The Fallout

День: 1512; Час: 22 В мире нет никаких границ. Едва ли что-то недвусмысленно разделяет одно от другого. Мир полон цветов, а с другой стороны он черно-белый. Но это не чисто белый и абсолютно черный. Нет никакого совершенного добра, которое бы никогда не включало частичку зла, и даже самые плохие люди испытывают что-то хорошее — даже если это любовь к себе, она все равно остается любовью, и Гермиона не тот человек, который будет с этим спорить. Между всеми цветами, калейдоскопом человечества и жизней до сих пор нет границ. Есть только пятна, в которых смешались два цвета, образуя новые оттенки и совершенно новые колеры. Человек может всю жизнь бродить взад-вперед по спектру, или, возможно, оставаться в одном месте, но никогда нельзя четко разграничить одно от другого. Речь идет о принципах, о том, чему нас учат и чему мы учимся. Речь о том, чтобы сорваться со скалы в попытке взлететь и никогда не знать, в какой цвет приземлишься. Многое зависит от восприятия. Гермиона видит себя в оттенках красного, затем розового, сменяющимся белым, потому что она, хороший человек, совершала плохие поступки. Некоторые видят ее в белом. Пожиратели смерти видят ее в черном или коричневом, в грязи и пыли грязной крови. Она также видит их почти в черном, видит столь же ясно, как они видят себя в белесом цвете; она удивляется этому. Она много размышляет на тему. Восприятие. И задумывается, как же они попали сюда, на свои цветные поля. Может быть, они в замкнутом круге. Длинный извилистый круг, в котором первая магглорожденная возненавидела чистокровного из-за его косого взгляда. Может быть, она плюнула ему на ботинок, а он пошел и рассказал друзьям, которые тоже ее возненавидели. Они наблюдали за ней в своем мире, наблюдали, как она изучала то, что они знали с рождения, и называли ее глупой. И может быть, она получала высшие отметки, или схватывала все знания налету и, возможно, заняла чье-то место — и люди испугались. Поэтому чистокровные сказали своим детям остерегаться маггловской крови. Их кровь не чистая, она грязная. Дальше — больше: им стало еще страшнее, и они подумали, почему эти люди крадут у них работу? Распоряжаются их деньгами? Диктуют законы их правительству? Почему эти грязные кровью, эти грязнокровки, вообще среди них? Их здесь быть не должно. Эта мысль получала популярность. Она распространялась и распространялась в течение нескольких поколений, пока ложь не сгустилась, а заблуждения не стали безжалостными, восприятие превратилось в принципы, и люди заразились ненавистью. Люди решили, что желают, чтобы грязнокровки исчезли, и готовы были убить их ради достижения цели, ведь это было единственное восприятие, известное им с рождения. Потому что восемь поколений назад их прадеду плюнули на ботинок. В итоге, количество цветов увеличивается, приходит война, люди умирают, а наступает еще одна война. После происходит много сумасшедшего, потому что люди должны доказать ценность своей жизни, забирая ее у других, и теперь страшно всем. Все идет по кругу, и теперь все грязные. Ничто не поддается определению, потому что Пожиратели сформированы из полукровок, а в сердце, что бьется под ее грязнокровным ухом, чистая, чистая кровь. Все идет по кругу, и вот чистая кровь Блейза Забини, смешанная с его слюной, виднеется на ее ботинке, и когда она поднимает взгляд на Малфоя, то видит человека, чей пра-пра-прадед мог бы начать все это. Он опускает палочку, его плечи дрожат, вокруг них бушует разноцветный поток. Он хватает ее за руку, кричит что-то о месте встречи и бегом тянет за собой. Она тянет назад, и когда он поворачивается, она целует его. Целует быстро, потому что сейчас не время, но она думает, что это может быть самая подходящая минута, чтобы сделать это. Он только что убил одного из своих прежних лучших друзей, спустя несколько месяцев после убийства другого. Порой она забывает, насколько тяжелее для него может быть происходящее. Иногда она вспоминает ужасный шок, поражающий его лицо, когда он думает, что никто не смотрит. Его губы на вкус солоноватые от пота; он выпускает ее запястье и крепко обхватывает ее руку грязными пальцами, сжимая ладонь, и после они снова бегут по цветному полю. День: 1513; Час: 10 Эрни пальцами в воздухе наигрывает какую-то мелодию или рисует воображаемую картину, покачивается, напевает мотив и постукивает ногами. Его губы двигаются так быстро, что она не может понять — они дрожат или беззвучно произносят слова. Пурпурные пятна виднеются под глазами и вокруг запястий на его бледной коже, он выглядит хрупким. — Мы думали, что он дезертир, — бормочет Гарри, почесывая трехдневную щетину. — Почему? — Его вещи исчезли, когда он это сделал. — Что с ним произошло? Гарри на мгновение замирает и указывает на дверь. — Думаю, что все очевидно. — Я о том, как он сошел с ума, Гарри? — Гермиона огрызается, но ничего не может с этим поделать. — Не знаю. Я что, похож на справочную? — Гарри тоже звучит грубо, со вздохом запуская пальцы во взъерошенные волосы. Их сессия прошла не так хорошо, как он надеялся. Первые двадцать минут были еще ничего в сравнении с тем, что представляла себе Гермиона, но затем возникли вопросы, связанные с ее обвинениями. «Вы когда-нибудь думали, что ваша одержимость сражаться рядом с Гарри, возможно, умереть рядом с ним, проистекает из одержимости самим Гарри?» Возможно, со стороны все так и выглядело, возможно, было