The Fallout

День: 1521; Час: 1 Гермиона просыпается во тьме, рука Драко покоится на ее груди, губы — на ее шее. Спина болит, говоря о том, что она по крайней мере час или два проспала на жестком полу; шторм за окном стих. Гром больше не гремит, ветер не угрожает сносом, дождь тихо стучит по крыше. Она позволила Драко довольно тщательно исследовать свое тело, осознавая, что он, кажется, так же хорошо знаком с ним в темноте, как и она с его телом. Она выбирается из-под Малфоя, потягивается, чувствуя себя странно. Со слипающимися глазами, сонная, она слышит стук дождя за окном и ощущает его нежные прикосновения — это кажется сказкой. Она думала только о простых вещах: касание волос, шершавость рук, тепло рта, швы половиц, объятия темноты, спокойствие. Драко не потребовалось много времени, чтобы полностью разбудить ее, но сохранить странное спокойствие. Она задается вопросом, может ли назвать это удовлетворением. Нет никакого стремления сбежать, она уже на своем месте. Может ли она так это назвать? Он снова ничуть не торопится. Возможно, потому что ранее она не дала желаемого, а теперь он полон решимости услышать ее отчаянную мольбу, чтобы довести до точки, когда она начинает метаться и беспрестанно бормотать что-то в роде «Драко, Драко, прошу», из-за чего позже краснеет. Она пытается сесть, возможно, проделать нечто подобное с ним, но не уверена в своих способностях, да и его руки слишком настойчиво снова прижимают к полу. Он палочкой проводит по ее животу. Она знает об этом по пульсирующей на коже магии. Его магии, отражающейся в палочке, не используемой, но изо всех сил бьющейся в своем заточении. Она знает Драко во многих смыслах, но ощущать его магию, переливающуюся из него в нее — нечто невероятно интимное. Она никогда не задумывалась об этом всерьез, не думала даже о такой возможности, но она обессилена, даже несмотря на то, что он не произносит никакого заклинания, а магию чувствует только слегка. Магия подобна сердцебиению, крови — это часть его жизненной силы, его сущности. Он кладет палочку на ее грудь, а когда та скатывается, возвращает обратно, приводя в равновесие. — Не позволяйте ей упасть, — говорит он, отвечая на часть ее замешательства, ладонями проводя по рукам. Сплетается в ней пальцами, прижимая руки к бокам, и целует в бедро. Она недоверчиво смотрит в его сторону, хотя это не имеет значения, потому что она не отпускает его ладони. Он отстраняется на несколько секунд, и она собирается с мыслями, но он лишь переходит к другому бедру. Она тяжело вздыхает, он улыбается и прикусывает ее кожу. Она чувствует касание его дыхания, когда он целует низ живота. Испускает разочарованный стон, а Малфой смеется. — Злобный, вредный, мале… — на этот раз она не стонет от разочарования, и ей нужно хорошо подумать, чтобы не прикусить язык. Она держит себя под контролем в течение еще одной минуты, пока он не утыкается лицом ей между бедер и проникает в нее языком. Ее бедра дергаются сами по себе, стон обрывается, когда палочка делает оборот. Гермиона успокаивается, замирая на месте, и палочка снова недвижима. Она не собирается проиграть игру, в которую играет Малфой, и играет хорошо. Она сжимает его руки, большими пальцами потирает запястья. Ее ноги дрожат, дыхание учащается, пульс крови и биение сердца возрастают, но остальная часть ее застывает. Чертова палочка грозит сбежать от одного лишь дыхания, она прикладывает все усилия, чтобы совсем не потерять контроль. Она чувствует себя удивительно, за исключением того, что слишком много внимания уделено тому, чтобы не дать палочке упасть, вместо того, что вытворяет Драко своим крайне талантливым ртом. Она близка к оргазму, серия стонов и вздохов срываются с губ, глаза сосредоточенно зажмурены. Она искренне надеется, что он не ожидает, словно она удержит на себе палочку, когда кончит, потому что чувствует, как давление все нарастает, она готова потерять контроль. Не в силах лежать смирно, она слегка толкается бедрами, когда он полностью разрушает возможность ее победы, которую она уже видела на горизонте. Ей едва удается не разлететься на части, когда он яростно проводит языком, но как только он начинает посасывать, тело предательски отключается от разума и встает на сторону Малфоя. Она приподнимает таз, выгибает спину, ногтями впиваясь в его руки. Она кричит, подаваясь бедрами вперед, чтобы он снова подарил ей то ощущение, но он отстраняется. Она падает обратно, тяжело дышит, открывает глаза и с обвинением во взгляде смотрит на черноту перед собой. Он большими пальцами все еще потирает ее запястья, прицокивая языком: — Тц-тц-тц, Грейнджер. Ты позволила ей упасть. — Что? — хрипит она, разум в действительности воспринимает только оргазм, который был так близок, пока Драко не остановился. — Ты позволила ей упасть, — в его голосе слышится веселье, кретин. Он отпускает ее руки, гладит бедра, целует живот влажными губами. — М-м, ты была так близка, я прав? Она шокировано моргает, а затем сердито смотрит на него. Что за набитый дурак. Он будит ее для того, что кажется часом, занимает секунды, а затем