The Fallout

День: 1522; Час: 12 Гермиона смотрит на стены своей временной комнаты, протягивая руку к чемодану Драко, чтобы положить нож, которым соскребала плесень. Она с неприязнью смотрит на две банки с краской перед собой и решает, что, по крайней мере, стены будут выглядеть лучше, чем сейчас. Парень Эллисон — о котором она не переставала говорить с тех пор, как довольно грубо уставилась на два засоса на шее Гермионы, — возвращается с фиолетовой, желтой и коричневой красками. Гермиона удивленно смотрит на банки в течение долгого времени, прежде чем Эллисон и ее парень, Гарри, отправляются в одну из спален, прихватив с собой фиолетовую. Гермиона продолжает называть его Гарри несмотря на то, что остальные зовут его «младший» и «Не-Оригинальный-Гарри» — произносится как «нога» — до того, как накануне вечером мнением большинства было выбрано «Гарри Пиздюк». Гермиона не собирается называть его Звездюк или Пиздюк, независимо от разрешения самого Гарри или фырканья со стороны Лягушонка. Без шуток. — Грейнджер. — Гермиона подпрыгивает, рисуя кривую желтую линию, выбивающуюся из ровного строя полос, выкрашенных на стене. Она смотрит направо, налево, а затем оборачивается назад — Малфой смеется над ней. — Это божий глас, Грейнджер. Я пришел извиниться за твои волосы. Откуда-то сверху раздается знакомый фыркающий смех, Гермиона поднимает голову, обнаруживает его лицо в дыре в углу и сердито смотрит. Она не понимала, насколько велика дыра в потолке, пока не увидела ее в сравнении. — Я и не знала, что она такая огромная, пока не поняла, насколько хорошо в нее вписывается твоя раздутая голова. — Уморительно, — протягивает он, и часть края отверстия под его рукой осыпается в стоящее снизу мусорное ведро, погружается в дождевую воду, и Малфой смещает вес, пока она недоверчиво смотрит на потолок. — Что это за цвет? — Он называется жел-тый, — медленно произносит она, ободряюще улыбаясь. Он хмурится, и улыбка Гермионы становится шире. — Я не собираюсь смотреть на желтые стены. Она хватает банку, которую использовала, а затем с коричневой краской, и подносит их к нему. Сначала она думала посоветоваться с ним, но это показалось слишком личным. Как будто это была их комната, в их доме, или еще что-то не менее странное. Как будто они остаются здесь надолго и ему есть до этого дело. Вот почему она решила, что просто покрасит стены в желтый цвет вместо того, чтобы ждать, пока кто-нибудь принесет что-то другое. Ей должно было быть неважно его мнение в этом вопросе, а спрашивать, чего бы он хотел, было похоже... на утверждение, что комната была их общей, их личным пространством. Это все... усложнит. Драко смотрит на банки с краской, затем на нее. — Предлагаешь, чтобы я выбирал между грязно-коричневым и желто-блядски-солнечным? — Это все, что принес Гарри. — Скоро принесут еще. — Желтый — цвет счастья. — Желтый — цвет мочи, пчел с жалом в заднице, желудочной желчи, гноя, проблем с почками... — Драко, — смеется она, одновременно и удивляясь, и раздражаясь. — Ты что, хочешь зеленый? — Отлично, я согласен. — Его голова исчезает из дыры, как будто это было ее предложение, Гермиона даже не успевает исправить его. День: 1522; Час: 13 — Они просят добавки. — Хм-м? — Гарри, Малфой и Лягушонок. Они не наелись. Она не удивлена, если учесть, что полчаса назад налила им воды, которую они выпили за пару секунд. Они были мокрыми от пота, с серьезными лицами и, похоже, не страдали от головной боли, которая обрушилась на нее от всех ударов молотком. Ей это напоминает их миссии, вот только все болячки, полученные на миссиях, перекрывала физическая потребность в еде. Им всем нужно больше есть. — Лапша тебе подойдет, Джастин? Он слегка усмехается, принимая тарелку с бутербродами, чтобы отнести на улицу. — Все равно хлеб зачерствел. День: 1522; Час: 14 Он горячей рукой хватает ее за бедра, подталкивает вперед и проскальзывает мимо нее в коридор. Сквозь рубашку она чувствует исходящее от него тепло, улавливает запах пота. Она смотрит на Малфоя, когда тот заныривает в ее комнату, и видит промокшую на спине рубашку, слышит негромкий стук, и Драко снова показывается в коридоре. Гарри и Лягушонок разделись по пояс более часа назад, но не Драко. Вероятно, он легко сгорает на солнце; с этой мыслью в памяти всплывает образ его замерзшего на земле, с горящей ярко-красной кожей, покрытой потом, когда она пыталась залить зелье в его горло. Она снова и снова трясет головой, а затем сосредоточенно смотрит на него, пытаясь сменить картинку в голове. — Компромисс, — говорит он, кивая через плечо и направляясь в ванную. И это хорошо. Она красила кухню, когда заметила желтую струю за окном. Она была очень недовольна выбором Лягушонка и дала понять, что мочиться с крыши недопустимо. Она и представить не может, чтобы Драко решился на подобное. — Компромисс? Он хмыкает, закрывает дверь ванной, как будто даже говорить не может от того, насколько ему жарко. Ей тоже жарко, но, по крайней мере, она спряталась от солнца. Она заглядывает в комнату и находит банку с синей краской, стоящую перед желтым пятном на стене. Компромисс. Теперь она смотрит на желтый и видит лишь гной, а зеленый заставил бы ее почувствовать себя посреди леса. Она бывает там слишком часто, независимо от того, как сильно любит природу. Она возвращается к покраске коридора, вытирая пот со лба. Джастин смотрит на ее лоб и смеется. — Испачкалась? — Немного. — У него добрые глаза, которые щурятся и почти исчезают при улыбке. Они заставляют человека расслабиться и проникнуться к нему