бы неплохо спросить, может ли это оказаться правдой, но этого никогда не было. Одержимые преследуют жертв до дома. За любимыми ты следуешь на войну. Гермиона считает, что здесь есть разница, даже если ее не всегда видно. Одержимость подразумевает нечто иное, она же отчаянно цепляется за то, что реально. — Давай. Нам нужно добраться до штаб-квартиры. — Можем сначала заглянуть в Нору? Я не хочу разбираться с… — она замолкает, машет рукой, но он знает, о чем речь. Толпы репортеров, противные вопли, фотовспышки, выкрики вопросов. — Не знаю, открыт ли для меня доступ к камину Молли или Артуром. — Он снимает очки и чистит их краем рубашки. — Но ты можешь пойти. Встретимся в Штаб-квартире. — Тогда давай аппарируем. — Если Гарри придется иметь дело с прессой, она будет рядом. А еще она не знает, избежит ли неодобрительного взгляда Молли на ее тело и еду, которую попытаются в нее запихнуть. Профессор Макгонагалл никогда не понимала опозданий. Гарри подталкивает ее, и Гермиона, в последний раз взглянув на Эрни, хватает ручку своего тяжелого чемодана и тащит за собой. День: 1514; Час: 0 Она завязывает на себе старый слизеринский галстук Драко и смотрит на свое отражение. Смотрит не моргая, пока глаза не начинают болеть и слезиться, но и тогда она не отводит взгляда. День: 1515; Час: 12 Медленно моргая, Гермиона смотрит на полки перед собой, поворачивается к Целителю. — Это единственная кладовая? Целитель горько улыбается с грустным видом. — Все верно. — Министерство возненавидит этот список, — бормочет Гермиона, читая названия на этикетках зелий и записывая каждое. — Они не собираются снабжать нас абсолютно всем. Вам нужно расставить позиции в зависимости от степени важности. Забудьте обо всем, без чего можно выжить. Нам нужны лечебные бальзамы для внутренних повреждений, обезболивающие зелья, снотворное… — Без снотворного не выжить? — Мы используем его для... для сеансов терапии без происшествий. Для этого требуется слишком много обезболивающих зелий. — Без про... О, — шепчет она, понимая. — Ясно. — За последние несколько месяцев нужды Министерства, Мунго и Ордена были урезаны до абсолютного минимума. Склады ингредиентов пустеют, практически невозможно найти что-то редкое. Государственные поставщики по закону отдают определенную часть Министерству, но большинство магазинов закрыты, и не так много людей выращивают или собирают то, что нам нужно. Частные поставщики взвинтили цены из-за спроса и отсутствия компонентов на рынке, еще есть то, что Министерство по правовым соображениям не может забрать из магазинов. Мы вряд ли можем себе это позволить. Гермиона все понимает. Проблемы начались спустя несколько месяцев после начала войны. Она заметила увеличение поставок после того, как Драко и Панси сдались, и когда Министерство приняло новый закон, и время от времени, когда Министерство захватывает хранилища Пожирателей смерти. В основном, они всегда оказываются пустыми или полупустыми. Едва ли можно чем-либо поживиться: зелья, боевое снаряжение, еда, больничные койки, участники миссий. Гермиона научилась с этим справляться. Как говорил Невилл, «сражайся на минималках». Она переводит дыхание и зачеркивает написанное вместо того, чтобы использовать новый лист, потому что пергамент становится все труднее найти. — Скажите, что вам нужно. День: 1518; Час: 18 Гарри смотрит на торт ко дню рождения, заливается румянцем и опускает глаза, а все продолжают петь, только Молли утирает слезы. Когда они заканчивают песню, наступает долгое молчание, Гарри глубоко вдыхает, загадывая желание, и задувает свечи. Его глаза сияют, он безумно улыбается сквозь дым и быстрым движением отправляет кусок торта в лицо Гермионе. Война сделала их ловкими, быстрыми и изобретательными, с исключительным прицелом. У торта не было ни единого шанса. День: 1520; Час: 13 Все происходит, когда она собирается повернуть за угол. Она думает о сейфе, который норовит выскользнуть из мокрых рук Драко, раздраженного тем, что ее послали ему в помощь, которую он до сих пор отказывается принять. Она думает о дожде, проникающем в кости и затуманивающем зрение. Она думает об ужасном фиолетовом цвете ткани, скрывающей сейф от прохожих магглов. Она думает о пластиковом пакете в руках, наполненном плиткой и штукатуркой, и о многом другом, чего Гарри так и не объяснил. Боковым зрением она замечает черное пятно, остроконечный капюшон, и реагирует до того, как все мысли покидают голову. Она вбегает в лужу, обрызгивая себя и женщину рядом, выкрикивает заклинание, как только прицеливается как следует. Рядом с ней замирают женщина и двое мужчин в костюмах, позади раздается сильный удар. Гермиона вдыхает и накладывает Обливейт на женщину, которая, спотыкаясь о тротуар, пытается убежать, а затем и на одного из мужчин. Позади нее Драко сохраняет странное молчание, направляя палочку на другого мужчину, все еще застывшего от удивления, и спокойно говорит, что все упавшие люди споткнулись и что у них всех очень важные поручения в другой части города. Она оглядывается через плечо, когда ошеломленные свидетели расходятся, и обнаруживает на себе пристальный взгляд Малфоя. Она открывает рот, чтобы спросить, что не так, но напряженность его взгляда оставляет ее в безмолвии. Она ожидает, что он бросится шерстить район в поисках других Пожирателей, но вместо этого он совершенно неподвижно стоит и смотрит на нее так, словно