The Fallout

День: 1531; Час: 4 С момента, как она покинула убежище, прошло больше недели, и этих восьми дней достаточно, чтобы она начала скучать по разрушенному дому даже с еще не залатанной крышей. Она целыми днями патрулирует периметр в поисках чего-то. Вокруг расставлены Чары, и она старается не подходить к границам слишком близко. Ей не сказали, должна ли она защищать это место, или в нескольких минутах от того, чтобы туда вломиться, и что это за место вообще такое. Она пришла с командой, в которой был Рон, но его забрали на другую локацию. Теперь она в паре с Тонкс, которая может предложить хорошую компанию только на три дня, но больше ничего — она тоже понятия не имеет, что они делают. Они знают только, что постоянно начеку на случай, если появится враг или какой-нибудь незнакомец, и из-за этого они дерганные и нервные, даже когда сменяют друг друга, чтобы поспать. Всю войну Гермиона чувствует паранойю, но после безопасности убежища это чувство как удар под дых. Ей нужно два дня, чтобы привыкнуть, ну, или хотя бы свыкнуться, чтобы не наделать глупых ошибок. Они с Тонкс патрулируют выделенный им участок, они находятся друг к другу спиной, но стараются быть близко; вперед и назад, вперед и назад. Семь дней из восьми идет дождь, но к пятому она благодарна погоде, поскольку слишком давно не принимала душ. Дни жаркие и влажные, вокруг постоянно летает и кусает мошкара. Ей кажется, что она застряла в джунглях. Ночью еще хуже: магию без необходимости использовать нельзя, а лес наполняется звуками животных и отдаленным неистовым воем. Иногда Гермиона чувствует, как отдается в груди и опускается вниз к желудку эдакая понятная ей дикость, которой ночь научила ее во время первого десятка миссий. Она напоминает ей об обезьянах в клетках, бьющих по решетке. «Что-то надвигается, но я готова, потому что мне некуда идти». Они не могут перестать бояться, неважно, о чем говорят или что вспоминают. День: 1531; Час: 17 Тонкс смотрит на нее, ее мышино-коричневого цвета волосы растрепаны. — Каждому хочется мира. Просто у них свое понятие этого. — Думаю, поэтому у нас никогда не будет мира во всем мире. Даже после войны останется тот, кому будет хотеться, чтобы все обстояло иначе. — Но пока мира достаточно. До тех пор, пока люди не убивают друг друга из-за своих убеждений… Меня это устроит. — Я думаю, — шепчет Гермиона, пальцем скользя по грубой коре дерева, а взглядом задерживаясь на проблеске неба между листьями, — что это самое лучшее, к чему мы можем прийти. И меня тоже это устраивает. Я буду счастлива. Такому исходу. Тонкс молчит ровно пять хлюпающих шагов, а потом они резко вскидывают головы на звук птичьего крика с дерева. — Не так давно перед Министерством собралась группа протестующих против войны. — Что? — Гермиона останавливается, ботинки еще глубже увязают в грязи. Сейчас вся земля такая. Грязь, слякоть плотная, глубокая, и еще больше грязи. Гермиона и Тонкс полностью ей покрыты, их одежда промокшая от дождя. Ветер пробирает до костей, они обе простужены. Сегодня холодно, меняется время года, и Гермиона боится, что заболеет пневмонией. — Некоторые верят, что мы могли заключить мир с… Волдемортом и не допустить войны. К ним начинают подтягиваться те, кто считает, что к этому моменту война уже должна закончиться. Гермиона застряла между двумя мирами. Она сама никогда не верила в войну, но поняла, что иногда другого выхода нет. Думая о протестующих, она разрывается между пониманием и злостью. Ей тоже не хочется войны, но ни у кого просто не было выбора. Поэтому они борются за свои жизни, когда другие злятся, почему все так долго. Будто они не могли просто щелкнуть пальцами и все прекратить годы назад. А жизни ее друзей, которые те отдали во имя войны, они были всего лишь трагической ошибкой из-за их неспособности договориться с самым могущественным Темным магом всех времен? Дело не в выборе или пустой жертве, никогда такого не было. Все дело в