доверием, поэтому она считает их самым опасным из возможных вариантов. — Это выглядит крайне нелепо, — говорит он, смеясь, но его брови нахмурены, а плечи опущены, и он выглядит слишком виноватым, чтобы на него злиться. Она угрожающе машет ему кистью, и он поднимает руки, делая несколько шагов назад, продолжая улыбаться. — Превращу тебя в желтого, и глазом моргнуть не успеешь. Джастин собирается что-то сказать, но замолкает, услышав, как с царапаньем открывается дверь ванной. Он указывает на Гермиону, пряча усмешку и широко раскрыв глаза. — Она злобная. Драко его игнорирует, продолжая идти по коридору, даже не глядя в его сторону. Гермиона бросает взгляд между ними, когда Джастин отворачивается к стене. Она прекрасно понимает, насколько грубым может быть Драко, но иногда забывает, насколько ему безразличны посторонние. Он мог хотя бы хмыкнуть в подтверждение. — Ты спросишь его? — шепотом спрашивает Джастин, и она смотрит на него, а затем на Драко, когда тот останавливается в конце коридора. Он поворачивается к Малфою, глядящему на нее, приподняв бровь, словно она отнимает огромную часть его драгоценнейшего времени. — Джастин снимет оставшиеся на кухне обои, чтобы можно было покрасить стены, вот мы и хотели узнать, есть ли у тебя лишние… скребущие штуковины. «Как отец называл их? Шпаклеватель? Шпатель? Шпаклевик?» Драко хмурит брови, вероятно, из-за ее подбора слов, смотрит на Джастина, который притворяется, что не замечает их. — Разве вы не слушали утреннюю болтовню Поттера, или вы ждете, что кто-то будет давать указания и контролировать, как и что вы делаете? Он неверно запомнил. Отсюда и стук. Я сброшу вам все эти скребущие штуковины. День: 1522; Час: 15 — Ты вегетарианка, или как там? Молодые авроры отправлялись в мир магглов за покупками, и, похоже, они любят эти походы по своим собственным причинам, совершенно отличным от Гермиониных — еда. Лягушонок, Эллисон и Гарри возвращаются с краской, гвоздями и черепицей. У Адама иные приоритеты, судя по мясу на столе и пиву в холодильнике и в его руках, когда он выходит на улицу. Мясо, истекающее кровью через упаковку, заставляет Гермиону задуматься о том, о чем ей никогда не следует думать. Но она чует кровь, смотрит на нее, а затем она чувствует и вспоминает много чего похожего. В ее воспоминаниях это смесь из множества криков, покрасневшей кожи, надорванных голосов, сломленных тел, тьмы, серы, горючего, пота, стекающего в открытую рану, зеленых лу... — Нет, — слово застревает в горле, она кашляет. Она помнит взрывающиеся перед глазами тела, насильственное обнажение человеческих костей и мышц, когда плоть, взрываясь, разлетается по воздуху, застревает в траве. Кровь забрызгивает все, словно перекрывает небо, воздух заполняет запах сожженной плоти, когда человеческие внутренности лопаются под ее ботинками. — Ты в порядке? — Голос далекий, проникающий сквозь заслонку, и кровь стекает по трещине в столе, заполняя ее. — Ты немного... позеленела. Слушай, я сама могу все приготовить. Ничего страшного. — Я в порядке. — Гермиона широко отрывает глаза, смотрит на стену и понимает, что зрение затуманено. Она моргает, напевая в голове: «Кто так сказал, ла-ла-ла-ла, кто так сказал?». [1] — ...постоянно, — Гермиона смотрит на Эллисон и понимает, что та продолжает говорить. — Они не умеют готовить. Мужчины, что с них взять. Я тоже была единственной, воспитывавшейся в мире маглов... Я училась в Хогвартсе, но только до... — Да, приготовь, если хочешь. — Трудно произнести слова, но легче сконцентрироваться на них. Слова превыше воспоминаний. Слова превыше воспоминаний. — Хорошо, отлично. Адаму и Гарри нравится моя стряпня, поэтому уверена, что все удастся. Хотя они мои лучшие друзья, Гарри так вообще мой парень, так что они могут и соврать... Эллисон продолжает трещать, что-то ища в шкафах. Гермиона смотрит на нее с легкой улыбкой и ярким румянцем на щеках. На ее месте могла быть она или все они, втроем. Эллисон, Гарри и Адам. Если бы между ними с Роном появилось нечто большее, чем вышло, и Волдеморт умер бы в самый первый раз, или еще до начала войны. Она задумывается, каким был бы мир тогда. Какими бы они были, без тяжести на плечах, которая сгибает позвоночники, ломает кости и при каждом шаге угрожает похоронить в грязи. Если бы они были просто... да кем угодно. Всем. Ничем. Просто людьми в мире. Просто Эллисон, Гарри и Адамом, которые смеются над такими глупыми лицами и, пользуясь темнотой в доме, носятся по нему, пугая друг друга, и с хохотом разбегаются. — Грейнджер? — Она поднимает голову, оттягивая ворот рубашки, Гарри улыбается ей. — Можно тебя на секунду? Наедине? — Конечно. — Она проходит мимо, когда тот бросает на свою девушку сальный взгляд, но его лицо становится более серьезным, чем необходимо, когда он поворачивается к ней в гостиной. Он вручает ей знакомый и привычный конверт. — Тебе приказано явиться в MH19 завтра в пять вечера. Гермиона удивляется его шепоту и брошенному на нее серьезному взгляду. — Это все? Гарри отстраняется, склоняет голову на бок и закатывает глаза, словно пытается вытащить мысли из головы или услышать что-то, чего она не может. — Э-э… наверное? — Так все или не все? Услышав ее тон, он выпрямляется и кивает. — Да, все. — Тогда ладно. Внезапно на нее накатывает приступ клаустрофобии, стук молотков над головой кажется слишком громким, по затылку скользит капля пота. Ей нужен свежий воздух, ей не нужно подумать, ей нужно выйти. Она кивает Гарри, поворачивается к входной двери, выбегает на улицу, мчится по