пытается подобрать правильное название каждого оттенка ее радужки. Наконец, он приходит в движение и тянется вперед. Медленно опускает ее палочку, не сводя с Гермионы изучающего взгляда, и она смотрит на свою опускающуюся руку, а затем на... мужчину. На нем нет маски, под плащом виднеются джинсы, продукты из пакета рассыпались на тротуар. Она трижды медленно моргает, дыхание становится прерывистым. Она была уверена, что он — Пожиратель смерти. Она видела капюшон и блеск маски, и она знала. Она не понимает, что Драко сдвинулся с места, пока тот не оказывается перед ней и долго смотрит, словно желает удостовериться, что она не сломается или оглушит кого-нибудь еще. Он отворачивается, приближается ко второму мужчине, присаживается на корточки и заклинанием приводит его в чувства. Гермиона в шоке наблюдает, как Драко говорит с ним и помогает собрать продукты. Дело в дожде, вот и все. Дождь, раздражение и чрезмерная задумчивость. Через такой дождь мало что можно рассмотреть. На нем надет длинный темный плащ с капюшоном. Вряд ли она виновата в том, что отреагировала... Слава богу, она только оглушила его. Слава богу, слава богу, слава богу, она не сделала ничего другого. Драко вынимает палочку из ее руки, она моргает, проясняя зрение, чтобы четко увидеть его. Она сжимает пальцы в дрожащие кулаки, дыхание перехватывает, в груди поселяется напряжение. Он распахивает ее дождевик и убирает палочку во внутренний чехол, а затем застегивает пуговицы до нужного уровня, блокируя палочку, чтобы она не смогла вытащить ее, Гермиона понимает это. При обычных обстоятельствах он никогда бы этого не сделал, потому что никто бы из них не поступил, как она. Палочки всегда должны быть под рукой. При обычных обстоятельствах она спросила бы, какого черта он творит. Но сейчас... Дело в дожде. Все дело только в дожде. — Я... Мне показалось... — Все нормально, Грейнджер, — говорит он тихим голосом, который почти теряется среди стука капель. — Нормально? — шепчет она в ответ, и он, возможно, не слышит ее, уставившись на свои пальцы, проталкивающие пуговицы в петлицы. Наверное, его пальцы онемели — ее так точно. — На днях в Косом переулке появился парень... он расшвыривался заклинаниями, оглушая всех подряд. Он сказал, что видел вокруг себя одних Пожирателей смерти. Такое случается. — Он смотрит на нее, весь какой-то серо-белый, и она думает, что он должен исчезнуть в их окружении, но этого не происходит. — Никто не узнает. — Не со мной. Со мной такое не происходит. На некоторое время он замолкает, глядя на верхнюю пуговицу, единственную оставшуюся расстегнутой, что она ненавидит, потому что ткань топорщится и царапает шею, и кажется, что вот-вот задушит. Гермиона не возражает, когда он протягивает руку и застегивает ее, холодными руками касаясь шеи, хотя и не знает почему. — Такое происходит с каждым. День: 1520; Час: 17 — Сидеть здесь, терять время, ждать завершения войны... — последние полчаса Гермиона в который раз слушает эту заезженную пластинку. Она выбирает между тем, чтобы швырнуть в них суп или умолять прекратить. Их пятеро, все молодые, со свежими лицами, и она понятия не имеет, как им удалось раздобыть алкоголь. Им повезло, что в доме нет более взрослых волшебников или более непреклонных ведьм, иначе уже после первого звука они бы остались без выпивки. Алкоголь стал редкостью, как и все остальное, и появись такая возможность, многие бы использовали свое старшинство или убеждение в том, что им войной положено завладеть им. — Твои уродливые пальцы ног отвратительны... но я так их люблю, — распевает девушка под неуклюжее гитарное бренчание другого подростка. — Что? Мы пишем военную песню! — И смех наполняет дом. Гермиона не возражает против этого звука, но когда они снова начинают петь, она начинает опасаться возвращения Драко, который быстро всех угомонит. У него есть привычка ходить в гостиную и гонять новичков. День: 1520; Час: 19 Она замечает его взгляд, когда идет в туалет по темному коридору, и подпрыгивает, выплескивая воду из чашки на пижамные штаны. — Обязательно быть таким жутким? — Я шел по коридору. Я не виноват в твоем дерьмовом зрении, Грейнджер. Вероятно, ты испортила его, так часто читая мелкий текст, — он звучит удивленным ее резким тоном или, быть может, тем, что она выдавливает воду из штанин обратно в чашку. — Или смотря на твое лицо. — Трудно сопротивляться желанию рассмотреть его поближе, — она знает, что он ухмыляется. — Из ужаса, а затем быстро выжечь его из памяти навсегда. — Грейнджер, учитывая, как часто ты смотришь на меня, уверен, можешь нарисовать мой портрет с закрытыми глазами. — Все еще ухмыляясь, он расстегивает пальто. Гермиона закатывает глаза, когда он смотрит на нее. — Могу сказать то же самое о тебе, Малфой. Он снимает пальто и улыбается, потому что знает: она называет его по фамилии только тогда, когда сильно раздражена. — Очень на это надеюсь. Я бы заволновался, не знай, как сейчас выгляжу. — Я не это имела в виду. — Правда? — Он знает ответ. — Придурок, — бормочет она, заходя в ванную, включает свет и выливает воду в раковину. Иногда темнота пугает, если Грейнджер слишком много о ней думает. — Когда ты успела достать маггловское пиво? — Он стоит в дверях, плечом прислонившись к косяку; пальто и рубашка зажаты под мышкой. Снаружи дождь и холодный ветер, но дом все еще помнит летнюю жару и полуденный зной. Совершенно