ценности жизни, правах человечества и права мира быть таким, каким ему хочется быть. Они никогда не поймут. Они никогда не осознают все, что было увидено, сделано и прочувствовано в водовороте войны. Когда они раненные и напуганные стоят посреди сражения, когда крики разжигают кровь и единственный путь к спасению — звериное бешенство, даже если думаешь, что ни за что не сможешь. Они не могут знать, что такое жизнь среди войны, и что есть последствия, которые они заберут в могилы. Но они пытаются, она знает, и именно по этой причине они тоже хотят, чтобы война закончилась. А еще она понимает желание вернуть свою семью, или посмотреть в лицо чудовищу, присвоившему их жизни, с надеждой, что оно исчезнет навсегда. Она понимает глубинное желание того, чтобы не было больше страхов и смертей. Со времен Кладбища ее одолевала смесь всевозможных эмоций, теперь же появился нетерпеливый порыв нащупать пульс жизни. Как бы она не пыталась привыкнуть к мысли, что, возможно, это займет еще четыре года, каждый раз она просыпается с мыслью: «Может быть, сегодня? Это будет сегодня?». Надежда — ужасная штука, Гермиона ненавидит ее также сильно, как и нуждается в ней. И она не винит их за попытку, даже зная, что она будет безуспешной. День: 1532; Час: 5 Последние пять дней она спит не более двух часов за ночь. Удивительно, в каких местах можно уснуть, когда настолько измотана. И хоть из-за своей паранойи она всегда напряжена, когда приходит ее черед спать, она погружается в туман. Может быть, все из-за того, насколько она измождена, из-за того, что доверяет Тонкс, или из-за того, что ничего не происходит с момента их прибытия. Она наваливается на дерево, кора царапает спину. Она пятой точкой проваливается в грязь, ботинками зарываясь в нее как в одеяло. Прислоняется затылком к дереву, несколько секунд наблюдает за внимательным взглядом Тонкс и проваливается в глубокий сон без сновидений. День: 1532; Час: 10 Тонкс упирается коленями в бедро Гермионы, пальцами вдавливая руки той еще больше в грязь с такой силой, какой она никак не могла ожидать от женщины. Только что Гермиона дрожала так, как ей случалось сотни раз за последние несколько дней, и через мгновение ее тело начинает бесконтрольно биться в конвульсиях. Она в судорогах падает на землю, удивляясь этому, словно в первый раз. Она закрывает глаза, чтобы не видеть отчаяния на лице Тонкс, пытается успокоить неизвестную часть своей души и чувствует влажность в уголках глаз. — Кру… кру… — Почему ты не сказала, — срывается Тонкс и прижимается своим лбом ко лбу Гермионы, кладет ее голову на землю. Какой-то острый камень вонзается ей в шею. — Я… я… надеялась… — Ш-ш-ш. Гермиона, все хорошо. Успокойся, все быстро пройдет. Глаза заволакивают слезы, и хоть ее ресницы тяжелы от влаги, на это раз они не опускаются. День: 1532; Час: 16 — Все еще не могу поверить, что они не сказали нам, что мы там делали, — Гермиона сердито смотрит на сумку на коленях и на свою покрытую грязью руку, которой берет яблоко. Тонкс хватает еще несколько крекеров и застегивает сумку. Из-за того, что их запасы еды заканчиваются, она выглядит уставшей. — Чем меньше люди знают, тем лучше. Ты должна понимать. — Да. Но обычно я не знаю деталей операции не до такой степени. — Обычно, — Тонкс прерывается, чтобы сделать глоток воды. Пустой контейнер снова наполнился после ночного дождя. — Чем это важнее, тем меньше мы знаем. Нам нужно знать только то, что нам сказали. Как и на любой другой миссии. Они никогда не дают больше информации, чем необходимо. Видим что-то странное или кого-то не из нашей команды и снимаем чары, если монета раскалится. Это азы. — Но я хотя бы всегда знаю, защищаемся мы или нападаем. Тонкс улыбается и встает, предлагая руку Гермионе. Ей это не нужно, но она все равно за нее хватается. — Какая разница? Просто убираем все, что подозрительно. — В данный момент мы просто гробим себя. Гермиона абсолютно уверена, что в ее волосах