просто останавливается. Она считает себя достаточно терпеливой, и если уж он настолько высокомерен по причине своего контроля, ей придется взять дело в свои руки, как бывало раньше. Она продолжает пялиться, тянется рукой вниз, костяшками пальцев касается его носа или подбородка. Чувствует, как он отодвигается, его плечо перемещается к ее ноге, возможно, от удивления. Она уже чувствует облегчение и, может быть, немного наступившего возмездия, когда хватает его за руку. Она представляет его оскорбленный взгляд, когда автоматически переворачивается на бок, но останавливается от внезапного шлепка по заднице. У нее перехватывает дыхание от неожиданности, и, возможно, прилива удовольствия, которое она пытается игнорировать. Неужели он только что... — Ты очень непослушная, Грейнджер. — О боже. Как от такого вообще возможно еще сильнее возбудиться? Из-за такого? — Положи руки по бокам и перевернись. Он говорит это тем же тоном, что использует на миссиях; она даже сглотнуть не смеет. Она фыркает от смеха, голова идет кругом, но возмущение не проходит. Как будто он имеет право приказывать... Он снова шлепает, и она стонет в ответ. Ее лицо краснеет еще сильнее, она сжимает губы, капелька пота стекает с виска. Он молчит в течение нескольких секунд, пальцами проводит вверх по изгибам ее спины. — Тебе это нравится, я прав, Грейнджер? — его голос мрачен, почти опасен, она закрывает глаза и судорожно выдыхает. Она не отвечает, дико краснея, потому что ей это действительно нравится. Она никогда не думала, что такое возможно. Это делает ее странной? Будет ли он думать, что она странная, или... Он снова шлепает, в тишине, еще раз, и с ее губ срывается стон — он получает ответ. Хмыкает, берет ее за руку и отводит в сторону, хоть она и перестает двигаться из-за недавно открытого в себе сексуального отклонения. — Ты знаешь, что происходит с непослушными девочками, Грейнджер? — спрашивает он тем же темным голосом, и, о боже, у нее появляется какое-то странное ощущение. Она чувствует себя маленьким зверьком под взглядом пантеры, или, или... змеи. Он губами опускается на ее бедра, проводит языком, прикусывает кожу, оставляя метку. Ласкает кончиками пальцев, что идет в разрез с дикими касаниями, и она громко выдыхает, подталкивая к нему бедра. Его рука опускается резкими шлепками, его дыхание ощущается слегка прерывистым, когда она кусает губы, между пальцев скручивая прижимаемую к животу простыню. — А знаешь, что ждет тебя, будь ты хорошей девочкой? — Они оба ждут: он — потирая разогретую кожу, она — ощущая себя немного неловко и слишком взволнованно. Это новое, совсем другое, и она не знает, как быть. Ей известно лишь то, что ей это нравится, что ей любопытно, что Драко никогда не заставлял ее стыдиться. По крайней мере, не в его жарких объятиях. Ей приходится пресечь желание спрятать лицо в ладонях. Он оставляет дорожку из поцелуев вдоль бедер, передвигается к ягодицам — в сравнении с разгоряченной ударами плотью, его губы прохладные; он шлепает по другой половинке. Она хнычет от смешанных ощущений, ерзает от боли, вызванной его ладонью, только чтобы снова откинуться назад. — Что? — Я позволю тебе кончить. День: 1521; Час: 9 Она открывает глаза и видит свет. Солнце светит в окна, и она слышит пение птиц сквозь обновленный мир. Она моргает и щурится, приспосабливаясь к яркости, удивленно смотрит. Свет проникает сквозь отверстия в потолке, через которые капал дождь. Лучи подобны белым лазерам, они падают по всей комнате, как маленькие прожекторы. Это напоминает ей о том, как солнце пробивается сквозь листву деревьев. Красота. Драко спит, лицом уткнувшись в ее шею и волосы, словно защищаясь от света. Он лежит на боку, одна рука перекинута через ее бедра, другая вытянута над головой; вероятно, в ней он держит палочку. Его нога находится между ее, а волосы торчат в разные стороны, лезут ей в лицо, его живот равномерно прислоняется к ней в такт дыханию. Она лежит на затекшей спине, одной рукой обнимает его за плечи, другой тянется к солнечному свету, разрезая луч. Свет освещает ее ладонь ярко-белым, и Гермиона играет с ним, перебирая пальцами. Она чувствует себя грязной, но в хорошем смысле слова, о котором никому не расскажет. Количество того, что высохло на ее коже, должно бы заставить ее броситься в душ, но вместо этого она улыбается воспоминаниям. Она оглядывает Драко с ног до головы, радуясь возможности рассмотреть его, задерживает взгляд на изгибе зада, а затем следах укусов, которые оставила ему в качестве мести. Она видит два — один на бедре, другой на плече. Ее воспоминания прерываются звуком громкого смеха, и она припоминает, что ее разбудило. — Я это сделаю! Отправлюсь на охоту и убью корову или другую живность! — В лесу есть коровы? — Ну, не знаю, есть ли там бродящие коровы. — Возьми этот нож и иди ваяй копье из веток... или что-нибудь еще. — Э-э… почему бы просто не использовать нож? Раздается еще больше смеха. Драко шевелится под боком, передвигается, вдыхает, задерживает дыхание и выдыхает. Он почти всегда так делает перед пробуждением, и меняться не