее. Он ворчит начало заклинания, но она отталкивает его руку, ногтями царапая кожу на шее. Мгновение спустя рука снова сжимает ее горло, и на этот раз она хватается за палочку, порыв его магии превращается в тошноту в животе. Она не может дышать от давления его пальцев, усиливающего головокружение от адреналина, она может лишь надеяться, что ее хватка на шее достаточна для предотвращения новых заклинаний. Проклятия, которые она получала раньше, истощили ее, сделав мышцы тяжелыми и напряженными. Все тело дрожит, когда она пытается направить на него его же палочку, и он отталкивает Гермиону в стену, несмотря на все ее попытки не сдвинуться с места. Выживание, выживание... она чувствует, как палочка выскальзывает из его хватки, прежде чем он отрывает от нее руку. Кулаком он бьет Гермиону в висок, отбрасывая ее голову в сторону, ударяя челюстью о стену. Отсутствие воздуха грозит потерей сознания, но паника, накатывающая при понимании, что это ее последний шанс, дарит энергию быстро вскинуть колено и схватить его за запястье прежде, чем он успевает произнести заклинание. Он отстраняется, Гермиона чувствует, как мышцы его шеи сокращаются под ее захватом, когда он убирает руку с ее горла. Она резко и глубоко вздыхает, продолжая задыхаться и кашлять, когда он сбрасывает ее руку. Она изгибает пальцы, ногтями вспарывая его кожу, пинает его ногой. — Ступефай! Она на автомате пригибается, красный луч врезается в стену возле ее плеча. Ей требуется мгновение, чтобы понять — заклинание не от Пожирателя, что перед ней, его выпустил кто-то другой. Она выбрасывает вперед руку с зажатым кулаком, ударяя парня прямо в живот. Чувствует, как он дергает ее за волосы, вырывая часть из них, и она валится на пол. Гермиона ударяет ногой, попадая по его коленной чашечке, и Смертельное проклятие облаком зеленого дыма разбивается о потолок. Он бросил Аваду в том же направлении, откуда прозвучал Ступефай, а это означает, что она больше не одна. Штукатурка обрушивается пыльными кусками, и он сгибается, падает на нее сверху, и еще один зеленый луч попадает в стену в том месте, где находилась его грудь. У Гермионы нет времени думать о том, как она спасла ему жизнь, пока еще одно Смертельное проклятие не ударяет о стену на расстоянии нескольких сантиметров от ее носа — она кричит. Ударяет парня по голове, когда он снова начинает ее душить, и тянется, чтобы схватить его вытянутую руку, когда он посылает еще одно Смертельное проклятие в сторону того, кто, как она надеется, является сторонником Света. Спустя секунду он безвольно обмякает, голова падает и ударяется о ее челюсть, и свечение прогоняет тень, в которой они находятся. Мгновение она ничего не видит, только моргает, замечая на лестнице туманные образы Люпина и Драко. Малфой замирает на слоге «Кед» второго слова в Проклятье, странная тишина наполняет ее голову. Гермиона сталкивает с себя Пожирателя смерти, в шоке глядя на них обоих, его тело одновременно мягкое и окаменевшее. Ее тело дрожит, болит и дергается случайным образом. Но сейчас она не может об этом думать или поддаваться чувствам, поэтому цепляется за бушующий адреналин. Гормон обеспечивает ошеломляющий эффект, который, как она знает, скоро исчезнет, так что нужно успеть все доделать. — Грей... Какого хера ты не назвала свое имя? — выплевывает Драко, выбирая для себя самый важный вопрос из всех, которые он мог бы задать. — Я чуть... Я чуть не убил тебя, идио... — Тебя поймали? — перебивает Люпин разъяренного Малфоя, оглядывая помещение. — Да, — хрипит Гермиона. — Здесь пусто? — Пока. Мы получили информацию, что Пожиратели с площади вернутся сюда. Ты... — Грейнджер, ты хоть... — Вот где я была. Нужно снять барьер, чтобы подкрепление смогло пройти. Если они аппарируют, похоже, что появятся здесь, пока не поймут, что к чему, — хрипит