есть вещи, которые она никогда не сможет достать, и как минимум дюжина слоев разной грязи на теле. Прошлой ночью дождь смыл с них большую часть, но двумя часами позже они снова были покрыты ею. «Ирония», — думает она, когда спит в грязи. Когда поворачивает мертвые тела, чтобы найти там маску, а руки покрывают грязь и кровь. — «Такая ирония». — Гермиона, тебе нужно сказать Ри… — Не могу. Она этого ждала. Надеялась, что не случится, потому что еще ничего не закончено. Ни для нее, ни для них. — Ты должна. Если у тебя во время миссии случается… происшествие… — Артур все еще… — Это другое. — Почему? — вопрос звучит так, словно его задает раздраженный ребенок, и Гермиона сжимает руки в кулаки. — Потому что мы знаем про его состояние, как и про большинство из тех, кто постра… — Тонкс, я не оставлю войну, — шепчет Гермиона, в голосе слышны стальные нотки и никакой мольбы. Она не может оставить войну. Война огромная, но есть часть в ней, которую только она должна закончить. — Ты должна пройти тестирование. Стража и Министерство обсудят результаты, и если ты в состоянии продолжать участие в миссиях, тебя поместят в список. Руководители миссий могут выбрать тебя, могут не выбрать, но о твоем состоянии должно быть извест… — Это случилось всего лишь дважды. — И в любое время это может произойти снова. Ты можешь погибнуть. Твои сокомандники могут… — Я могу использовать портключ сразу, как только это… — Скорее, через минуту после. Чтобы засунуть руку в карман и использовать портключ, тебе нужно замереть в тот момент, когда ты будешь биться в конвульсиях посреди сражения. Гермиона, важна каждая секунда. А минута? Это… — …мой выбор. Я понимаю, если мои сокомандники не знают о моем… — Их реакция может быть… — Я не хочу проходить тестирования и ждать от них ответа по поводу того, могу ли ходить на миссии, когда я в состоянии… — В таком случае тестирование покажет, что… — Тонкс, — говорит Гермиона, не в состоянии убрать нотки отчаяния из голоса. — Пожалуйста, пожалуйста, ты не можешь так со мной поступить. Ты не можешь позволить им… Ее руки нервно дрожат, в горле застревает ком. Она замолкает и поворачивается, чтобы посмотреть в лицо Тонкс, желая, чтобы сила наполнила ее тело. Тонкс отказывается встречаться с ней взглядом. «Гермиона, дыши глубоко, успокойся.» — Кто-то еще об этом знает? — Нет, — врет она. Она не может подставить Драко и Гарри на случай, если Тонкс расскажет Люпину. — Дай мне время подумать, хорошо? — Тонкс сжимает зубы и задумчиво поглаживает палочку. — Дважды за какой период времени? — Около двух месяцев, — ей стоило сказать три, но Тонкс могла это проверить. Тонкс решительно кивает и продолжает движение. День: 1533; Час; 6 — Рон, — ахает Тонкс в ту же секунду, как падают Чары. Гермиона машинально выдергивает ноги из вязкой грязи с такой ловкостью, как будто проделывает это всю жизнь, и разворачивается. Ярко-красные росчерки крови проглядывают между слоями коричневой грязи, покрывающей бледное лицо, даже его волосы выглядят бордовыми из-за грязи. Пять авроров бегут вперед от их места встречи, и она вырывает руку из хватки одного из них. Гарольд стоит рядом, игнорируя приказ бежать после того, как раскаляется монета и рушатся Чары. Может быть, это такое проявление преданности Лаванде, или ей после той тяжелейшей миссии. Ну или потому, что тот, ради поиска которого они отправились на миссию, сейчас стоит перед ними в крови. — Рон, ты… — Волк. Джеймс. Его убил. — Ты ранен. — Тонкс подбегает к нему. — Оборотень? — спрашивает Гарольд. — Оборотень, — кивает Рон, тяжело дыша. Он выскакивает вперед и хватает Гермиону за руку. — Я в порядке. Пойдем. — Ты врешь? — голос Гермионы высоковат, когда он тянет ее вперед, и все они вчетвером начинают бежать. — Нет. Со мной все хорошо. Джеймс… Черт, твою мать, это было… Он отпускает ее руку, но Гермиона тянется, чтобы, не обращая внимания на влажность, снова за нее ухватиться. Он все равно ее вырывает, работая