собирается. Она отодвигает руку от солнечного луча и подносит к глазам, потирая их. Теперь она потягивается, напрягает ноги и выпрямляет спину. Мышцы болят, между ног ноет, но она довольна. Может быть, немного смущена своими действиями и реакциями в свете дня. Теперь она чувствует себя обнаженной. Убирая руку от ее бедра, Драко проходится пальцами по коже. Она слегка подпрыгивает, когда он нежно сжимает ее грудь, а затем трет лицо. При этом он издает забавный звук, и она быстро целует его в плечо все еще немного опухшими губами. Гермиона задается вопросом, сколько они вообще спали. Он опускает руку, которой ее обнимал, и приподнимается на локте. Она почти улыбается при виде его сонного лица, но вместо этого ерзает, когда он взглядом скользит по ее телу. Выражение удивления захватывает его черты, и она чувствует себя явно неловко — ощущает желание выскользнуть из собственной кожи. Конечно, прошлой ночью их окружала непроглядная тьма, но не произошло ничего такого, чего бы он не видел раньше и, похоже, его все устраивало. — Вот дерьмо, — выдыхает он и встречается с ней удивленным взглядом ярких глаз. — Я словно тебя изнасиловал. Ей нужно время, чтобы стряхнуть с себя паутину сна. — Словно? Он дерзко, удовлетворенно и по-мужски ухмыляется, снова опуская взгляд. — Ты видела? Она приподнимается на локтях, осматривает себя, ожидая чего-то ужасного. На бедре, плече и ноге виднеются следы его пальцев и укусов. Засосы разбросаны по всему телу. У нее складывается ощущение, что, если память ей не изменяет, на заднице есть по крайней мере еще один, а на спине — другой. Только Богу известно, как сейчас выглядит ее шея. Твою ж… он метил ее прежде, но никогда не устраивал ничего подобного. Она помнит отметину, которую оставила на нем, когда Маргарет пыталась к нему подкатить, и собственнический знак, который он подарил ей взамен. Если все дело в этом, она весьма уверена, что Драко поднял ставки и провозгласил своим все ее тело. Он единственный в мире, кто когда-либо видел ее настолько потерявшей контроль. Интересно, знает ли он об этом. Дело не только в сексе. Дело в том, что он знает ту часть ее, с которой никто другой в мире не знаком. Возможно, он знает о ней больше, чем она сама, поэтому ей интересно, понимает ли он, насколько она должна доверять ему, чтобы позволить не только увидеть эту свою сторону, но и быть единственным, кто о ней знает. Она удивляется настигшей его животной страсти, питавшей его, раз он пометил ее столь... щедро. Затем задумывается, возможно, ей известна сторона Драко, о которой больше никто не знает. Она знает человека, которым он становится в темноте, когда скрыто его лицо, а она не смеется, и это ни в коей мере не пугает ее. Она выныривает из раздумий, когда поднимает взгляд и видит, что он наблюдает за ней. Она сердито глядит на него без какого-либо тепла, смотрит на его плечо. — Подумать только, а я переживала, когда увидела это утром. Он смотрит на отметину от ее зубов, а затем снова на нее. Она улыбается ему, потому что думает, что, возможно, ему следует знать — она не против. Может быть, он желает ее негодования. Может быть, он желает, чтобы она злилась, что оставил на ней все эти следы, что овладел ею, что его страсть полна варварских притязаний. Но она гораздо больше переживает о том, чтобы он знал — она не против, на случай, если ему этого хочется, потому что так и есть. Она совершенно не против. Она снова смотрит на его плечо, на шею. Моргает, заметив там два следа, еще один находит на ключице и укус над его соском. Синяки от пальцев синеют на задней части рук и плечах, укус на бедре и алая метка с обеих сторон тазовой кости. Она немного краснеет из-за своих собственных варварских наклонностей, но в основном из-за воспоминаний. Драко оглядывает себя сверху-вниз, и она видит, как он поднимает бровь. Он хмыкает, и она очаровано наблюдает за его пальцем, когда он обводит им вокруг соска, задевая синяк сверху. Он практически взревел, накрываемый волной оргазма, когда она укусила его. Судя по его взгляду, кажется, он помнит это. — Прошлой ночью ты была очень непослушной женщиной. — Она заливается горячим румянцем, как и на утро после того, как рассказала друзьям, что она ведьма. Как и Уильям после того, как поцеловал в темноте на камне. Она думает извиниться за ванную, но потом слышит: — Не уверен, что за всю жизнь хоть когда-либо кончал сильнее. Она хлопает ресницами, но он смотрит на свой палец, обвивающий синяк на груди. Что-то нарастает внутри, пока она не забывает о смущении и на секунду не может сдержать усмешки. Прикусывает губу и вытягивает руку, проводит ею от его соска к синяку, вторя его движениям, пока Малфой пальцем скользит вниз к следующей отметине. Он поднимает голову, смотрит на нее, и Гермиона протягивает другую руку и, не дожидаясь позволения, проводит по всей длине его носа. С этого движения прошлой ночью все и началось, поэтому она начинает улыбаться. — Я… — начинает он, но звуки шагов заставляют их обоих оглянуться на дверь и замереть. — Возьму еще курицы! Делаю заказ, делаю заказ! Цыпленок, говядина