несправедливо, что он стоит здесь полуголый и мокрый от дождя. Его кожа блестит в желтом свете ванной, вода капает с волос на плечи, извиваясь, стекает по груди. Она видит каплю, обвивающую пупок, промокшие брюки свисают на бедрах. Его соски затвердели от холода, а волосы в полном беспорядке после того, как он стянул рубашку через голову. — Это не мое. — Она прочищает горло, снова обращая внимание на раковину, и наблюдает за кружением воды в стоке. Во всем доме проблемы с трубами, ванна вообще не подключена к канализации, но она обнаружила это лишь спустя десять минут, проведенных в душе. — Здесь несколько новеньких. Кто-то их угостил. Они подставили пивные бутылки под протечки в потолке гостиной, в остальных помещениях использовали все возможные емкости, которые смогли найти. Это не дом, а полная катастрофа. Она не может вспомнить, оказывалась ли в нем раньше, но если и так, не думает, что все было настолько плохо. Когда через несколько часов после ее прибытия пошел дождь, она подумала, что потолок рухнет. Обнаружилось минимум сорок протечек. В дополнение появились сильный гул ветра и грохот дождя, которые притупляли шум внутри дома, и она каждые несколько минут с дрожью поглядывала на потолок. Все залито водой, стены, размежеванные длинными черными полосами от стекающей воды, покрыты плесенью, отслаивающейся краской и драными обоями. Половые доски от каждого шага скрипят в знак протеста, частично шатаются или полностью сгнили. В доме стоит сильный запах сырости и плесени, делая воздух влажным и тяжелым. Она поняла, почему Гарри сунул ей в руку несколько записок и список покупок в штаб-квартире, когда узнал, куда она направляется. — Предполагаю, здесь нет стиральной машины с сушилкой? — Я не находила. Правда, я не спускалась в подвал. Она смотрит на потолок, затем на пол, и Малфой, кажется, знает о ее опасениях, что дом вот-вот рухнет, потому что смеется. У него хорошее настроение. На самом деле ей понадобилось слишком много времени, чтобы понять это. Ее день был в лучшем случае трудным: спорила с мужчиной из-за соответствующей краски, оглушила маггла посреди улицы, потому что была уверена, что это Пожиратель смерти, крадущийся под дождем, терпела раздражающих пьяных подростков с раздражающей гитарой и раздражающей песней, а после застряла в доме, который развалится, если они будут слишком много двигаться. Плохой день. Не самый худший — настолько далекий от худшего, что она чувствует себя глупо, даже считая его плохим. Но он не совсем лучший, и она задается вопросом, почему его день оказался другим. Она хочет знать причины его улыбки, и задается вопросом, возможно ли, что он улыбается для нее. Возможно ли, что именно с ней ему нравится ею делиться. Он в хорошем настроении. Полуголый, мокрый, смеющийся, и, возможно, ее день станет не таким уж плохим. Капли воды задерживаются на его ключице, яремной впадине, животе. Одна прокатывается по левому соску, по середине груди, через волосы под пупком, вдоль линии таза и стекает за пояс брюк. Гермиона касается капли на переносице и чувствует влагу подушечкой пальца, следует к кончику носа. Она смотрит на его улыбку, левый уголок губ чуть выше правого — и это только для нее. Только для нее. Она проводит пальцем вниз к его губам, и улыбка исчезает. Она проводит по его подбородку, шее и адамову яблоку; он сглатывает. — Знаешь, я посмотрел несколько тех каналов, — его голос звучит низко и глубоко, что на мгновение отвлекает ее от осознания его слов. — Каких каналов? — Она слишком очарована скольжением пальца, чтобы удивляться бездействию Драко. — Музыкальных. Ради танцев. Она фыркает от смеха, держа путь к его левому соску. — И как тебе? Он молчит, когда она ласкает его круговыми движениями, потирает и задумывается, играют ли они снова в игру, в которой она должна сломить его. Вряд ли это справедливо, поскольку он до сих пор не проделывал с ней ничего подобного. Она взволнована возможной перспективой, но сейчас она уже приступила к действиям и не планирует останавливаться. Позже, скоро. Она переходит к правому соску, когда он снова говорит, его голос подобен грубому шепоту: — Я выяснил, почему ты считаешь это веселым. Она смеется, останавливая палец на полпути к его пупку, смотрит на него, вспоминая. Он целует ее, холодные пальцы поглаживают ее затылок, другой рукой он касается ладони на его груди, скользит к плечу. Его одежда падает к ногам, но она едва замечает это. Он тянет Гермиону на себя и одновременно подходит к ней, и его губы намного мягче, чем она думала. Он медленно целует ее, не размыкая губ, когда она толкается между ними языком. Опускает ладонь на ее бедро, когда она обхватывает его за шею обеими руками. Его пальцы холодят ее теплую спину, она разрывает поцелуй и, дрожа, инстинктивно прижимается к нему. Он пальцами медленно скользит по ее спине, подражая ее движениям до этого, а затем прогибается в спине, чтобы почувствовать вызванные на коже мурашки. Она смотрит ему в глаза в течение двух быстрых ударов сердца, целует, всасывая нижнюю губу, и почти улыбается, хотя данная проделка кажется ей слегка нелепой. Он вытаскивает из ее волос заколку и кладет в раковину. Собранные кудри рассыпаются по плечам, окружая ароматом шампуня, когда Малфой протягивает руку ко второй заколке. Она вонзается пальцами в его волосы, чувствуя, как капельки воды скользят по запястью, когда он отбрасывает вторую