руками, чтобы двигаться быстрее. Гермиона терпеть не может бегать. За Чарами еще больше леса, больше грязи. С каждым ударом их ног ботинки тонут в земле, и им приходится каждый раз их оттуда выдирать. Не проходит и двух минут, как начинают гореть бедра и лодыжки, хрип смешивается с порывистым дыханием вокруг. Авроры перед ними внезапно останавливаются, кто-то что-то кричит, но она не может разобрать. Три аврора исчезают в ту же секунду, еще двое следуют сразу за ними. Теперь, когда перед ними нет авроров, они видят, как к ним, подпрыгивая, бежит Люпин. Его одежда чистая, но взгляд дикий, на лице отражаются черты внутреннего животного. — Аппарируем к штаб-квартире! — Что? — Мы не можем… — Монета была активиро… — …случилось? — ...убили! — Живо! — кричит Люпин из-за их колебания, и они следуют приказу, в один миг исчезая со звучным хлопком. День: 1533; Час: 16 Из окна Драко виднеется светло-пурпурное и розовое небо. Впереди расстилается мертвый сад, озеро больше не переливается в сумерках, а от беседки отслаивается краска. Трава слишком высокая, а деревья невероятно спокойны в тишине. Пейзаж производил бы весьма умиротворяющий эффект, если бы ей не пришлось вычесывать колтуны, оставляя на щетке какое-то ненормальное количество волос. Она смотрит, как небо окрашивается в более темный оттенок пурпурного, как чернеют деревья, и считает движения расчески, чтобы больше ни о чем не думать. День: 1534; Час: 10 — Я чувствовал себя так, словно меня наказали этой миссией, — ворчит Рон, поднимая ноги на кофейный столик, который выглядит слишком дорого. — Это было ужасно. Десять дней на земле, в грязи и под дождем, с холодным… — И плохой едой, — встревает Рон, кривит лицо и чихает в салфетку. Она бросает на него сердитый взгляд, высмаркивается и бросает салфетку к горе других в мусорном ведре. — Мне интересно, почему Люпин отослал нас? — Он ни за что не скажет. — Я знаю, Макго… — Эй, — они оба поднимают глаза на улыбающегося в дверях Гарри. — Мне сказали, что я помру, если пойду вас искать, но… — Гарри замолкает и морщится от сотрясающего Рона кашля. — Ой, да ладно, — Рон перегибается через Гермиону, чтобы сплюнуть в ведро мокроту. — Гарри, ты же знаешь, что смерти тебя не поймать. Гермиона поджимает губы, частично от его комментария, частично от того, что еще один чих норовит вынести ей мозги. Она вытягивает салфетку из коробки и ждет, ждет… Рон отстраняется от нее еще дальше, когда она чихает, и чихает сам. — Эм… Думаю, я присяду… — Гарри приставляет стул к стене в другой стороне комнаты, — …здесь. — Ты что, не скучал по нам? — спрашивает Рон, а Гермиона улыбается, проводя рукой по обжигающему лбу. Она хочет сказать Гарри уйти, но ей слишком нравится его присутствие. Рон начинает приходить в себя и даже говорит, что в лесу принимал свое зелье от тревожного расстройства лишь раз. Если присутствие Гарри помогает, она просто постарается дышать в другом направлении. — Эй, я же рискую, не так ли? — Гарри поднимает брови и рукой показывает на нее, когда она начинает кашлять. — Фу. — Заткнись. День: 1538; Час: 8 Следующие два дня она почти все время спит, ее лихорадит, она потеет под одеялами. Она переживает болезнь в бессознательном состоянии, словно находясь в тумане, Гарри заставляет ее есть суп и пить чай. Тонкс проводит на их празднике жалости достаточно времени, чтобы успеть посетовать и сказать Гермионе, что в следующий раз, когда ее начнет трясти, она должна немедленно аппарировать или использовать портключ до Мунго для обследования. И, хоть это не то, чего хочется Гермионе, несмотря на весь эгоизм, она понимает, что так нужно. Тонкс хотя бы не рассказала Люпину, потому что иначе ее бы посадили за бумажную работу до следующего приступа, чтобы можно было как следует обследовать. Она не уверена, что вытерпит ежедневную работу в ПиП. Лишь одна мысль об этом совершенно нелепа, но весьма тревожит, когда она сидит, сложа руки. На четвертый день, читая