и, если получится найти... — голос замолкает, а затем шокировано спрашивает: — Гарри Поттер? — Еда, — Гермиона слышит уставший голос Гарри, — в платяном шкафу в гостиной. Тишина, Драко напрягся еще в тот момент, когда мальчишка произнес первую часть имени. Затем слышится слабое «о-о» прямо за их дверью. — Ты не знаешь, Гермиона Грейнджер здесь? Она... с кудрявыми волосами, такими... — Драко фыркает от описания Гарри и возможного преувеличенного жеста, которым он изображает волосы Гермионы. Она щипает его за грудь, Малфой рычит и щипает в ответ. — Ай, — шепчет она, сжимая грудь, и он снова фыркает. Возможно, потому что раньше он щипал намного сильнее и получал совершенно иную реакцию. Он отодвигается, и она выбрасывает вперед руку, хватает его прежде, чем успевает даже подумать об этом. Просто она не хочет, чтобы он думал, словно должен уйти только потому, что Гарри здесь и ищет ее. Не было похоже, как будто произошла чрезвычайная ситуация, из коридора доносится какой-то неловкий разговор о героях войны и лучшем способе охоты на кур. Она думает, что доказала Драко — ей все равно, но, возможно, потребуется нечто большее, чтобы убедить его. Или, может быть, он пресыщен после такой изнурительной ночи и не видит причин просто лежать с ней, раз уж они не собираются трахаться. Может быть, она похожа на идиотку, которая хватает его за руку и останавливает, или, может быть, она слишком нуждается в нем. В ней живет сторона, которая всегда боится оказаться чрезмерно приставучей или создать впечатление, как будто все это ей безразлично. Это тонкая грань; она точно знает лишь одно: она не хочет, чтобы он ушел или прекратил их... чем бы это ни было. Он отстраняется от нее, когда она, кажется, слишком привязывается. Он отстраняется, когда ей, кажется, все безразлично или она не думает, что он чего-то стоит. Возможно, Драко тоже не знает, чего хочет. Возможно, это смущает и его. Возможно, они просто не могут остановиться. Он вопросительно смотрит, и она, быстро соображая, произносит: — Я просто хочу... кое-что проверить. Он поднимает одну бровь, когда она закатывает глаза, а затем и другую, когда она толкает его на спину. Она пальцами прослеживает оставленные на нем следы, спускаясь по его телу; его полувозбужденный член упирается ей в живот, потом в грудь. Она садится между его ног, не смотрит на него. — Удивительно, что он все еще здесь, — шепчет он, ухмыляясь, и широко улыбается, когда она краснеет. Он приподнимается на локтях, когда она обхватывает его рукой. «Шалунья», — произносит он одними губами, и Гермиона решает, что стоит оставить еще одну или даже три отметины. День: 1521; Час: 12 Гермиона резко выдыхает, когда Драко поскальзывается, размахивает рукой для сохранения равновесия, и в этот момент Гарри хватает его за предплечье. Все тело Драко напрягается, он чуть не упал с крыши и, вероятно, если бы не Гарри, это бы случилось. Гарри откидывается назад, подтягивая Драко на более твердую поверхность, они чисто по-мужски обмениваются короткими кивками и сразу же начинают вести себя так, как будто этого никогда не было. — Ты прямо как Молли, Гермиона, — Гарри посылает ей улыбку, на щеке размазана шпатлевка. — Ну, тебе нужно быть осторожнее. Вообще не понимаю, зачем ты настаиваешь на починке этого дома. Она обнаруживает Гарри, Драко и двух новобранцев, кружащих вокруг кухонного стола после того, как она приложила все усилия, чтобы умыться скопившейся дождевой водой. Насколько она не была озабочена покрывающими ее веществами, когда проснулась, настолько же обеспокоилась тем, что целый день не увидит воды в кране. Все, что Гарри попросил ее собрать, было собрано, и теперь он объясняет, как починить крышу. Она не понимает причин, по которым все соглашаются на починку этой развалюхи, но работа идет полным ходом. Может быть, дело в том, что им больше нечем заняться, кроме как тратить время на ожидание миссии, или сигнала через монету, или чего-то еще. Большинство заданий связаны со спасением или поиском, поскольку Пожиратели смерти не делают никаких новых ходов. Они выходят на ночь или неделю, а затем что-то в их плане идет не так, и они снова прячутся. Если бы их не было так много, если бы они не были так организованы, вероятно, война бы уже закончилась. Иногда становится больно от мысли, насколько близко они подошли к финалу, или как много им еще осталось. Пребывание в одном месте означает наличие слишком большого количества времени для раздумий, и это не лучший из вариантов, когда война все еще остается войной. Это заставляет людей совершать сумасшедшие поступки. Например, оглушать магглов, или нападать на своих друзей или даже себя. Рон сказал, что на прошлой неделе в центре Министерства мужчина покончил с собой, а после долго сидел в молчании, пока она не заставила его сыграть с ней в шахматы. Ее пугает долгое время для раздумий. — Что ж, — отвечает Гарри, объясняя что-то парню рядом, — я подумал, что либо мы его починим, либо следующий шторм обязательно унесет нас на другую сторону Англии. Знаешь, после миссии на прошлой неделе я вернулся сюда с