заколку в раковину. Он запускает вторую руку в ее волосы и, наконец, раскрывает губы, позволяя Гермионе углубить поцелуй, и она сразу проникает языком ему в рот. Она нежно царапает ногтями его шею, он крепче прижимает ее, обвиваясь рукой вокруг талии. Он держит ее за бедро, сминая рубашку между пальцев, другой рукой исследует ее теплую спину. Из-за любопытства она на мгновение открывает глаза и обнаруживает, что его закрыты. Она хочет изучить его, но он проскальзывает ей в рот, обвивая своим языком ее, и Гермиона машинально закрывает глаза и стонет. Она чувствует его улыбку и улыбается в ответ, потому что не знает, что еще делать с нахлынувшими эмоциями. Их положение, исследующая медлительность, с которой он целует и касается ее, близость и странная сладость объятий напоминают ей о моменте, когда она подарила ему свою девственность. Драко любит прелюдии, но они всегда тактильные — поцеловать, лизнуть, ущипнуть, потянуть, схватитьпососатьукусить. Конечно, он не в первый раз целует ее перед сексом. Но раньше это обычно означало, что в данный момент ей нужен не сверхоргазм, а комфорт; или, что более вероятно, потому что он абсурдно медленно распалял ее, заставляя дрожать, терять связь с реальностью и срывать горло от стонов. Возможно, все дело в ее испорченном настроении, или в том, что она сегодня вытворила, или просто потому, что ему так захотелось. Как бы там ни было, сейчас ей это нужно, как и всегда. Нужно... — Где твоя спальня? В данный момент ей это безразлично, поэтому она снова целует его, и он позволяет ей. Теперь он целует ее более требовательно, проникая языком в рот. Она ласкает его язык своим, скользит ладонью по плечу и груди. Малфой запускает кончики пальцев за край пижамных штанов, и Гермиона знает, что он собирается продолжить прямо здесь, правда, стена в ванной не совсем подходит для секса. Она неохотно отстраняется, почти меняет мнение при виде взгляда, брошенного им из-под ресниц, и хватает его за руку. На пути к двери она спотыкается о его одежду и, не глядя, пихает локтем, когда слышит его смех. Она промахивается, и Драко прижимается к ее спине, влажными волосами касаясь ее лица, опаляя дыханием кожу. Он пальцами скользит под ее грудью, держит руку в своей и губами, согретыми ею, приветственно целует шею. Он так скучает по этому. — Черт, — выдыхает он, и она странно радуется, что ему потребовалось добрых двадцать секунд, чтобы отвлечься от нее и заметить состояние комнаты. В потолке так называемой ее спальни восемнадцать протечек. Одна из них — это достаточно большая дыра, под которой стоит мусорное ведро. Пол усеян мисками, чашками, горшочками, плюс есть одна консервная банка, в которой был ее обед. Они образуют симфонию дождя, похожую на смесь звуков между ударами капель по крыше и эхом, которое создает вода в ловцах дождя. — Хм-м… — видимо, Драко, закончил осмотр комнаты, поскольку возвращается к ее шее. — Новобранцы были здесь преж… Она мурлычет, когда он посасывает место за ухом, прижимается к нему, когда он развязывает ее штаны, рисуя круги внизу живота. Он разрывает контакт и, насколько она знает, улыбается, он всегда так делает, когда ему удается получить от нее подобную реакцию. Первые несколько раз она не знала, почему внезапно начала издавать подобные звуки, почему не могла прекратить, несмотря на то, насколько это было неловко, или почему он всегда улыбается, когда слышит их. Она думала, что он считает ее идиоткой, пока однажды не уловила его бормотание насчет «Гриффиндора» и чего-то вроде «маленького котенка» у ее бедра, так что теперь она знает. Он так и не смещает руку вниз, поэтому она разворачивается в его объятиях, и он целует ее прежде, чем она даже может полностью его увидеть. Она опускает руки к его брюкам, подталкивает его назад, чтобы добраться до пуговицы, и осматривает его, когда он отходит от нее. Он усмехается ее удивленному взгляду и поворачивается, чтобы закрыть дверь; она даже не заметила, что та осталась открыта. Он всегда закрывал за собой, если входил в комнату последним, поэтому она даже не подумала, что он этого не сделает. Ему нравится отвлекать ее настолько, чтобы она забывала самые простые вещи или обо всем, кроме него. Он был таким и в детстве — всегда жаждал внимания, пока оно было положительным. Когда он отнимает ладонь от двери, та снова распахивается, и он снова закрывает ее, другой рукой тянется к дверной ручке, но натыкается на воздух. Об этом она тоже забыла. Как бы мало ресурсов у них ни было, война сделала их находчивыми, так что он быстро оглядывает комнату, хватает ее чемодан — гораздо легче и ровнее, чем она — и ставит перед дверью. Затем снимает носки, — один синий, другой зеленый, — и она впервые видит отсутствие пальца. Он всегда был в носках, а если дело доходило до постели, ей было не до его ног. Он не снимал их, даже если собирался просто спать, хотя ей всегда было неприятно спать в носках, она чувствовала, будто ее ноги задыхаются. Вероятно, причина была в том, что в Хогвартсе он жил в подземельях, или же просто настолько чудной. Она поднимает глаза от странной пустоты и ловит его сердитый взгляд. Носки Малфой засовывает в дыру от дверной ручки. Вероятно, он смотрел на нее все то время, пока она пялилась на его... шишку на месте пальца. — Мило, — начинает она и продолжает, когда он хмурится, — очень… сексуально, в военном стиле. Его брови взлетают, левый уголок рта