Гермиона, пересохшее горло перенапряжено. — Ты хоть представляешь, насколько это глупо? — взбешенно произносит Драко с горящими глазами, пока его снова не прервали. — Я была немного занята, Драко! — Знаешь, тебе стоило бы подумать! Очевидно, что ты этого не сделала. Вообще ни разу! Ты хотела, чтобы я тебя убил? Ты... — Довольно. Нужно устроить засаду на случай, если еще кто-нибудь вернется. Как... Ты в порядке? Ей требуется пара секунд, чтобы взять себя в руки и посмотреть на Люпина. — В порядке. Мне нужно вернуться. — К ней применили Круциатус, — Драко все еще сердит, и она не сомневается, что, будь они в другой ситуации, он все еще кричал бы на нее. Потому что он мог убить ее. Действительно мог убить. На самом деле он или Люпин были на волосок от этого. — Гермиона, тебе следует аппа… — Я сказала, что в порядке! — она тоже злится, потому что за сегодняшний вечером слишком часто глупила, и теперь сердится на себя. Она сердится на девушку, которая обманула ее, и если бы могла, возможно, до сих пор бы сердилась на мертвого парня, которого сбрасывает с себя. Она не замечает, как сильно ее трясет, пока не разрывает его мантию и засовывает руку во внутренний кармана, в который, как она видела, он засунул ее палочку. Она не смотрит на его лицо или в его глаза, потому что заставило бы задуматься о слишком многом. — Не уверен, что ты в состоянии... Она вскидывает голову, глядя мимо Драко, на Дина. На лестнице позади него еще трое, и все они смотрят так, словно она устраивает какое-то шоу. Она вытаскивает палочку, чувствуя, как та пульсирует в руке, и выдыхает. Гермиона встает на шатких ногах, Люпин и Дин протягивают ей руки, несмотря на то, что она слишком далеко, чтобы принять их. Она закрывает глаза, концентрируется и подготавливается к перемещению. Заставляет руки не трястись и аппарирует, слыша, как Драко с рыком произносит ее фамилию. День: 1501; Час: 19 — Как все прошло с… терапией? С Роном? — шепчет Гермиона, съедая еще один ломтик шоколада. Гарри наблюдает за ней из кресла: руки сложены, костяшки пальцев слишком белые, взгляд чрезмерно напряжен, чтобы он мог расслабиться. Она вступила в бой за пятнадцать минут до его завершения, почти половина произнесенных заклинаний была бесполезна из-за дрожи в руках. Она нашла Гарри во время подсчета выживших, он подбежал к ней и приподнял, обнимая так крепко, что она не могла дышать. Она отключилась в его объятиях, и потребовалось пять минут, чтобы вернуть их в безопасный дом, уложить ее на кушетку, насильно кормить шоколадом и смотреть так пристально, что ей становится не по себе. Он шептал о том, что она перепугала его до смерти. Ужасно перепугала. Гарри часто смотрит на нее так, как будто планирует наилучший способ запереть ее где-нибудь в приятном месте, пока не настанет мир во всем мире. Иногда это злит, а иногда приносит удовольствие. Иногда ей приходится быть очень сильной, поэтому порой в глазах Гарри и руках Драко ей нравится чувствовать себя слабой и защищенной. Просто чтобы знать, что кто-то еще прикрывает ей спину. Правда в том, что она тоже очень боится. Не проникни в этот дом команда, она не знает, что бы с ней случилось. Или что будет с ней в этот самый момент. Возможности настолько ужасают, что она не может спать, независимо от того, как сильно устала. — Я еще не... — Что за терапия? — Они оба оборачиваются на голос Рона, показавшегося в дверях. — Терапия? — Да, — Гарри прочищает горло, выпрямляется и протягивает руку, чтобы почесать висок. — Я собирался спросить, не хочешь ли присоединиться ко мне… — Не собираюсь я ни на какую терапию, — говорит Рон с холодным смехом, словно Гарри безумен, и это ему противно. — Это терапевт-адаптолог. Она магически связана никому и ничего не рассказывать. — Разумеется, если ты не собираешься причинить боль себе или какому-то