аврором... она зашла в дом и заплакала. Я не шучу... заплакала. Рон сказал ей, что она ранила чувства дома... ты же знаешь Рона. Гермиона смеется, а он улыбается в ответ. — Я не ожидала от него ничего другого. — Конечно нет. Так что, я подумал, по крайней мере мы можем устранить протечки. Убедиться, что он выстоит для следующей команды. — Где ты научился этому? — Лучше не спрашивай, — тихо бормочет он, но ветер доносит до нее слова. Готовность Драко удивила ее больше всего, но ему не нужно было планировать миссии, в доме не было телевизора, да и взгляд Гарри, полный вызова, сыграл не последнюю роль — она готова поспорить, что именно из-за этого он решил присоединиться. Наверное, наблюдение за Малфоем, работающим на крыше с черепицей, зажатой под мышкой, не должно казаться странным, но все именно так. Она видела, как он делает много магловских вещей, и починка крыши напоминает ей о лете, в которое ее отец и дядя тоже занялись ремонтом, но в процессе выпили так много пива, что еле стояли на ногах, находясь на крыше. Видеть там Гарри тоже странно. Или дело в том, что она видит их там вдвоем, работающих вместе. Они склоняют друг к другу головы, оба усердно работают и смеются над словами младшего из подростков. Они оба смотрят на нее, видимо, смеются над ней, и она сразу же становится подозрительной. — Что такое? — Адам интересуется, принесешь ли ты ему попить. Она довольна тем, что оба знают ее настолько хорошо. Они обмениваются понимающими взглядами, а затем каждый погружается в неловкость, как будто понимая, что другой тоже прекрасно ее знает. Она полагает, что потребуется некоторое время, прежде чем они привыкнут к мысли: их объединяет она, как и война. Или, хотя бы... Она напевает в голове, перекрывая шум мыслей. — Адам может сам себе принести. В то время как Гарри бросает перед ней и другой девушкой, Эллисон, банку с краской, Адам решает сообщить им, что рисование — женская прерогатива, а починка крыши скорее подходит мужчинам. Драко прислонился к стене в ожидании шоу, а Гарри хватает парнишку за плечо, подталкивая его к двери. Ей удается сказать ему, чтобы нашел кисть, когда Гарри быстро закрывает за ними дверь. — Ты закончила покраску? — спрашивает Гарри, когда в очередной раз поскальзывается и охает, а Гермиона вытягивает руку, как будто сможет спасти его от падения на землю. — Хочешь, чтобы я ушла? — она сердито смотрит, реагируя на раздражение в его тоне. — Ты нависаешь, — рассеянно говорит Драко, вытаскивая кусок черепицы из-под мышки. Со злобным бормотанием она возвращается в дом. День: 1521; Час: 18 Ближе к вечеру начинается дождь, раздается гром и мир становится достаточно темным, глубиной теней напоминая о не восстановленном электричестве. Трое мальчишек возвращаются со свечами, малым количеством пива и запечатанным конвертом для Драко. Она смотрит на него так, словно обладает рентгеновским зрением, Малфой же бросает его нераспечатанным в свой чемодан, который оттаскивает в комнату. Гостиная выглядит относительно прилично и странно по сравнению с остальным домом. Парням хватает времени починить крышу в гостиной и на кухне, но краски достаточно только для кухни. Помещение выглядит чистым, хотя пол по-прежнему кривой, а на потолке видны пятна от протечки, но все кажется ярче, чем позволяет мрак снаружи. Они едят обед прямо из банок, он холодный и невкусный, хотя пиво согревает их изнутри. Гермиона обменивает вторую на свитер, и Гарри бросает на нее такой же взгляд, каким привык смотреть после побед в квиддиче. Их молодые товарищи решают завтра купить больше краски, шутят друг над другом, их смех складывается в непрерывную вереницу звуков. Эллисон делает фотографии, и Гермиона почти уверена, что Драко хмурится на каждой из них, а ее волосы выглядят как дикий зверь, поселившийся на макушке. Гарри напряженным голосом отказывается говорить о Кладбище, но, когда они начинают расспрашивать о Хогвартсе, его тон веселеет. — Для чего ты использовала Оборотное? — Все резко оборачиваются на Драко, хотя и по разным причинам. С тех пор, как вынес чемодан из комнаты, он в основном молчал, но только что прервал весьма поучительное объяснение Гермионы о том, как сварить Оборотное зелье; Малфой понятия не имеет, зачем оно им понадобилось. — Для сбора информации, — бросает Гермиона, заставляя себя не смотреть на Гарри, потому что Драко слишком наблюдателен. — В общем, ага... Гермиона превратилась в кошку. Она метает на Гарри убийственный взгляд, потому что надеялась, что тот сменит тему или, по крайней мере, никогда, ни при каких обстоятельствах не расскажет об этом. Никогда. — Знаешь, Гарри... — Погодите... Я считал, при помощи Оборотного невозможно превратиться в животное? — прерывает ее Лягушонок, и она пытается найти хоть какой-нибудь постыдный случай с Гарри, чтобы рассказать в отместку. Она даже не знает, почему его зовут Лягушонком, но когда она отказывается так его звать, он отказывается назвать свое настоящее имя. — Невозможно, — отвечает она с кислым видом, но он, вероятно, уже привык к этому. — Все пошло не по плану, — гогочет Гарри, и