им книгу вслух, она засыпает — Гарри прислоняет свою голову к ее, а Рон перетягивает на себя все одеяла. Это одновременно и что-то разрывает, и заполняет какую-то часть внутри, и хотя следующим утром они возвращаются в штаб, она чувствует себя куда лучше, чем за последние недели. День: 1538; Час: 14 Три часа она говорит с Макгонагал о чарах, трансфигурации и истории Хогвартса. Они разделяют чай, истории и общую нужду поговорить о чем-то кроме войны. Ее бывший профессор размышляет над ее рассуждениями, спорит с ней и настаивает, чтобы Гермиона называла ее Минервой. Гермиону поражает мысль о том, что, похоже, она пересекла эту невидимую черту между тем, что считает себя взрослой, и что ее считают взрослой другие. Это заставляет ее одновременно и нервничать, и радоваться, но она понятия не имеет почему. — Должна признать, это было бы восхитительно, профессор Макго… Минерва, — в ее голове это звучит странно и неуважительно, но она улыбается и наливает еще одну чашку чая. — О да. Пара десятков двадцати с чем-то лет, прогуливающихся по Хогвартсу в форме нашего факультета. Выпускной класс был бы интересным. — Это как минимум. Конечно, когда Хогвартс откроется, мы будем рады всем ученикам, которые пожелают вернуться. Уверена, предпочтительнее будет сдать Ж.А.Б.А. через Министерство. Гермиона улыбается и размешивает сахар, пытаясь не дотрагиваться ложкой до стенок чашки. — Должна признать, идея вернуться в Хогвартс очень заманчива. Он был… домом… Но после основательного обучения я пойду в Министерство. Она так сильно хочет вернуться в Хогвартс, что может почувствовать это желание во рту — вкус горький и искрящийся, сладкий и терпкий. Неважно, с каким количеством предрассудков ей приходилось там сталкиваться, сколько опасных ситуаций было у нее с друзьями, или как сильно она скучала по родителям, это единственный уголок в мире, переступив порог которого, она знала, что ее место здесь. Больше нигде она не испытывала такого чувства принадлежности, судьбоносности, удивления, молодости, удовлетворения и жажды до всего. Вернуться в Хогвартс — тоже самое, что вернуться домой после семи ужасных лет скитаний. Но она знает, что эти семь лет многое изменили. Даже если она вернется в Хогвартс, все теперь будет по-другому. Она через многое прошла, чтобы чувствовать себя дерзкой, выбираясь после комендантского часа, и слишком старой, чтобы при этом не чувствовать себя глупо. Не было бы шумных праздников, когда бы Гарри вспоминал, как ловил снитч, вес тяжелой книжной сумки больше не был бы утешительным, не было бы моментов, когда пение отсутствующих лиц в комнате отдыха было громче ее колыбельных себе под нос, и Лаванде не было бы дела до того, кто отлично целуется… Ладно, может быть, ее бы все равно это волновало. Суть в том, что все это прошлое, и она никогда не сможет его вернуть. Тяжело принять, что ей больше нет места в Хогвартсе. Он дал ей то, чего сейчас так не хватает, но она больше не найдет там этого. Ты всегда скучаешь по прошлому, но никогда не сможешь вернуть все назад. Единственный неизменный факт — все меняется. — У нас будут открыты преподавательские вакансии, — Минерва делает паузу, чтобы глотнуть чая, ее яркие и внимательные глаза смотрят на Гермиону из-за ободка чашки. — Если твой интерес побудит вернуться в Хогвартс после сдачи Ж.А.Б.А., его двери всегда открыты для тебя. — Макгонагал бросает на нее такой ласковый взгляд, который заставляет ощутить щемящую грудь тоску по матери. — Как и мои, какой бы путь ты не выбрала. Она не знает, вернет ли это ее обратно за невидимую черту, но ей все равно, поэтому Гермиона перегибается через маленький столик, чтобы обнять Минерву. Удивленный выдох утопает в ее волосах, и она чувствует ответное объятие тонких рук. Она никогда не рассматривала идею преподавать в Хогвартсе, и на данный момент даже не знает, согласилась бы или нет. Но она точно знает, что сейчас она счастлива, и что ни за что не должна этим