траве, веткам и камням, повреждая босые ноги. В действительности, она этого не замечает, исчезая за границей деревьев. Она бежит, пока единственным доступным звуком не оказывается собственное дыхание в ушах. День: 1522; Час: 16 Драко смотрит, как она выходит из-за деревьев, его лицо, раскрасневшееся от жары, но суровое, одежда прилипает к телу от пота, молоток свисает в руке. Она кивает ему; он стоит на краю крыши, слишком напряженный. Он не расслабляется; чуть позади сбоку она замечает Гарри, который так же напряжен. Это заставляет ее сжать палочку и оглянуться через плечо, убирая волосы с лица. Ветер отбрасывает их назад, но она ничего не видит. Она сердито смотрит на них за то, что превращают ее в параноика. Она ощущает их взгляды, пока не входит в парадную дверь. День: 1522; Час: 17 Гермиона помогает Эллисон готовить ужин, а когда с тарелками появляются парни, чувствует себя странно одомашненной. Она хмурится от ощущения, Эллисон же смеется, целует своего Гарри в потную шею и вытирает краску со щеки. Гермиона садится за маленький кухонный стол и слишком долго смотрит на стейк, прежде чем откусывает. Драко садится напротив, устало бросая взгляд на пустующее место, и разминает шею. Он как обычно вытягивает под столом ноги, вторгаясь на ее территорию. Он весь блестящий и скользкий от пота, плечи опущены, и Гермиона понимает, что он изнеможден. Его палочка торчит за ухом; Гермиона смотрит на него слишком долго, вытряхивая воспоминания из головы. Она переводит взгляд на край его стакана, и удивляется, когда видит запотевшее стекло, а потом приходит понимание, а вместе с этим и веселье. — Лаванда? — Он смотрит на ее тарелку, кивая в ее сторону подбородком. Она замирает, после улыбается, Гарри с вопросительным взглядом занимает последнее место. — К счастью, нет. — Что? — спрашивает Гарри и так вгрызается в картошку, что даже Рона заставил бы светиться от гордости. — Лаванда ужасно готовит, — объясняет Гермиона. — Даже ее блины не для слабонервных. — Да уж. Даже яйца! — восклицает Гарри, широко раскрыв глаза и отводя плечи назад. —Неужели так сложно приготовить яйца? Как их вообще можно испортить? Откуда такой странный вкус? — Эй, Гарри! Думаю, после всего Министерство должно отдать нам дом, тебе не кажется? Мы все могли бы жить здесь после войны, — Лягушонок усмехается, обнимает Не-Оригинального-Гарри и поднимает вторую ладонь к потолку. — Неплохая идея, верно? Гермиона считает это очень плохой идеей. Хотя дом выглядит на удивление хорошо. Невероятно, какой эффект оказывают пара банок красок и отремонтированная крыша. Место находилось в руинах, разваливалось при каждом шторме. Теперь здесь ярко, живо, и ей больше не хочется свернуться калачиком. — Э-э… У меня есть дом. — Ох. Ну и отстой. Разрушая наши планы, ты точно останешься Пиздюком. Не-Оригинальный-Гарри вздрагивает, а затем бросает взгляд на Драко, когда тот фыркает. — Слышал бы, как они тебя называют, Маль-той [3]. Гермиона фыркает, Драко глядит на нее с прищуром, а затем пятеро подростков смотрят на Гарри, как на предателя, и пытаются сбежать из комнаты. — Принимаешь желаемое за действительное? Я удивлен, что все это не вымыло из их голов то малое количество оставшихся мозговых клеток, тем самым спасая нас от этой очаровательной рифмы. Как там было? Волосы Грейнджер, чуть не рухнувший домом и жара? Гермиона свирепо смотрит, но не может сдержать улыбки, потому что прожила достаточно долго, чтобы обижаться на высказывания о своих волосах. Она знает, что сегодня они выглядят ужасно из-за жары и краски, возможно, где-то среди них даже можно найти листок. Оскорбления, выкрикиваемые между смехом и полупережеванной пищей, заполняют кухню. Адам говорит что-то о болтовне Эллисон, Гермиона пытается проглотить еду и давится собственным смехом. Звучит странно, в духе одышки-вздоха-хрипа-ржания, когда Гарри и Драко вместе смеются над ней. Она, сильно раскрасневшаяся, глотает, кашляет и смеется вместе с ними, запоминая вид их диких улыбок. Гермиона задается вопросом, может ли все так же происходить после войны. Она уверена, что сможет отремонтировать с ними сотню домов ради того, чтобы оба оставались рядом, ради накрывшего ее чувства. Чувства почти полного удовлетворения. Немного удовольствия, немного счастья и относительная умиротворенность момента, хотя бы на мгновение. Да, еще как минимум сотню домов. День: 1523; Час: 8 — Ты ужасно красишь. Несмотря на всю простоту процесса, я не удивлен. Это ты выкрасила ванную рядом с кухней? Она подпрыгивает от звука его голоса, раздающегося позади, осматривает стену, глядит на полосы, которые пропустила. Утром она просыпается с безумной необходимостью покрасить спальню перед уходом и, несмотря на достаток во времени, безумие чувства сказывается на качестве работы. Мысли о войне снова возвращаются к ней, несмотря на занимательный поворот в ее жизни за последние дни, и почему-то вдруг становится очень важным докрасить комнату. Она не знает почему, но уверена, что вряд ли вернется в этот дом, поэтому все нужно доделать до ухода. — А ты ужасен в ложных оскорблениях, несмотря на всю простоту процесса. И нет, это не я красила ванную. — Ты куда-то собираешься? — Легко заметить, что вся ее одежда больше не разбросана по полу, а сланцы упакованы. — Да, сегодня вечером должна явиться в штаб. — Она смотрит на него, опуская кисть в банку с краской. Он смотрит в ответ, держа в руках вторую кисть. — Если закончишь к завтрашнему дню, возвращайся в штаб. Скажи Люпину, что будешь нужна мне для вылазки. Удостоверься, что