подергивается, словно он пытается подавить смех. — Что? — Она слышит смех в его голосе. Пытается подобрать слова, мечтая, чтобы вообще ничего не говорила. Ему нравится направлять разговор в определенное русло или заставлять объясняться, когда она произносит что-либо смущающее, а он находит ее слова смешными или возбуждающими. Она закрывает рот и сердито смотрит на Драко, который не выдерживает и смеется. — Ой, да заткнись. Он делает шаг вперед и тянется к ее руке, которую она раздраженно вырывает, поэтому вместо этого он хватает ее за бедра и притягивает к себе. Ей приходится бросать суровые взгляды ему в плечо, но это не останавливает всплеск смеха, и она присоединяется к нему, потому что его счастье заразно для нее. — Дурачок, — бормочет она, а он смеется и целует ее в шею. Пальцами сжимает бедра, затем хватается за край рубашки и стягивает через голову. — Не просто дурачок, а с сексуальными пальцами ног. Она снова краснеет и закатывает глаза, толкает его в плечи, но это не имеет значения, ведь он едва сдвигается с места, поэтому она за них хватается. Она поднимается на носочки, целует его в челюсть, намеренная заставить его забыть ее комментарий. Он хмыкает, и Гермиона чувствует вибрацию в его груди, когда он прижимается к ней, и в его горле, когда целует его в шею. Его грудь сухая благодаря ее рубашке, но все еще холодная, и Гермиона дрожит от прикосновения к ней. Как только она перемещается губами к плечу, он склоняет голову, проводит языком по мурашкам, пальцами проходя вдоль позвоночника. Он расстегивает ее лифчик, когда она слизывает капли дождя с его ключицы — внезапно комната погружается в темноту. Они резко вскидывают головы, Гермиона подходит к прикроватной тумбочке, на которой лежит палочка, Драко крепко сжимает ее руку. Он движется рядом, и она чувствует, как он вытаскивает палочку из кармана. Он всегда достает ее оттуда, как только снимает кобуру, и каждую ночь перекладывает из кармана под подушку. Его руки движутся в диком такте дождя, падающего в подставленные емкости, они оба замирают, затаив дыхание. Она не чувствует движения воздуха, снаружи все тихо, а значит окна закрыты. Чемодан не царапает пол, получается, дверь на месте, и за пределами комнаты не слышно никаких голосов. — Я ослеп от этого пива! — кричит мужской голос где-то в доме, после раздается смех. — Пробки выбило из-за бури, идиот! — Вот дерьмо. — Третий голос. — Свечи есть? — Четвертый. — Все помнят, что нельзя использовать маг... — начинает второй голос. — Аллё, капитан Очевидность! — Заткнись! Это не я думал, что ослеп! — Снова смех. — Просто вали спать! — Пятый. Никаких заклинаний, криков или скрипов дерева. Она вздыхает, и Драко тоже, хотя оба еще на несколько секунд остаются неподвижными, чтобы убедиться. — Я использовала последнюю свечу несколько месяцев назад. У тебя есть? Она не знает, почему шепчет. Может быть, потому, что темно, и она провела годы, когда это означало молчание. Возможно, людям свойственно говорить немного тише, когда вокруг темно. Дело в мягкости ночи или том, как она скрывает лица. — Нет, — шепчет Драко в ответ и ослабляет мертвую хватку. По комнате прокатывается гром, и Гермиона подпрыгивает, когда он пальцами скользит по ее спине. Он вздрагивает, когда она касается его плеча, целует в челюсть вместо губ, и Драко подталкивает их вперед. Она ищет его губы, целуя лицо, пока не натыкается на нос. На мгновение она зависает, и он перехватывает инициативу, нежно целуя ее в уголок рта. Он лишь слегка дотрагивается до ее губ и снова тянется к бюстгальтеру. Он по-прежнему зажимает палочку в руке, упираясь ею в спину Гермионы, когда он расстегивает застежку, и она, слишком нетерпеливая для легких касаний, углубляет поцелуй. Тишина, после смех эхом разносится по коридору; Малфой подсовывает палец под одну бретельку, под другую — палочку и спускает их с плеч. Она ласкает его язык своим, крепко целуя, и это отвлекает его настолько, что руки замирают, а тело врезается в нее. Это отталкивает их назад, и Гермиона удивлено охает из-за капли ледяной воды, скатывающейся по спине. — Что? — хрипло спрашивает Драко, и она перестает впиваться ногтями в его руки. — Вода. Ледяная. — В комнате кромешная мгла. Нет ни проблеска света, чтобы приспособиться к темноте и даже разглядеть силуэты. Если не считать сна, единственное время, когда она наблюдала подобный мрак, было на миссиях. Это заставляет ее сердце биться сильнее, чем ласки Драко, хотя она знает, что здесь врагов нет, и чувствует, как его палочка утыкается ей в ребра. Отшвыривая бюстгальтер куда-то через плечо, она прижимается к Малфою, избегая воды и дурных мыслей. Она сосредотачивается на близости его тела, и на быстром биении его сердца под губами. Он руками скользит по ее бокам, а она — по его груди, удивляясь, насколько хорошо ее руки знают его. Шрам, который продолжается до... сюда, тот, который изгибается всего на пару сантиметров... здесь, гребень мышцы в… этом месте, то, как сокращаются его мускулы, если она царапает его ногтями... там, родинка прямо... тут, ему нравится, когда она покусывает прямо... Он стонет, обхватив ее задницу и прижимая крепче. Она усмехается, поскольку никогда прежде не замечала, насколько хорошо знает его тело. Он — один из ее любимых предметов для изучения, а она всегда была прилежной ученицей, и, боже, как хорошо он учит. Она выпускает его сосок изо рта, спускается