пренебрегать. День: 1539; Час: 7 Ей хорошо. Ей действительно хорошо. Она медленно просыпается, возвращаясь в мир, издавая стон, парящий между уютной, мечтательной областью сна и бодрствования. Что-то... разве... что... какого... Гермиона открывает глаза навстречу тусклому утреннему свету, на периферии зрения замечая белые волосы и очень знакомую спину, двигающуюся очень знакомым образом. Она руками шлепает по лицу, быстро протирает глаза и стонет, когда Драко ускоряет толчки. «Что ты делаешь? Почему я не проснулась с самого начала? Это немного грубо, тебе не кажется?» — мысли выливаются из нее странным булькающим звуком. Она ворчит, пытаясь сориентироваться; мягкий, прохладный ветерок приносит аромат... роз? Цветы, и букеты на день рождения, и первые свидания. Он рукой скользит по ее животу, когда отстраняется от ее шеи, и она одновременно задыхается от удовольствия и страха. Этот звук привлекает его внимание, и он поднимает голову от ее плеча — его лицо ничего не выражает. В его глазах даже нет страсти и похоти, которые она привыкла в них видеть, но есть некое прохладное, отчужденное подобие нужды, которое только он мог в ней вызвать. — Драко? — хрипит она, кончиками пальцев касаясь его щеки, когда его взгляд возвращается к ее плечу. — Что... На его лице и плечах брызги запекшейся крови, на груди — еще и грязь. Солнце выходит из облаков или деревьев, освещая комнату, птицы щебечут друг другу за открытым окном. У него на плече и верхней части руки огромный синяк, растекающийся по ключице, но она не видит открытых ран. Она протягивает руку и дрожащими пальцами проводит по его щеке, запускает в перепачканные волосы. Его толчки набирают темп, челюсти сжимаются, пальцы яростно врезаются в ее кожу и простыню рядом с плечом. Ей хотелось бы, чтобы он на мгновение остановился, но она знает, что этого не случится, возможно, он просто не сможет. Она пальцами мягко касается скул, притягивая его лицо ближе. Он поддается давлению ее беспокойства и крепко целует, их зубы сталкиваются, его язык проникает между ее губ. Изголовье бьется о стену в такт его движениями, и Гермиона поднимает обессилевшие ноги, обхватывая его за талию. Она хватает его за шею и запястье рядом со своим плечом, чувствуя запах грязи и металлический привкус крови. Она ощущает вкус собственной крови и хрипло стонет от удовольствия, когда он зубами впивается в ее нижнюю губу. Он рычит, снова и снова проводя языком по проколу, и всасывает ее губы. Он опускает руку между их тел и яростно трет клитор, а когда она извивается и отводит бедра от грубых касаний его пальцев, смягчается, действуя с нежностью, которая так сильно контрастирует со всем остальным, что он сейчас делает. Несмотря на растерянность, страх и беспокойство, она не может сопротивляться омывающему ее удовольствию. Она задыхается, стонет ему в рот, сжимает его волосы в кулаках и дергает, тянет, дергает. Она прикусывает кончик его языка, когда он привстает, и Гермиона тянется за ним. Когда она движется в попытке не разорвать поцелуй, он заставляет рыком ее отступить. Он подсовывает руку под ее бедра, изменяя угол вхождения, и она отпускает его запястье, прислоняя ладонь к изголовью, не давая голове биться о кровать. Он хватает ее за бедро достаточно сильно, чтобы оставить синяки, головой упирается в ее плечо, покусывает кожу, плотно прижимаясь к Гермионе. Тяжелое и горячее дыхание опаляет ее горло. Она смотрит на потолок широко раскрытыми глазами и вместе с Драко сбивается с ритма, когда его толчки становятся хаотичными, и он грубо и протяжно рычит в плечо сквозь сжатые зубы ей. Спустя мгновение он падает на нее, прерывисто дышит и расслабляется. Она судорожно выдыхает, разжимая пальцы, отрывает ладонь от спинки кровати и обхватывает его затылок. Он губами нежно касается ушиба на ее плече и засыпает прежде, чем она даже поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. Она медленно моргает и гладит его по волосам.