получишь от него разрешающий документ, иначе тебя не пустят в мой дом. — «Мой дом». Вроде бы и не должна, но она все равно удивляется, что он до сих пор думает о нем в таком ключе. Он там вырос, Министерство и Орден, вероятно, вернут его после завершения всего — конечно, он его. — Мне известен протокол, Малфой, — протягивает она таким тоном, который означает лишь одно: она проводит с ним слишком много времени. — Вылазка? Он ухмыляется, вероятно, потому что она хмурится, а ей нужно избавляться от привычки морщить нос. — Потом узнаешь. — Фантастика, — бормочет она, отчасти удовлетворенная осознанием, что будет занята в ближайшие несколько дней. Она не хочет ждать окончания войны, она хочет увидеть конец сама. Она хочет стоять и смотреть на финал, и видеть, как та умирает прямо у нее на глазах. — Ты пытаешься словить кайф краской? — Драко распахивает окна с другой стороны комнаты, и через пару секунд она чувствует касающийся спины ветер. Иногда легко забыть аромат мира, пока не оказываешься на свежем воздухе. Вдруг становится намного легче дышать. Дом наконец теряет зловоние плесени, отчасти из-за отсутствия дождя прошлой ночью. После обеда все выходят на улицу, остывая после дневного зноя. Ветер становится холодным, в воздухе чувствуется дождь. Они наблюдают за облаками, собирающимися над деревьями, ударами молнии и далеким громом, но буря их так и не достигает. — Гермиона? — Она поворачивается к стоящему в дверях Гарри. — Я приготовил завтрак, но все отказываются есть, пока ты не попробуешь. — Почему? — Считают, что я не стал бы убивать свою лучшую подругу. Она фыркает от смеха, с тоской глядя на недокрашенную стену. — Никогда раньше не видела, чтобы ты готовил. — Я был как Вольфпак [3], или как там его зовут. Это было восхитительно. Ты была бы в восторге. Она молчит, смотрит с прищуром. — Ты все сжег, не так ли? — Придал изюминку. День: 1523; Час: 9 Они с Драко красят в тишине. Повторяющиеся движения кистью сродни терапии. Тем не менее, она прекрасно ощущает его присутствие, как и всегда, когда он рядом. Она поглядывает на него, но видит только спину и пальцы с зажатой кистью. Прослеживает ширину его плеч, ткань рубашки, что движется и липнет к телу, движения запястья. Он тратит больше необходимого времени, когда опускает кисть в банку с краской посреди комнаты, и Гермиона думает, что, возможно, он тоже наблюдает за ней. — Я Капитан Звездюк, и я заявляю — долой фиолетовый! — Голос, раздающийся где-то в коридоре, сопровождается смехом по всему дому. Даже за завтраком, с похмельем, приятно удивленные стряпней Гарри, они смеялись, как будто все увиденное ими в жизни, было чем-то самым смешным в истории. Ей кажется, никогда прежде она не слышала так много смеха в убежище. А если и слышала, она не может вспомнить. Разве что, когда Фред и Джордж бегали с карманами, набитыми вредилками, с занятыми планами умами, с хитрыми шаловливыми улыбками. Разве что, когда считала, что война закончится через год, и не знала стольких смертей. Когда ни разу не убивала человека, а Драко Малфой был заперт в какой-то камере, и все худшее о мире она узнавала из книг. Смех дается им так легко. Их отношение к жизни беззаботно, как будто для них все совсем несложно. Свет погас, и они сыграли в игру. Гермиона уронила горшок, а они даже не дернулись. Не пошли проверить, кто крался по коридору, когда скрипел пол, не закрывали на ночь окна, ничего не боялись. Они вообще не знали войны. Они прошли обучение и были отправлены в убежище две недели назад, с запасом еды. Все, что они знали о войне, — опечатанные папки, магглы, разрушенный дом и список жертв, который не имел смысла. — Выглядишь так, будто съела драже со вкусом рвоты, Грейнджер. Она так быстро вскидывает голову, что шея хрустит. Он смотрит на нее, бросает краску у ног и подталкивает на пару сантиметров в ее направлении. — Нет. Я просто думала об аврорах. — Ах. — Ах? — Он смотрит на нее. — Никто не говорит «ах», не имея в виду нечто большее. Всегда имеется в виду «ах, так я был прав» или… — Тебе горько. — Что? Он смотрит так, будто она сказала ему, словно они выкрасят свою спальню в оранжевый цвет, что заставляет ее пальцы угрожающе подрагивать. — Тебе горько оттого, что им не приходится сталкиваться с войной. А если и придется, то не в полной мере. — Нет... — Ты злишься, Грейнджер, хотя не думаю, что когда-нибудь это признаешь. Они ничего не лишились: ни друзей, ни семьи... ни самих себя. Они ведут себя так, будто война не имеет большого значения, и это тебя бесит. Они относительно не затронуты войной и даже могут остаться таковыми, и… — Ты не прав. Я рада, что им не пришлось стать настоящей частью войны. Я счастлива, что они не должны были... что им не довелось ее узнать. Никто не должен с таким сталкиваться. — Может быть, но ты все еще завидуешь. Немного злишься, Грейнджер, и будешь злиться еще долго. Как и все мы. Мы все злимся, мы должны такими быть. Именно нам пришлось потерять все и жить с этим или умереть. У нас есть это право. Мы его заслужили. — Я горжусь... Я не горжусь всем, что была вынуждена сделать, но знаю, что через десять лет, оглядываясь назад, буду гордиться тем, что являлась частью установления мира на этой земле. Я никогда не буду радоваться жертвам, или… или много чему еще. Я не завидую... Он матерится и, судя по взгляду, который бросает на нее, очень злится. — Ты что, устраиваешь запасы несусветной чуши? — Извини... — Если что-то чувствуешь, скажи об этом. Ты всегда столь уважитель... — Если мои чувства отличаются от твоих или того, как ты о них говоришь, не значит … — ... снисходительный фасад! Твой нескончаемый крестовый поход за справедливость и создание... — даже не произноси этого! Раз тебе не нравится мой ответ, не... — …ответ, который все хотят услышать, но не честный рассказ о своих чувствах. Ты... — ...