невинному человеку, — прерывает Гермиона, пытаясь отвести от Гарри пылающий взгляд Рона, даже если это была его идея. — Ты просто рассказываешь, о чем угодно. — Скорее ад замерзнет, — практически рычит Рон, его лицо слишком белое в сравнении с оттенком красного, который обычно сопровождает гнев. Гермиона не ожидала, что он разозлится из-за этого. Особенно, когда он узнал, что Гарри был на одной из сессий. Во всяком случае, она думала, что Рон пожмет плечами и попробует хоть раз, или просто скажет, что ему не нравится идея. Может быть, он еще не готов столкнуться со случившимся. Это она понимает. — Дружище, просто пошли со мной на встречу. Тебе даже не нужно говорить. Просмотришь, понравится ли тебе. — Черт, да о чем ты говоришь, Гарри? О чувствах? Румянец обжигает шею и щеки Гарри, он почти пристыжено опускает глаза, пытаясь найти ответ. Гермиона бросает на Рона сердитый взгляд, забывая о нежности. — У каждого свои способы исцеления, Рональд. Каждый что-то чувствует о том, что произошло, и каждому приходится с этим как-то справляться. Если ты... — Мне не нужно ни с чем справляться! Мне нечего сказать! Особенно некоторым... — Тогда не ходи! Это просто предложение, Рон. Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить с нами... — С тобой я тоже не хочу разговаривать, — резко бросает Рон. Комната погружается в тишину, между ними так много боли, которая может или не может быть оправдана. Гермиона глубоко вздыхает и закрывается, чувствуя крошечные трещины, начавшие раскол между ними тремя. Она чувствует, как будто постоянно должна бороться. За войну, за себя, за дружбу, за людей, о которых заботится. Она боится многого, но сейчас больше всего боится вернуть их, просто чтобы снова потерять. Вдруг она понимает, что конкретно имел в виду Гарри, когда попросил пойти с ним на терапию. Возможно, сейчас они все вместе, в одной комнате, но война до сих пор угрожает отнять их друг у друга. Они всегда притягивались один к одному, их окружает так много незаполненных пустот и разбитых вещей. Гарри пытается спасти себя, но также пытается спасти их. — Да, ладно, — Гарри делает паузу, засовывает руки в карманы и глядит в окно, — если передумаешь, дай знать. День: 1502; Час: 3 Гермиона не знает, как долго проспала на диване, но когда просыпается, она укрыта вторым одеялом, а за окном все еще темно. Она поднимает голову, смотрит на кресло и подпрыгивает, когда видит сидящего в нем Драко, а не Гарри. Неудивительно, что она проснулась — инстинкт выживания пробудился под его разгневанным взглядом. — Одна секунда, Грейнджер. Возможно две. Вот насколько близок я был к твоему убийству. Ты была бы мертва. Я бы увидел твой труп, когда Люпин осветил угол, это я убил бы тебя. Грейнджер, ты понимаешь, как глубоко ты пробралась ко мне в голову? — Я сделала это не специально. Я была занята... — Да мне все равно. Насколько сложно назвать свое имя? Это же нормально! Мы не можем… — он обрывает себя, когда она начинает рыдать, ладонью прикрывая глаза, потому что допускает мысль: если он не увидит, то не узнает. Может быть, прикройся она рукой, и каким-то образом сможет исчезнуть. Иногда ей так сильно этого хочется. Раствориться в воздухе. Сегодня ее захватили. Загнали в угол, замучили, пленили, дали почувствовать разрастающиеся по дружбе трещины, а теперь это. Она не может удержаться от слез. Она никогда так не рыдала, и теперь едва контролирует себя. Она быстро вытирает слезы, втягивает воздух и сосредотачивается на ингредиентах для зелья, пытаясь успокоиться. Она ненавидит срывы, а перед ним она делала это слишком часто. Она могла бы назвать свое имя. Она должна была, но это было последнее, что пришло ей в голову. Она может только представить, как бы себя чувствовала, поменяйся они ролями. Если бы она чуть не убила его, или даже просто вообразила, что