она ощутимо тыкает его в ребра. Он ойкает, потирает бок и улыбается ей. — Ладно, ладно… как насчет тролля? Ей требуется мгновение, а затем она вспоминает и улыбается, глядя на колени. Гарри начинает рассказ для юных авроров, Гермиона дополняет его деталями, наблюдая за лицом Гарри, а не за реакцией слушателей. Она, Гарри и Рон — они всегда с чем-то боролись. Вся их дружба сформировалась на основе опасности, угроз, войны, смерти, сражений, выживания. Она думает, что им тоже нужно привыкнуть быть нормальным. Чинить крыши, обедать во время перерывов в работе и пропускать по стаканчику-другому в пабе. Это шокирующая странность нормальной жизни. Она думает, что им нужно напоминание о том, откуда они пришли и почему все удастся. Дружба, зародившаяся при таких опасных обстоятельствах, построенная на абсолютной потребности в выживании другого, должна пережить условия, из которых она возникла. Независимо ни от чего, должна. Поэтому она остается до тех пор, пока благоразумно расставленные свечи не сгорают наполовину, ночь погружает мир во мрак, а гроза бушует так, что готова смести все с земли. Она остается, пока не зевает больше, чем говорит, и Гарри сдергивает ее с дивана и толкает в направлении спальни. Авроры не обращают на нее никакого внимания, рассказывая о том, как они сдали С.О.В. и Ж.А.Б.А. через Министерство, а Гарри смеется, когда она потягивается и спотыкается. Она вперивается в него взглядом, но в то же время улыбается, потому что морщинки на его лице не из-за печали, а глаза не такие безжизненные, как прежде. Через несколько часов, спустя долгое времени после того, как Драко покидает комнату, когда пиво допито, но смех все еще эхом доносится до нее по коридору, она обнаруживает его сидящим в задумчивости с блокнотом на коленях. Он даже не смотрит в ее направлении, когда она в изнеможении падает на кровать, почти мокрую от влажности воздуха. Она глядит на него, лежа под одеялом, которое слишком теплое для лета и слишком тонкое для зимы, и если бы не напряжение на его лице, она подумала бы, что он ее даже не замечает. Она засыпает прежде, чем мысль о конверте вновь успевает посетить ее. День: 1522; Час: 8 Она просыпается от стонов и скрипов половиц, дергается, рукой хлопая себе по груди, затем по тумбочке. Она смахивает волосы с глаз, направляя палочку на последнее место, откуда доносился шум. Драко продолжает сушить волосы, и, возможно, на его лице проскальзывает некое веселье, но не проходит и мгновения, как оно исчезает. Иногда сны заставляют ее бояться каждого шороха. — Я пересек половину комнаты, а ты даже не проснулась. — Ага, хорошо... заткнись, — бурчит Гермиона, бросая палочку на пустую часть кровати и падая обратно на жесткий матрас. — Электричество снова включено. — Наконец. — Лягушонок приготовил завтрак. — Яйца по-лягушачьи. М-м-м. — Ты специально приготовила Оборотное в кошку? — Н… — она обрывает себя. Она пялится в потолок, потирая лицо. Вот почему он продолжал спрашивать — хотел получить от нее несколько машинальных ответов, рассчитывая, что она не заметит вопроса, на который не захочет отвечать. Он хорошо ее знает, но она не думала, что утром окажется такой заторможенной. — Ты действительно хочешь знать? — Она практически чувствует, как он приподнимает брови, ведь он бы не спросил, будь ему неинтересно. Она тоже должна его хорошо знать. — Нет. — Это я понял. В чью кошку ты превратилась? — Э-э… — Все, что начинается с «э-э» неизбежно оказывается ложью, Грейнджер. Попробуйте еще раз. На этот раз ей удается поднять голову и взглянуть на него. — Может быть, я пыталась вспомнить. — Конечно. — Миллисента Бул… — Скажи, что Поттер, Уизли или еще какой-нибудь мелкий гриффиндорец не принял мой облик, — он произносит слова как требование, так что ее взгляд ожесточается. — Да, это был Рон. Тогда он... Эй, успокойся, я шучу. Превращение было в Крэбба и Гойла. Они заставили тебя болтать о Тайной комнате, мы решали вопрос по-своему. — Это... Какого хера. — Не сердись, это вряд ли имеет значение. Ты ничего о ней не знал, так что все оказалось довольно бесполезно. За исключением того, что мы исключили тебя из круга подозреваемых. Хотя не могу сказать, что твои надежды на мою скорую смерть как-то улучшили наше о тебе мнение... — Мне было насрать на ваше мнение. Если бы ты умерла, а следом Поттер и еще какой-нибудь проклятый гриффиндорец, с чего бы мне переживать? — Ну, это было грубо. По крайней мере, он мог бы извиниться или... — Сомневаюсь, что ты бы отметила мою смерть чем-то большим, нежели мимолетным взглядом на некролог. — Ох, умоляю, я не настолько черства, — огрызается она, стараясь успокоиться, глядя на его рассерженную позу, которая становится все агрессивнее, и агрессивнее, и агрессивнее. — Я как минимум внимательно его прочитала. Она пытается улыбнуться, как будто его смерть или взаимная ненависть — тема для шуток, но она не знает, что еще делать. Сейчас это не имеет значения, не совсем, не очень. Хотя он слишком зол. Ей действительно не следовало допускать подобного инцидента, но все это в прошлом, как и многое другое, что