вообще… Ты не можешь знать, как я себя чувствую! Ты... — Скажи, что тебя это не беспокоит. Скажи, поклянись Богом, пообещай, что они тебя не беспокоят, а их невежество… — Ох, да ладно, Малфой, как... — Скажи мне! Скажи, только честно, что ты ни разу не подумала о том, каково было бы оказаться на их месте. Скажи, что не представляла, насколько бы они отличались, если бы сотворили наши поступки. Скажи, что хотела бы никогда не участвовать в этой войне или... — Заткнись! — Потому что говорю то, что чувствую, а не то, что считаю правильным ответом? Потому что я прав? Ты... Она фыркает. — Это то же самое... — ...Я чувствую это, Поттер чувствует, чувствует любой, кто участвовал в этой войне. В этом нет ничего плохого, Грейнджер. Мы люди, никто не просит... — Неважно, думала ли я об этом! Это не меняет того факта, что я рада, потому что им не пришлось переживать нечто плохое, или что я не горжусь своим участием в этой войне, независимо от того, что пришлось пережить в сражениях… — Тогда просто... — Кому-нибудь пива? — Они оба поворачиваются на вопящий голос со стороны дверного проема, замечая Лягушонка, чья половина лица перепачкана в фиолетовый, а во взъерошенных черных волосах торчит трава. Гермиона широко распахивает глаза, в горле появляется холод, когда она делает вдох. Шагает вперед и взмахивает рукой, как будто может смести все сказанное. — Не то чтобы я… — Эй, я понял. В смысле... подруга. Понял. Я читаю некрологи. Я читаю газеты, слушаю радио и вижу вас троих. Я не хочу быть тобой. Но мы бы стали вами, охотно, если бы могли. Понимаешь? Вот и все. Лягушонок ставит на пол два пива и уходит, не сказав больше ни слова. Лицо Драко захваченное гневом, смягчается, когда он проходит мимо нее своей обычной походкой и подталкивает чемодан к двери, закрывая ее. Он поднимает бутылки, которые звенят друг о друга, скручивает крышки и предлагает ей одну, не подходя ближе расстояния вытянутой руки. — Теперь мы его обидели. — Она подумала, что лучше сказать «мы», а не «он». — Мое сердце разбито. — Придурок, — бормочет она, хватая предложенную бутылку и делая глоток. Она бы отдала... ну, ей особо нечего отдать, но она действительно на многое пошла бы ради сливочного пива. А еще лучше горячего шоколада, который делает ее бабушка. — Ты всегда произносишь это с таким удивлением. Она бормочет себе под нос звуки, которые не образуют слов, потому что знает — он обидится. Крутит в руках бутылку, наблюдая, как краска растекается по холодной влаге на стекле. Она ковыряет этикетку, а затем смотрит на него, стоящего словно в ожидание чего-то. — Я не горжусь тем, что мне горько, ты же знаешь. — Ты к этому привыкнешь. Она фыркает. — Утешительно. — В ответ он пожимает плечом с той же стороны, с которой приподнимает бровь. — Я имела в виду каждое слово. Я не желаю им пережить все плохое. Я лишь хотела бы, чтобы у нас все было лучше. Иногда... ну, иногда мне бы хотелось, чтобы никто из нас не оказался на войне, потому что ее никогда не было. Иногда мне хочется иметь возможность уйти. Но это происходит во время, наполненное настоящими слабостью и глупостью. Обычно я просто хочу, чтобы войны никогда не было, а если бы она и была, чтобы для нас она обернулась чем-то лучшим. Чтобы она оказалась... проще. Даже после стольких лет, все оказалось бы настолько простым, что мы могли остаться... как они. — Понравься тебе все это, и я бы подумал, что ты более безумна, чем мой… чем любой Пожиратель смерти. Я говорю о психодроме... — он замолкает, услышав ее фырканье, она всегда находила этот термин чрезвычайно забавным. Она винит в этом длительное общение с Роном. — Не сексодроме... Извращенка. Где твое зрелое восприятие? — Ой, да ладно! — Она недоверчиво смотрит, размахивая кистью в его направлении. — Чья бы корова мычала. Он удивленно смотрит, когда она, ухмыляясь, протягивает руку, чтобы коснуться его щеки. Он отбрасывает ее, глядя на синюю краску на кончиках пальцев. Все, что она видит — подергивание его плеча, а затем кисть, скользящую по лицу. Слишком поздно для реакции, но она все равно дергается назад, спотыкаясь о собственные ноги и выплескивая пиво через плечо. Она отплевывается, высунув язык из-за попавшей в рот краски, а Драко разражается смехом. — Гатасть! — невнятно восклицает она, сплевывая в бутылку. — Могла бы сказать, что не хочешь пиво. Она смотрит на него, поставив бутылку на пол и делая шаг вперед. Ручки их кистей ударяются, когда он блокирует ее атаку, по ним стекает краска. Атака, блок, атака, блок, атака, блок. Маленькие голубые пятна украшают его лицо и рубашку, и это нисколько не мешает ему ухмыляться. Ее взгляд становится свирепее, она медленно продвигает ногу вперед и наступает ему на пальцы, когда блокирует атаку. Он хмыкает, она улыбается и окрашивает его нос в синий цвет. Она не может остановить хихиканье, вырывающееся изнутри, что выводит его достаточно сильно, заставляя схватить ее за запястье. Она тянет руку на себя, но он рукой скользит к кисточке и вырывает ее. У нее есть всего одна секунда для удивления, прежде чем она замечает его торжествующее урчание и две кисти в руках. Она пищит и выворачивается, опрокидывает пиво и бросается вперед. Напиток впитывается в носки, и она скользит по деревянному полу в