от его убийства ее отделает одна секунда. Она представляет себя, стоящей на лестнице, а затем свет, и образ его мертвого тела, и ее палочка, нацеленная на него. После такого не оправляются. Она не знает, что бы это с ней сделало, но знает, что Драко имеет право злиться. — Я должна... — Убирайся. — В его голосе сталь, холодная и жесткая. Она удивленно отводит руку от широко распахнутых глаз; он не смотрит на нее. В дверном проеме, ведущем в гостиную, стоит аврор, на которого свирепо смотрит Драко. Он совершенно неподвижен в течение нескольких секунд, открывает-закрывает рот и, разворачиваясь, уходит. Драко смотрит на аврора, пока тот не покидает зал, опустив глаза в пол, а затем переводит взгляд на нее. — Это была долгая ночь. — Да, — хрипит Гермиона и прочищает горло. Она ложится на диван, они неотрывно смотрят друг на друга. Он должен осознавать ее неспособность уснуть под его взглядом. — Где ты спишь? На миг он улыбается, или, возможно, ей это только кажется. Смотрит на вход, и она закрывает глаза, чтобы уснуть. — Все спальни заняты. Ты против спать со мной в одной комнате? Позже она задумается о том, чего никогда не произнесет вслух. «Только когда ты далеко», «Только если ты не обнажен» или даже наполненное сарказмом «Конечно же, ведь меня это пугает». Вместо этого она произносит: — Я не против. День: 1502; Час: 4 Она окружена дюжиной масок и черных капюшонов, губы искривлены в усмешках. Она кружится, их лица и голоса вращаются, подобно карусели в парке, к которой родители приводили ее, когда все, что она знала, было чем-то иным. Когда она в новом летнем платье держалась за удила на спине лошади, откинув голову назад — ее кудри танцевали на ветру. Родители увели бы ее прочь, а она, держась за их руки, подпрыгивала бы, подбрасывая ноги высоко в небо. Она бы смеялась до боли, пока от радости не закружилась голова. Ее палочка, разломанная на четыре части, краями впивается в ладонь из-за сильно сжатых пальцев. Это конец. Ее жизнь, война, привели ее к этому моменту, и он самый последний. Что-то проникает в живот, спину, руку. Возникает всепоглощающая боль, разбивающая ее на крошечные осколки, и она так сильно кричит, что чувствует вкус крови на языке. Ее спина ударяется о землю, вокруг эхом отдается смех, и над головой она видит кровь, похожую на водопад, омывающий ее в накрывающем мраке. Гермиона задыхается, кашляет, когда ее поднимает что-то жесткое, теплое и дрожащее. Она открывает глаза и видит тьму, слышит плач, сглатывает привкус металла. «Должно быть, это смерть». Она пытается оттолкнуть ее, но та лишь крепче ее удерживает, поэтому Гермиона откидывает голову назад, чтобы посмотреть... Серебристые волосы в темноте, ухо, плечо, знакомый угол челюсти. Ее разум в смятении, и она моргает, окруженная темнотой, различая силуэт кресла, проступающий перед глазами. — Д-д-дра... — она замолкает из-за дрожи в голосе. В гостиной загорается свет, перед глазами разрываются синие и белые завихрения, принося боль глазам. Она опускает веки и думает, что, наверное, до этого спала. Но это до сих пор не объясняет, почему ее так сильно трясет, а внутри бушует глубокая боль. Возможно, она прикусила язык, раз до сих пор ощущает вкус крови. Кто-то говорит, но она не слышит слов, лишь приглушенный и заторможенный шум. Драко отодвигается, и Грейнджер пытается поднять руки, чтобы остановить его, но они зажаты между их телами. Поэтому она тянется к нему пальцами, сгибает их, получая немного места в тесном пространстве, и, царапая его кожу, хватается за майку Малфоя. Он крепче прижимает Гермиону к себе. — Поттер, есть какой-нибудь... — все еще приглушенный голос Драко раздается прямо возле ее уха. Она совсем не слышит Гарри и задумывается, не снится ли ей все это. Что-то совсем неправильно, и она не может сдержать страх. Ей кажется, что