вниз и расстегивает пуговицу на его брюках. Он издает раздраженный звук, когда ее зад оказывается вне досягаемости его ласк, прижимает ладони к ее спине, а затем плечам. Он замирает на несколько секунд, когда ее губы, движимые памятью, оставляют дорожку поцелуев вдоль шрама внизу живота. Она расстегивает молнию и стягивает брюки к лодыжкам. Она тянется к его нижнему белью, но вместо ткани пальцы впиваются в кожу, и сверху раздается короткий, хриплый смех. Она щипает Драко за бедро, и он слегка подпрыгивает, то ли от небольшого укола боли, то ли того факта, что не мог увидеть ее действия. Она целует место щипка, и он, снова дернувшись, тянется к ее волосам. — Мошенник, — бормочет она, любопытствуя, как сильно удастся заставить его понервничать в ситуации, когда он узнает о ее действиях уже после их совершения. — Хм-м? — он дергает ее за волосы, другой рукой хватает за запястье и так быстро подтягивает вверх, что у нее слегка кружится голова. Она забывает, что собиралась сказать, когда он прижимает ее к себе, вжимаясь в живот членом, длинным и каменно-твердым. Он сильнее ухватывается за волосы, тянет, наклоняя ее голову, и яростно целует. Его язык требователен, словно он собирается завладеть ее ртом, и она рада этому. В большинстве случаев ей нравится, когда Драко неспешен, независимо от того, насколько это раздражает. В противном случае она пытается завести его до такой степени, чтобы сломить и наконец приступить к основному действу, но обычно это не срабатывает. Их отношения с его контролем, непоколебимым или же полностью исчезнувшими, были сродни отношениями любви и ненависти, в зависимости от ее настроения — это правило распространялось и за пределы спальни. К сожалению, ему требуется лишь пара минут, чтобы взять себя в руки и, блуждая ладонями по ее телу, сбросить ее пижаму с трусиками и уложить Гермиону на пол. Тепло его тела покидает ее, она почти оказывается на грани того, чтобы убедиться, что он, например, не упал в обморок, когда чувствует его губы на животе и поднимается навстречу ему, но он куда-то пропадает. Проходят секунды, пока она сканирует черноту вокруг — он снова целует ее живот. Она затаивает дыхание, ожидая, но только начиная снова дышать, она чувствует его возвращение и горячий влажный поцелуй между грудями. Она тянется к его голове, но ловит лишь воздух, руками хлопая по телу и опуская их. Через пару секунд она чувствует его улыбку внизу живота. — Драко, — выдыхает она, изгибая бедра. Тишина, а затем раздается хмыканье, когда он губами прижимается к внутренней стороне ее бедра. Она тяжело дышит, пытаясь снова до него дотянуться, когда его волосы щекочут ее под грудью, а губы целуют тело. Он снова исчезает в темноте, которую использует в собственных интересах. — Знаешь что, ты… — шипит она, когда он языком проводит у нее меж бедер. — Да, хорошо. И вновь его нет, и она хнычет прежде, чем успевает замолчать. Он целует ее над коленом, касается бедра, его язык справа, чуть дальше, чем ее сосок. Он замечает промашку и смещается в сторону, кружит языком, и на этот раз ей удается схватить его за волосы. Это мешает ему отступить, правда, он и не возражает, всасывая сосок в рот и покусывая его, пальцами касаясь ее живота. Она громко стонет, откидывая назад голову, и дергает его за волосы, чтобы притянуть к себе. Он сопротивляется, покусывая и языком лаская кожу, пока перемещается к другому соску. Он проводит пальцем между ее половых губ, входит в нее и грубо стонет, понимая, насколько она возбуждена и что не стоит тратить время впустую. Он отрывается от нее, замещая рот рукой, и сползает вниз. Она отпускает его волосы, когда решает, что ей нравятся его действия, которые в данный момент могут оказаться лучше, чем просто поцелуи. Она стонет, ударяясь головой о пол, когда он входит в нее пальцем. Движет им внутрь-наружу, добавляет еще один, заставляя ее вновь ухватиться за его волосы и заерзать на полу. Он по кругу обводит языком ее клитор, она вскидывает бедра, и странные, нечеловеческие звуки вырываются из ее горла. — Дра... — она прерывает стон, когда он полностью отстраняется, и слышит ухмылку, звуки посасывания и причмокивания, раздающиеся в темноте. Что-то звенит, сопровождаемое звуком воды. Драко чертыхается, вода капает на жестянку, добавляя новый звук к окружающей их симфонии дождя. Всполохи молнии так близко, что кажутся прямо за окном, и на секунду они освещают всю комнату. Она видит его, стоящего на коленях между ее бедер, полуповернутого к опрокинутой банке. Одна сторона его лица покраснела, губы блестят от влаги, его член такой твердый и большой, что это кажется болезненным. Он поворачивается, смотрит на нее в свете, но через миг снова наступает темнота, засасывающая их обратно в пустоту ночи. Она пытается взять инициативу в свои руки, решая, что с нее хватит, но в то же время он движется к ней. Она думает, что грудью натыкается на его плечо и, хмыкая, протягивая руку, чтобы схватиться. Судя по волосам, она подбородком ударяется о его голову, и сжимает зубы. Она вскрикивает от боли, ведь предполагалось, что все это действо произойдет без происшествий — Вот почему ты должна оставаться там, где я велел, — хрипло протягивает Драко грубым голосом, который каким-то образом успокаивает и притягивает. — Ты как? — Я буду делать то, что захочу. И… — она ​​замолкает, когда он касается ее бедра и сжимает его. — Тогда все в