они оставили позади. — Я не имела в виду... — Полагаю, мы отплатили в следующем году, а не… — Погоди, что? — Нам с парнями было любопытно, как грязнокровка выглядит под одеждой. Поэтому сварили зелье, и Грег разгуливал перед нами в облике голой Грейнджер... — Она бросает ему в лицо подушку, а затем свечу, которая пролетает над плечом. — Ты... — Не очень приятно, Грейнджер? Зная твою горд... Она пресекает его обличительную речь зловещим взглядом и второй подушкой. — Ты невыносимый... — Прекрати швырять в меня всяким дерьмом! — выпаливает он, отбрасывая подушку назад. Она отбивает ее в сторону, неуклюже поднимается на ноги, раздраженно бормоча оскорбления. — Стоит ли мне попросить тебя успокоиться... — Успокоиться? Ты... — Не сердись, Грейнджер, это вряд ли имеет значение, — повторяет с усмешкой ее же слова. — Я знаю, ты врешь про Оборотку, Малфой, — выплевывает она, указывая на него пальцем, но не останавливается в своем порыве добраться до чемодана. — Ты бы не захотел увидеть обнаженную грязнокровку, как бы… — Откуда тебе знать? — Я знаю! Вероятно, ты был слишком глуп, чтобы даже сварить... — У меня были высшие оценки в зельях! — Потому что Снейп любил тебя больше всех! — Чушь собачья! — Правда! — Если не веришь, что я сделал это, почему, черт возьми, ты так злишься? — кричит Малфой, и Гермиона удивляется, что он не разорвал полотенце, которое сжимает в кулаках. — Ты глупец, — рычит она, вытаскивая одежду из чемодана. — Прекрати меня так называть, Грейнджер, или... — Ты только что назвал меня грязнокровкой! — Что? — Что. «Что», за которым следует взгляд, как будто она только что сказала ему, словно война была для него некой шуткой. — Ты сказал... — Я говорил о себе в пятнадцать лет! После того, как сказал, что хочу твоей смерти, я год не называл тебя магглорожденной! — Знаешь, сейчас все настолько легко вырвалось из твоего рта, что... — Уверен, сейчас рановато для твоего ПМС, Грейнджер, так что… Ему повезло, что ее палочка лежит на кровати. — О, как... — Если считаешь, что я до сих пор смотрю на тебя как на «грязнокровку», я сам отведу тебя к Мунго. Прямо. Блядь. Сейчас. — Я этого не говорю! — Тогда, будь добра, просвети меня, — говорит он, протягивая руки. — Тебе не следовало использовать это слово! — Я так тебя не назвал! Я... — Ты сказал, «как грязнокровка выглядит под одеждой», а потом… — Это было сказано в общем, просто так работал мозг меня четырнадцатилетнего, который — если ты забыла — использовал... — Мне все равно! Я... Она действительно не понимает, почему так зла; сердце колотится. Это слово редко ее задевало. Даже когда он называл ее так в прошлом. Она не выросла с ним, поначалу даже не знала его значения, в ее голове оно было эквивалентом грубого ругательства, которое ее не определяло. Война все усложнила. Война превратила его в бремя. Оно ощущалось... Было больно просто слышать, как Драко произносит его сейчас. Так легко использует по отношению к ней, и неважно, повторяет ли он прошлые мысли самого себя. Оно словно пощечина. Оно не причиняет боль, но какая-то рана внутри разрастается из-за неожиданности произошедшего, потому что она подобного вообще не ожидала. Она представляет, как отреагировала бы, произнеси его кто-то из знакомых. Но задается вопросом, связана ли реакция с ним из-за общего прошлого, или с оплошностями наподобие тех, которые мы позволяем себе с теми, с кем наиболее уязвимы, и которые кажутся нам более опасными, чем незнакомцы, играющие на нервах. Ей больно, и, возможно, этого не должно было случиться, но вот случилось. Она знает, что он изменил свое мнение, что он не может, но... — Да пофиг. — Я так не думаю, Грейнджер. Ты не... — Все в порядке. Я знаю, ты не это имел в виду, просто... ты застал меня врасплох, наверное. Я… — она замолкает, затем продолжает: — Мне не нравится это слышать. Даже... независимо от причин. Все в порядке, Малфой. Он приподнимает бровь и настолько протяжно произносит слова, как будто в жизни не испытывал большей скуки: — В самом деле? — Да... И, кстати, Малфой, — он не выглядит удивленным, когда ее гнев возвращается, — я, или мы, в действительности совершили один небольшой поступок, который никоим образом не повлиял на твою жизнь, а ты злишься на это? И это мне говорит тот, кто постоянно разглагольствует по поводу войны, и говорит, что все, что сделал для, меня не имеет значения, потому что… — Я никогда не говорил, что это не имеет значения... — Говорил! Ты... — Я на мгновение немного взбесился на то, что тебе со своей группкой спасителей удалось… — Скажи, что это не было к лучше… — Дело в том, что твой поступок был направлен на меня, так что я имею право разозлиться хотя бы на пару минут! Я не собирался... — Как будто сам не устраивал чего-нибудь похуже! Он замолкает, вены пульсируют, она почти готова занервничать, пока ждет его ответа. — Правильно. Я вообще не имею права злиться, потому что устраивал нечто похуже, чем получил сам. Ты об этом? Думаю, мне не следовало злиться на Винса за убийство Невилла, раз уж я убил его девушку… — Я не это имела в виду, — выдыхает она и повышает