тело содрогаются от конвульсий; ей и раньше снились кошмары, и ни один из них никогда не творил с ней подобного. Затем она вспоминает о трех Круциатусах. Никогда прежде она так не реагировала, но знала, что это может произойти. Нечто связанное с нервами, мышечной памятью и мозгом. Определенные вещи выводят организм из строя, хотя иногда может не последовать вообще никакой реакции. Приступы длятся от одной секунды до нескольких часов, и если становится совсем плохо, человеку дают снотворное зелье, успокаивающий отвар или просто связывали, чтобы он не навредил себе. — Эй. Эй, успокойся. Дыши, Грейнджер. Тебе нужно расслабиться. Дыши глубоко и спокойно. Он произносит эти слова, имитируя спокойствие, которого ждет от нее, и она обнаруживает, что горло горит не только от плача, но и от гипервентиляции. Она закрывает глаза, пытается сосредоточиться. Гермиона зажата между телом Драко и его руками, по интенсивности судорог она знает, что билась бы в сильных конвульсиях, не будь его рядом. Он ладонью прижимает ее голову, касаясь ее щеки своей. Одной рукой он притягивает ее к себе, обхватывая на уровне лопаток, другую перемещает на талию. Ее руки зажаты между их телами, пальцы цепляются за горловину майки. Ей нужно время, чтобы убедиться, что она все еще на диване, а ощущаемый ею вес принадлежит Малфою, сидящему на ее ногах. — Гермиона, дыши, — огрызается он. По его злому тону и черным точкам перед глазами она понимает, что задерживает дыхание. Она заглатывает воздух, снова находясь на грани гипервентиляции, и лишь после успокаивается. Она сосредотачивается на медленных и уверенных подъемах его груди напротив нее, стремясь уловить его ритм. Позже, когда судороги проходят, и она превращается в разбитую кучу, она чувствует усталость, накрывающую подобно толстому куску металла. И тогда она шепчет ему: — Иногда мне больше не хочется быть сильной. И на этот раз Драко молчит, не говоря ей, что она должна таковой быть. День: 1504; Час: 9 Бывают дни, когда дождь прекращается и небо не затянуто облаками, а солнце поражает ее подобно взрыву. Она входит в комнату, озаренную золотистым и белым светом, и на мгновение все снова становится обновленным. День: 1505; Час: 8 — Хотите поговорить сегодня о чем-то конкретном? Гермиона отворачивается от приятной улыбки напротив и смотрит на Гарри. Он сидит к ней так близко, что она чувствует себя в ловушке между его боком и подлокотником дивана. Она не знает, почему чувствует потребность активно успокаиваться от ощущения удушья, но все равно себя успокаивает. Гарри не замечает этого, убирает с лица прядь волос, выглядя при этом явно нервным. — Кто-нибудь еще к нам присоединится? — женщина перед ними наблюдает, как Гермиона потирает запястье, которое еще покалывает от клятвы молчания, которую они принесли друг другу, когда та вошла в комнату. Гермиона отпускает руку, стирая с лица любые эмоции. — Он решил, что не станет, — бормочет Гарри. — Ага. Вас это злит? — Просто расстраивает. — Потому что у него, в отличие от вас, есть право отказаться? Гермиона медленно моргает, глядя на женщину, а затем резко оборачивается на Гарри, будто в оправдание того, что так долго на нее смотрела. Что она имела в виду под этим «в отличие от вас»? Гарри пялится в пол, но краем глаза поглядывает на нее, сжимая челюсти. — Я подумал, что это может оказаться полезным. Он многое пережил... — Гарри, — шепчет Гермиона, словно может остаться неуслышанной в звенящей тишине комнаты. — Что? Он знает что. — Могу я минуту поговорить с тобой за дверью? — Уверяю вас, все, что вы скажете, останется в этой комнате. Заклинание... — Получается не совсем личная беседа, когда вы слушаете, я права? — перебивает Гермиона. Гермиона наблюдает, как женщина изучает ее выражение лица — от нахмуренных бровей до поджатых губ, — и становится