направлении банки с краской. Он хватает ее сзади за рубашку и тянет к себе благодаря помощи предательски скользящих носков. Отпускает рубашку и в тот же миг рукой обхватывая за талию; Гермиона бросается к банке. Она поскальзывается, и они оба заваливаются вперед. Она задыхается, когда ее на полпути к полу подхватывает Малфой, кистью упираясь в ребра. Его смех становится глубоким и злобным, когда он продвигает их вперед на шаг, и она лицом зависает над краской. — Признай поражение, — приказывает он. Мудак. Как будто она не может использовать руки. — Никогда, — выдыхает она, опуская пальцы в краску небесно-голубого цвета и запуская в его волосы, широко улыбаясь, когда та хлопает по его склоненной голове. Она втирает краску в его волосы, второй рукой упирается в пол в ожидании, что он бросит ее, но вместо этого он переводит их в вертикальное положение. Она едва ли осознает, что он отбрасывает кисти, когда отпускает ее, обходит кругом и толкает к стене. У нее перехватывает дыхание, и она думает, что ее глаза на секунду скосились, прежде чем сосредоточиться на его лице. Он хмурится, лицо пестрит россыпью синих веснушек, нос полностью покрыт краской, а половина торчащих во все стороны волос выкрашена в синий. Она сжимает губы, замечая блеск в его глазах, но смех все равно вырывается из груди, заставляя плечи содрогаться. Резкость исчезает с его лица, заменяясь вкрадчивым самодовольством, которое настигает его в игривом настроении, и не важно зол он или рад — в такие моменты Гермиона научилась быть осторожной. Он тянется рукой к стене, но опускает ей на лицо. Она чувствует влажность его пальца на щеке, и его улыбка становится злодейской, когда ее смех превращается в понимание. — Мухлевщик! — Стена все еще не высохла, а это означает, что вся ее спина, прижатая к той, уже покрыта слоем краски. Теперь она практически чувствует, как прилипает ко всему, ее волосы превратились в какой-то огромный спутанный голубой клубок. — Едва ли. Называя людей мухлевщиками, даешь понять, что ты неудачница, Грейнджер. — Только если в действительности они не мухлюют. Она раздражается, когда пытается двигаться, но он прижимает ее телом, не позволяя этого. — Невозможно смухлевать, когда в игре нет никаких правил. — Он отрывает ее руки от своей груди, пресекая нерешительную попытку оттолкнуть его. — Существуют негласные правила, — упрямо произносит она, пытаясь ворочать руками, которые он прижимает к стене над ее головой. — Да? — Он носом скользит по линии ее челюсти, без сомнения, пачкая краской, а затем по краю уха. — Да. Что бы Драко ни делал ради победы, автоматически противоречит правилам, потому что я всегда выигрываю. — Он смеется ей в плечо, и она глупо усмехается. — Не могу сказать, что удивлен, — бормочет он, губами скользя по ее шее. — Ты всегда обладала некой извращенной логикой. — Ты меня вдохновляешь. — За это он слегка прикусывает ее кожу, вызывая порывистый выдох, и крепче прижимается к ней. Она подбородком слабо толкает его в висок, он поднимает голову, Гермиона видит, насколько перепачкано его лицо, и может только представить, как выглядит сама. Она целует его в уголок губ и, когда он пытается поцеловать ее в ответ, наклоняет голову, губами касаясь его шеи. Он тяжело выдыхает у ее виска, когда она оставляет влажные дорожки на его коже, и она незаметно произносит «мухлевщик», затерянное в касаниях языка. Он прижимается к ней бедрами и опускает ее руки, когда она посасывает место между мочкой уха и челюстью. Она проскальзывает под его рубашку, поднимает, руками скользя к его груди. Он притягивает к себе ее лицо и выдыхает в нетерпеливом порыве через нос, когда она стаскивает его рубашку с плеч. Внутренности стягивает узлом, что происходит всегда, когда он загорается желанием поцеловать ее, прикоснуться к ней. Голова идет кругом от осознания, какой эффект на него оказывает. Он хватается за рубашку, стягивает через голову, и она радостно размазывает ладонями краску по его груди. Его рубашка еще не успела коснуться пола, а он снова касается ее и целует. Его теплые поцелуи вкуса пива и завтрака — очень странное сочетание, но ей все равно нравится. От прикосновения его губ и языка в ней зарождается нетерпение. Ласки превращаются в удары, становятся давящими и тянущими, их губы и тела требуют большего, всего и сразу. Он затягивает ее в круговорот страсти, пока она не теряет способность дышать. Пока ее трусики не стянуты к лодыжкам, как и его брюки. Пока она не осознает, что поглощена им настолько, что даже не замечает синюю краску на их коже. Он выскальзывает из нее, целует, когда она протестующе смотрит, и ставит на ноги. — Развернись, Грейнджер. Она нерешительно замирает, поворачивается и застывает, когда слышит, как он посмеивается, руками проводя по ее бокам. Его ладони сильно скользят по спине и заду, и она дергается, когда его влажные руки переходят к животу. Вероятно, со спины она выглядит как пришелец, покрытый краской. Он обхватывает грудь, зажимает соски между пальцами и коленями заставляет развести ноги шире. — Руки на стену. Она вытягивается, когда он хватает ее бедра, пальцы соскальзывают, когда он пытается их сжать, шире раздвигая ее ноги. Он прикусывает плечо и в тот же момент снова погружается в нее, и она не может сдержать громкий гортанный стон, отбрасывая голову на его плечо. Он задает устойчивый, жаркий ритм, ее ноги скользят по полу, дыхание сбивается, поскольку они оба стараются вести себя как можно тише. Он посасывает и целует ее спину, шею, а затем утыкается в плечо, опаляя горячим