голос, когда видит, что он собирается ее перебить. — Я не это имела ввиду! Я... — Это именно то, что ты сказала. Если подобным образом относишься к чему-то одному, тогда уж распространи свое мнение по всем направлениям. А еще лучше примени эту позицию по отношению к себе! Или же — о, точно! — ты не ведешь счет, когда дело доходит до твоего собственного… Она рычит и угрожающе жестикулирует, но он даже не удосуживается притвориться испуганным. — Ты перевираешь мои слова! — Я... — Ты только что... — Поверить не могу, что ты это не пережила. Я... — Пережила! — орет Гермиона, поднимая руки вверх. Ее одежда падает на пол, и она наклоняется, чтобы поднять ее, пытаясь контролировать дыхание. — Совсем не похоже! Ты... — Да, переросла, и не говори об обратном, потому что я знаю, что чувствую! Единственная причина, по которой я подняла этот вопрос, состоит в том, что ты настолько разозлился на поступок из прошлого, когда мне удалось пережить наши... — За десять секунд до твоего приступа бешенства… — За десять секунд? Ты все еще злишься! Ты... — Потому что ты сошла с ума из-за слова, которым я тебя не назвал и не использовал годами! Как я… — Я же сказала, все хорошо! Мне просто не нравится, когда ты его произносишь, и… — «Оно ранило мои чувства?» Она думает сказать слова вслух, но в мыслях они звучат так глупо. — Это выбило меня из колеи. Знаю, ты не называл меня так. И я определенно забыла прошлое, Драко. В смысле... определенно. Она смотрит на его напряженную челюсть, а затем захлопывает чемодан, усаживается сверху, возится с замком и закрывает его, молча набирая ряд цифр. — Если бы история про Оборотное оказалась правдой, ты бы злилась? — А это правда? — Она поднимает взгляд к его непроницаемому лицу, и Малфой поворачивается, чтобы бросить вторую подушку обратно на кровать. — Отвечай. Она сердито смотрит на него, хотя больше не хочет ругаться. У нее больше нет сил, и это глупо, и ей не следовало психовать из-за такой мелочи. Это был обычный рефлекс. Если бы он действительно обозвал ее сейчас, а не в отношении прошлого... это другое дело. Но она не думает, что он так поступит, только не сейчас, независимо от того, насколько сердится на нее или как сильно желает причинить боль. И если бы она не простила его за прошлое, то никогда бы не поверила его словам. — Да, злилась бы. — Скорее, впала бы в приступ слепой ярости. — Я поняла твою точку зрения. Но если и через неделю ты продолжишь злиться, я… — ее прерывает голос в коридоре. — Эй, Гарри, мне отдали твою сдачу с краски... Что? Она смотрит на Драко и видит, что тот пялится на дверь; слышатся скрип паркета за спиной, а затем быстрые шаги по коридору. Гарри. Вероятно, при первой же необходимости он был готов выломать дверь. Судя по жесткому взгляду, который сменяет усталость, Драко не ценит таких усилий. — Я не люблю с тобой ругаться, — признается она, пытаясь снова утихомирить волну гнева. — Я крайне удивлен. Она вздыхает, пожимает плечами и смотрит на замок в руках. — Я обычно не люблю с тобой ругаться. — М-м. — Хотя, это странно. К этому моменту один из нас уже должен был выбежать за дверь, а после мы бы целую неделю не разговаривали. Или пару часов, если бы кто-нибудь из нас просто... — запрыгнул на другого. — Ты заслоняешь выход. — Чт... О, — она смеется и видит, как веселье подавляет его гнев, когда он поворачивается, бросая грязную одежду в угол комнаты. — А... Оборо... — Этого не было. Она слабо улыбается и кивает, потому что знает, что он солгал. — Я не держу на тебя обиду за прошлое, Драко, ты… — Просто замолчи, Грейнджер. — Я бы никогда не смогла провести время с… — Гермиона. — Это заставляет ее поднять взгляд, они смотрят друг на друга какое-то время, прежде чем Драко жестом указывает в ее сторону. — Предлагаю взять рубашку вместо трех пар брюк, а вот трусы могут не понадобиться. — Ох. — Она смотрит на одежду в руках, переводит взгляд на него и прищуривается. — Ты собирался сказать мне об этом до того, как мы прекратили ругаться? Он ухмыляется, сидя на кровати, разворачивая пару носков — один черный, другой белый. Она качает головой, поворачивается к чемодану и на этот раз выбирает нужные вещи. — Я тот, кем и был, — произносит он тихим, но сильным голосом. Гермиона на мгновение замирает, вскидывает голову в поисках белья. — Я знаю. — Она поднимает пачку фотографий и находит небольшую стопку трусов. — Я бы не хотела это менять. — Она именно так и думает. Она не знает, где бы он оказался или в кого бы превратился, не будь он тем, кто он есть; ей кажется важным это признать. Несколько мгновений с его стороны не доносится ни звука, после скрипит кровать. — Я не произнесу этого снова. Она думает, что он имеет в виду слово «грязнокровка», и знает, что он проигнорирует ее, попробуй она уточнить. Или рассердится, потому что не только она поступает так, когда чувствует уязвимость. Ее поза кажется неуклюжей, какое-то мгновение она не может двигаться, а сердце набирает скорость, трепыхаясь в грудной клетке. — Хорошо. — Она встает, с глухим стуком закрывая крышку чемодана, и оттаскивает его от двери.