только злее. Она не хочет этого делать. Она не хочет сидеть в комнате, пока какая-то незнакомка рассказывает ей кучу дерьма и выслушивает ее проблемы. Она не хочет, чтобы какой-то случайный человек анализировал все ее поступки, слова и реакции. Гермиона умеет читать и исследовать, а также в состоянии предоставить женщине десятифутовое эссе о собственном психологическом обследовании, и это будет правильно. Она не нуждается и не желает этого. Она пришла на эту глупую встречу ради Гарри, потому что думала, что может ему понадобиться. Потому что он так верил в эту помощь, а теперь обнаруживается, что его заставляют быть здесь. Что вообще происходит? Он желал ее присутствия, потому что считает, что у нее есть некая эмоциональная травма, вроде той, когда все выходящие из кабинета психиатра винят во всем свою мать? Если Гарри... — Расскажите, о чем вы думаете, Гермиона? Она громко выдыхает, игнорируя женщину, и поворачивается к Гарри. — Почему ты не сказал? — Что не сказал? — Не притворяйся дураком, Гарри Поттер. Ты не сказал, что тебе приказано посещать этого... этого терапевта. — Я не говорил, что это был мой выбор. — Почему это важно для вас, Гермиона? Что он... — Речь не обо мне, — огрызается Грейнджер. — Речь о том, почему он сделал вид, словно это был его выбор. Гарри, ты говорил так, как будто... Ты определенно подразумевал, что сам это выбрал! Мы договорились, что не станем ни лгать, ни удерживать что-либо... — Удерживать что-либо? Получается, когда ты не хочешь ни с кем говорить ни о чем произошедшем, или кошмарах, во время которых, как я слышу, ты кричишь, или о наших друзьях, или о том, что ты сделала во время сражений, или... — Гарри, это... — ...о том, что ты по-прежнему злишься на меня по каким-то причинам, о том, что оставил тебя. Как ты злишься на Рона, или о том, что с ним произошло, или... Гермиона вскакивает, вырываясь из объятий его чрезмерной близости и обволакивающей мягкости дивана, Поттер встает следом. — Сколько раз, мне нужно повторить, что я справляюсь... — ...а на следующий день не ты ли рыдала в конвульсиях на Малфое по поводу… — ...это единственный способ справиться со всем происходящим. Я пытаюсь. Я пытаюсь с самого начала этой войны... — Хочешь поговорить об этом? Практически ни разу! И, может быть, я не всегда знаю, что сказать, или хотел бы знать… — Есть то, с чем я должна справиться самостоятельно. Иногда я хочу поговорить, но обычно — нет! Мне нужно исцелиться, а это значит, что я должна пройти через это самосто... — Да, я не сказал. Но это не меняет того факта, что я хочу, чтобы ты была здесь. Она попросила привести близких людей, которые... — Я пришла сюда не ради себя, Гарри, я пришла ради тебя! Потому что, как ты только что заметил, ты хотел моего присутствия. Я видела, что случилось, когда ты попросил Рона... — Тогда какая разница? Да, если бы не приказ, я бы сюда не пришел, и я бы... — Именно так! Но ты разозлился на меня, когда я отказалась прийти... — ...не пришел, но это не меняет того факта, что это оказалось полезно, и что я подумал, что тебе это пригодится. Я хочу найти что-нибудь, что нас исправит. Меня, тебя, Рона... — Как лицемерно с твоей стороны, Гарри! Мы исправим себя без какой-то незнакомки, пытающейся рассказать, что с нами не так! Мы можем сделать это сами, и... — ...благодаря многим вещам, и я знаю, ты тоже. Ты ведешь себя так, будто иногда я не понимаю, когда... — ...