влажным дыханием. Она тянется рукой назад, обхватывает ладонью его затылок, другой скользит вверх, вниз и снова вверх по невысохшей стене в такт каждому толчку его бедер. Пот собирается на коже, пока они не становятся настолько гладкими, что ей страшно, вдруг они соскользнут друг от друга, не сумев удержаться. Похоже, что у Драко та же мысль, или он просто сбит с толку и снова выходит из нее. Он шлепает ее по заднице, и она знает, что на его лице улыбка, еще до того, как он ее снова разворачивает. Он целует, ведет через всю комнату, неистово лаская руками. Его требовательный язык атакует до тех пор, пока оба не начинают задыхаться, и Драко прислоняется своим лбом к ее, когда ведет ее к кровати спиной вперед. Смотрит на нее льдисто-голубыми глазами, и она не уверена, что никогда прежде не замечала этот оттенок, а может, все дело в окружающей их краске. Она решает, что он хорошо смотрится в их комнате. Он идеально подходит: все белое, голубое, серое и идеальное. Он прикусывает ее губу, отталкивает назад, и Гермиона шокировано на него смотрит, пока ее спина не касается матраса. Он фыркает от смеха или действительно тяжело выдыхает, и заползает на нее, когда она отползает назад. — Думаю, эта ситуация может оказаться беспроигрышной. Он замирает после ее высказывания, возможно, из-за смысла сказанного, или потому что она не из тех, кому свойственно выражать законченные мысли в разгаре секса. Затем злобно усмехается, обжигает бедро касанием руки, забрасывает ее ногу себе на бедро и снова входит в нее. Она выгибается, обхватывая его ногами, и сжимает в кулаках простыни, когда их стоны сливаются воедино. Толчок, толчок, подмах, толчок, подмах, толчок, толчок, толчок, от жара, исходящего от его тела, ей тяжело дышать. — Блядь. Я мог бы часами трахать тебя... но ты и так это знаешь, правда? — задыхается он, Гермиона улавливает лишь обрывки бормотания, когда он склоняет голову к ее груди. Что-то похожее на «кожа», «буфера» и «перчатка», и она хватает его за затылок и ртом прижмет к своей груди, заставляя заткнуться. Он смеется, но следует указаниям, и она впивается кончиками пальцев в напряженные мышцы спины и плеч. Иногда она ощущает, что мир вокруг имеет смысл. Например, когда смотрит на него, покрывающего ее тело, или как хорошо они вписываются в окружающий мир, будто все на своих местах. Ритм ее сердца совпадает с его сердцебиением, толчками бедер, скрипом матраса, движениями языка, ее дыханием, нарастающей внутри волной давления. Иногда, на мгновение, все встает на свои места. Он переворачивает их, поэтому она коленями упирается в матрас, а не пятками ему в поясницу; Драко улыбается. В сексе его настроение постоянно меняется, хотя он всегда напряжен и страстен. Порой он требователен, груб, мрачен и почти пугает ее взглядом. Порой он неспешен, нежен и едва ли смотрит в глаза. Она наслаждается и этими вариантами, и всеми остальными, но есть определенные вещи, которые она любит. Например, мальчишеская улыбка, которую только увидела. Она упирается ему в грудь, и он встречает дикий толчок ее бедер, настолько неистово лаская ее тело руками, словно те слишком малы, чтобы коснуться каждого участка. Она удерживает его взгляд, наблюдая, как тот темнеет по мере приближения ее оргазма, пока дыхание не превращается во всхлипы и стоны. Он хватает ее за бедра, толкаясь сильнее, когда она откидывает голову — комната пропадает, пока не остается лишь ощущение нахлынувшего, взорвавшегося наслаждения. Она затаивает дыхание, но стонет сквозь сжатые зубы из-за чувств, которые угрожают лишить ее контроля и позволить нарушить молчание. Когда ей было тринадцать, ее накрыла океанская волна, запирая между гребнем и откатом. Она отбросила ее и закрутила, пока Гермиона не потеряла верное направление, оставшись с видом бесконечной водной глади и жжения в легких. Сейчас она чувствует себя так же, но без отчаянной потребности в кислороде или борьбы за освобождение. Сейчас она позволяет этой волне захватить ее, позволяет силе завладеть ею. Вероятно, ее должно пугать, насколько легко она сдается, однако насколько все становится лучше, когда часть ее разума не беспокоится о выражении лица, о ненужных мыслях, об опасностях за дверью, или о чем-либо еще, что пытается удержать ее на плаву, не давая утонуть. Почти задыхаясь, она делает глоток воздуха и смотрит на Драко, когда он снова переворачивает их. Он крепко и быстро целует ее, отодвигается в сторону, скользя по ее щеке своей. Она вновь обнимает его, запуская дрожащие пальцы в его волосы. Толчки его бедер настолько сильны, что он сдвигает их тела поперек кровати, ее голова свисает с края, руками она обхватывает его голову, когда он напрягается над ней, накрываемый волной оргазма. Она плавным движением касается его спины, целует в ухо, когда он, наконец, выдыхает. Он расслабляется, падает рядом с ней, тело дрожит, и она закрывает глаза, перебирая его волосы. — Мне нравится синий, — говорит она скрипящим голосом и кивает. Он выдыхает со смешком, крепче прижимая ее к себе. День: 1523; Час: 11 Она закрашивает отпечатавшиеся следы на стене в спальне, завернутая в белую простынь, измазанную синим, а обнаженный Драко лежит на кровати и наблюдает за ней. Их тела оставили на поверхности какие-то рисунки в духе пещерных росписей: большая клякса, замазанная краской, полоса там, где она провела головой, и отпечатки их рук — его крупные над ее. Она не знает почему, но не закрашивает их, а Драко ничего не говорит. Пожимая плечами, она предполагает, он ждет, пока все высохнет. День: 