порядке, — бормочет он, носом скользит по ее щеке, челюсти, останавливается на шее. Он шепчет что-то между поцелуями и касаниями языка, но она может различить только странные слова, например, «показать», «увидеть», «сделать», «молить» и «чертовски хорошо». Она царапает ногтями его спину, а затем разворачивает к себе его лицо, наконец, целуя его. Он хватает ее в ответ, толкаясь вперед, пока она снова не ложится на пол. Она проникает языком в его рот, проводит по зубам, деснам. Она клеймит его так же, как он ее ранее, и Малфой стонет, прижимаясь к ее животу. Ей нравится, когда он так близко, его вес немного затрудняет контроль над яростным дыханием, но ей все равно. Создаваемое между ними тепло опаляющее и тяжелое, но это лишь заставляет ее чувствовать себя более поглощенной им. Снова появляются всполохи молнии, но угасают к тому времени, как она открывает глаза, расстраиваясь, что он снова отстраняется. Он садится, коленями упираясь ей в ногу, влажными пальцами проводя по бедру. Она подскакивает от холода, и он поднимает руку, касаясь ее груди. Она извивается под его прикосновением, тяжело выдыхает, когда его касание исчезает. Она знает, что он снова появится, но все еще вскрикивает, когда он холодными пальцами обхватывает ее ноги, и ледяными губами прижимается к ее влажным складкам. Его язык ощущается таким же холодным, когда он кружится и посасывает ее, пока она не начинает бормотать бессвязные обрывки слов, а ее ноги дрожат. — Чертовски горячо, — хрипит он, и вода льется ей на живот. Она резко втягивает воздух, чувствуя, как дрогнули мышцы, и он языком слизывает воду. Малфой посасывает и выводит круг, пока вся вода не оказывается в пупке, а затем медленно льет больше воды. Она растекается между ее грудями — возможно, именно сюда Драко изначально целился — и маленькими ручейками скатывается вниз по животу. Он языком в темноте пытается найти каждую дорожку, он в середине процесса, когда для Гермионы все становится слишком… и в то же время недостаточным. — Драко, сядь, пожалуйста? — Она почти не узнает свой голос, поэтому прочищает горло, но он все еще кажется грубым. — Что такое? — Мне просто нужно, чтобы ты откинулся на секунду. Он остается неподвижен и молчалив в течение четырех безумных ударов ее сердца, прежде чем выполняет просьбу; Гермиона практически чувствует нервное напряжение в его теле. Она поднимается, ноги дрожат, и встает на колени. Протягивает руку, касаясь его груди на расстоянии ближе, чем вытянутой руки, он обхватывает ее запястье. — Грейн... — она сильно толкает его назад обеими руками, заставляя замолчать. — Черт, Драко, — произносит она под его удивленное ворчание, когда он спиной падает на пол; снова раздается звон жестянки. Она чертыхается, потому что столь многое хотела бы с ним сделать. Хочет дразнить его руками и ртом, пока он не начнет умолять, но сейчас ей не хватит терпения. Ему нравится подталкивать ее к краю, он любит быть тем, кто заставляет ее терять контроль, — он сам в этом признался. Но он довел ее до такого состояния, когда внутри возникает дикая нужда, заставляющая действовать, не думая, и требовать; смущаться на этот счет она будет позже. Он не там, где нужен ей. Темнота в том числе играет свою роль. Есть что-то в невозможности людей видеть твое лицо. Есть что-то способное вызвать в людях животную сторону или признать в себе животных, которыми они когда-то были. Друзья делились с ней секретами в темноте. Она рассказывала о своих собственных. Признавалась, что она ведьма и умеет колдовать. Они смеялись. Соседский мальчишка пытался поцеловать ее в темноте, на камне, у себя во дворе, и тогда уже смеялась она. Она сражалась за свою жизнь в темноте, убивала в темноте и плакала в темноте, когда оказывалась одна. Казалось, что ночная мгла способна укрыть то, чего не позволит утренний свет. Возможно, она сделала бы это и при включенном свете. Сейчас ей все равно, потому что она слишком сосредоточена, чтобы стесняться. — Черт… — он стонет, вскидывая бедра, когда она обхватывает член. Она ползет по его телу и на ощупь останавливается там, где нужно. Она думает произнести что-нибудь остроумное или сексуальное, или что-либо подходящее, но теряется. Она никогда таким не занималась, и… Она смотрит на черноту, когда Драко садится, и направляет член, опускаясь на него в ту же секунду, как Малфой обхватывает ее за бока. Они оба стонут, и она смотрит на потолок, благодаря Бога, что кажется совершенно неуместным, но она совершенно уверена: Бог знает, что с Драко в целом она ведет себя немного неуместно, так что все в порядке. Малфой лбом касается ее плеча, руками обвивает ее, выдыхая проклятия, когда Гермиона начинает двигаться. Она всегда забывает, насколько с ним чудесно. Он заполняет ее целиком. Заполняет там, и здесь, и там, и здесь. Заполняет тело, насыщая приятными, прекрасными непристойностями. Она крепко сжимает губы, когда слышит, как повторяет слово «насыщая», подобно бессмысленной мантре. Драко, кажется, не замечает или не заботится о ее словах, впрочем, как и о своих, теряющихся под музыкой ловцов дождя и звуков сталкивающихся влажных тел. — Прекрасно, — разбирает она между беспорядочными стонами, бормотанием, шипением и ругательствами. Она улыбается, внутри все переворачивается, из-за чего она чувствует себя глупо. Глупо и заполнено. Да, прекрасно. Эта приятная, прекрасная, непристойность, которую они делают вместе.