все это... Потому что ты не понимаешь! Потому что ты бросил меня! Потому что вы с Роном куда-то убежали вдвоем, оставив меня одну. — Рот Гарри все еще открыт, но теперь он ничего не произносит, и она зажимает край рубашки в кулаках. — Ты не знаешь, на что это было похоже. Вы были моими единственными друзьями, моя семья была вне досягаемости, это было самым началом войны. Мне было так страшно, Гарри, потому что я должна была находиться с тобой и Роном. Ты отсутствовал годами, за которые столько всего случилось, но тебя не было рядом. Так что нет. Ты не понимаешь! Тишина. Словно в потолке разверзлась черная дыра, или что-то взорвалось и оглушило ее. Гарри роняет руки, ударяясь ладонями о ноги, раздается эхо. Он не отводит от нее ярко-зеленых глаз, сияющих в мягком свете комнаты. Она моргает и понимает, что они сияют слишком ярко — еще немного, и он заплачет. Шипящий вдох сквозь сжатые зубы доказывает ее вину. Гарри не нуждается в большей вине. Ему это абсолютно не нужно. И она не должна быть той, кто увеличит его груз. Она должна быть его другом. Она должна быть его лучшим другом, а лучшие друзья должны понимать и прощать без объяснений или извинений. — Возможно, не понимаю, — шепчет он, проглатывая гласные, и тяжело сглатывает ком в горле. — Хотя, я хочу попробовать. Да, меня заставляют ходить на терапию. Но мне кажется, она немного помогает, правда. Я так много говорил о тебе и Роне, что она попросила меня привести тебя. Я отказался, но после всего... Я подумал, что это поможет всем нам. Я был честен. — Хорошо. — Потому что она на краю обрыва, и если вздохнет слишком глубоко... Если вздохнет слишком глубоко. — Извини, что ушел. Извини, что назвал Рона, а не тебя. Извини, что не боролся сильнее, чтобы отпустили и тебя. Но мне не позволили, а когда они не приняли решения насчет Кладбища, я… мне нужно было знать, что ты в безопасности. Я повторял как мантру: «Гермиона и Джинни в безопасности». Да, тебе больно, но я бы все равно не изменил этого решения. Мне нужно было, чтобы ты была в безопасности. Рон уже все знал... Я не мог его остановить. — Это было не тебе решать, Гар... — Но решал я. Ты так много воевала, и на протяжении всего Хогвартса ты... У меня был выбор, и я не колеблясь решил сделать так, чтобы в ту ночь ты осталась в безопасности. Ты принимала участие во многих миссиях, я видел твое чертово дело. Ты видела десятки сражений, похожих на то, в котором я убил Волдеморта. Это не было... — Это было, Гарри. Эта война... Я сражаюсь в ней по разным причинам. Я привыкла к тому, что ты ушел. Я приняла это, независимо от того, больно мне от этого или нет. Но эта битва, эта... там должны были быть все трое. Мы должны были всегда быть вместе. Еще до того, как мир узнал, нас уже было трое. Ты отнял это у меня. Быть рядом с тобой и смотреть на его смерть. Быть рядом с тобой, сражаясь плечом к… — Мне не нужно было, чтобы ты была рядом. — Ее дыхание прерывается, и Гарри поглощает отчаяние. — Гермиона, мне нужно было, чтобы ты оставалась в безопасности. Это было самое важное, что ты могла для меня сделать. Что касается того, что оставил тебя... Прости. И мне жаль, но я не знаю, что еще сказать или как все исправить. — Все в порядке... — Ничего не в порядке. Хватит говорить, что все в порядке! — Его гнев снова вспыхивает, но по крайней мере исчезает блеск в глазах. — Есть так много... Я… Со мной, тобой и Роном все... Я хочу все исправить. Мне нужно это исправить, Гермиона. Я не знаю как, но, пожалуйста, дай мне попробовать. Гарри всегда остается героем. Всегда пытается все спасти. — Время, — вот и все, что она произносит, потому что больше ничего не может из себя выдавить. Потому что не доверяет дрожи в голосе или першению в горле. — Давай просто попробуем, — говорит он, махая в сторону терапевта, без сомнения, следящей за ними с пристальным вниманием, которую Гермиона полностью игнорирует. — Если не сработает, у меня есть время. Много времени. Вся жизнь впереди. Она хотела бы сказать, что война еще не окончена, но чувствует слишком сильное жжение в горле и груди. Вероятность ошибочности его суждений для нее слишком велика, чтобы подобное можно было бы даже рассматривать. Она медленно кивает, и он нерешительно улыбается.