1523; Час: 13 — Ты бросаешь меня наедине с ними? — шепчет Гарри с болью в голосе. — Увидимся через пару дней, уверена. — Я скорее за себя боюсь, — снова шепчет он, а авроры смеются, но она знает, что это неправда. — Со мной все будет хорошо. Как и всегда. — Драко фыркает, и она бросает на него сердитый взгляд. — Ты вернешься сюда? — спрашивает Эллисон, нерешительно оглядывая комнату, полную людей. — Ты же знаешь, что всегда можешь устроить девичьи посиделки с Адамом. — Лягушонок пытается успокоить ее, за что и получает удар в плечо в качестве благодарности. Гермиона извиняется перед ним после долгого очищающего душа, но тот лишь отмахивается со смехом. Так продолжается до тех пор, пока она не следует за ним и не подтверждает свою точку зрения о том, как высоко ценит его старания и службу, и… примерно в этот момент он предлагает ей расслабиться, говорит, что это было «козырно», и сбегает через заднюю дверь. По всей видимости «козырно» означает «отлично». — Сомневаюсь, что вернусь. Но, если мы больше не увидимся, мне было очень приятно познакомиться. Эллисон, Адам, Гарри, Джастин, — она лишь слегка кривится и продолжает: — Лягушонок. — Да, нам тоже — Было приятно… — ...и все. — Было весело. — ...увидимся. — Его зовут Сэм. Вежливая улыбка Гермионы исчезает, когда она смотрит на Гарри. — Что? Комната погружается в тишину, и она видит, как Драко выпрямляется возле открытого холодильника. — Он не Джастин. Его зовут Сэм. — Ох. — Ее сердце уходит в пятки, его место занимает ледяной, колючий холод. Она чувствует, как жар затопляет лицо, сплетает перед собой пальцы и смотрит на Дж… Сэма. — Извини, пожалуйста. Она не может поверить, что все это время звала его Джастином. Он ни разу не исправил ее. Ни Эллисон, ни Лягушонок, ни Драко. Она ведь могла бы назвать его так перед кем-то еще. Возможно, они считали ее сумасшедшей. Почему же еще не потрудились исправить? — Да не проблема, — Сэм с улыбкой пожимает плечами. — Тем более, Джастин мне нравится больше, чем Сэм. Гарри слабо улыбается, обнимая ее. — Он тоже напоминает мне Джастина, — шепчет он. — Будь осторожна. Она не хочет так сильно вдыхать, услышав его слова, но так получается, и она кашляет в плечо Гарри. Дело было в улыбке. Дело было в ощущении легкости, добрых глазах, а, возможно, она сходит с ума. Немного. Может быть, постоянное незнание того, что ждет ее завтра, заставляет ее искать нечто похожее и раздавать знакомые имена. Может быть, она просто скучает по нему, и только смутно понимает, что называет человека именем погибшего друга. Может быть, все в порядке. Вот только это не так, потому что все смотрят на нее, делают выводы, и она злится, охваченная смущением. Никто не исправил ее, и она неосознанно раскрыла часть внутренней слабости. Уголок, в котором хранит то, что причиняет боль, которую пытается скрыть от взгляда войны. Уголок, который есть у каждого, потому что всегда существует боль, которую мы храним лишь для себя... враг, познавший нашу душу, но не имя, поэтому нельзя позволить чему-то подобному высвободиться, иначе боль уничтожит вас, если вы не успеете уничтожить ее первым. Она яростно моргает, проясняя зрение, трижды похлопывает Гарри по спине и отстраняется. — Ну, скоро увидимся. Он выглядит сбитым с толку, а потом на его лице появляется еще какая-то эмоция, но Гермиона отворачивается слишком рано, чтобы разобрать ее. Она кивает всем в комнате и неуклюжей походкой возвращается в их с Драко спальню, странное жжение в груди медленно исчезает, и она напевает: «Пусть птички поют, ла-ла-ла-ла, и ягнята играют» [1]. Вероятно, сегодня ночью или утром она отправляется на миссию. Не время отвлекаться на посторонние мысли. Она натягивает кобуру, вставляя палочку на место, и разглаживает складки на темной одежде. Она плотно укутывается в черный плащ, накидывает капюшон при звуке дождя снаружи. В Уилтшире тоже может идти дождь, а портключ доставит ее за ворота. Затягивает и завязывает шнурки черных ботинок, которые напоминают ей обо всем, как и всегда. Она дважды проверяет карманы, чувствуя контур монеты в левом и письма в заднем. Официальный приказ о ее присутствии спрятан во внутреннем для авроров за воротами. Она хватает чемодан и вытаскивает его на середину комнаты, доставая скомканную ткань из кармана. — Что-то забыла? Она смотрит на Драко, который подходит к ней с оранжевой повязкой Феникса в руке. Она не может прочитать его выражение, он не отводит от нее глаз. — Так странно. Она никогда раньше не развязывалась. — Неправда. — Она бросает на него вопросительный взгляд, забирает повязку и пытается крепко завязать вокруг руки. Вначале она завязывала ее так сильно, что рука немела. — Помню, как ты гналась за ней до того, как мы проникли в какое-то здание. — Я не помню. — Она хмурится, держа лоскут ткани в руке, и распахивает концы, раскрывая дорожный жетон, служащий портключем. — О, погоди... Ты чуть не подрался с Симусом. Вроде бы после этого вы сцепились в офисе Грюма. Он пожимает плечами, когда она протирает тканью портключ и, прежде чем на них обрушивается неловкое молчание или Драко уйдет, Гермиона целует его. Получается немного неряшливо, очень скомкано, но это он, так что все равно приятно и тепло. — До завтра. Она уверена, что впервые целует его на прощание вот так, а не когда они голые и кто-то из них собирается сбежать из спальни. За исключением миссии по спасению Рона, но тогда была совсем другая ситуация. Она нащупывает портключ и исчезает прежде, чем он успевает хоть что-нибудь сказать, а она — обдумать услышанное.