The Fallout

День: 1539; Час: 17 Все начинается в библиотеке после того, как он просыпается и принимает душ; выражение его лица обещает нечто гораздо большее, чем разговор. Она знает, что он не станет говорить об этом, что ему нужно исчезнуть, чтобы все случившееся перестало мелькать в голове. Она знает, он нуждается в ней, и поэтому она делает единственное, что может заставить позабыть весь мир и чему научилась у него. Она жарко его целует, но не позволяет рукам касаться его. Его ухмылка доказывает, что он видит ее сквозь фасад неподвижности и молчания и слишком хорошо знает этот взгляд из-под ресниц, так что ей не удастся его одурачить. Его тело превращается в оружие, его с трудом добытые знания о ней формируют основательный план. Она пальцами впивается в собственные ноги, когда он, наконец, утыкается лицом в ее бедра, нарушая тишину. Когда она прекращает бездействовать, протягивает руку, обхватывает его за голову и толкает, и давит, направляя туда, где больше всего в нем нуждается; ей все равно кажется, что она победила. Когда он встает, собирает юбку вокруг ее бедер и прижимается к ней в такт ее стонам, она отталкивает его руки и ведет Малфоя к спальне. Ведет по череде коридоров, пока окончательно не теряется, и Драко, фыркнув, отводит их в комнату сам. Он смущается, лежа в кровати, когда она отказывается, чтобы он ей управлял. Она не знает, есть ли место на его теле, которого еще не коснулись ее руки или губы, прожигая пути и исследуя каждый его сантиметр. Она открывает что-то новое, например, его странную любовь к ее языку, облизывающему пространство между пальцами, и ненависть ее прикосновений к обратной стороне колен. Ему щекотно, когда она касается губами его бедра, он поджимает пальцы ног от ее горячего дыхания на промежности и захлебывается слюной, когда она мурчит с его членом во рту. Он извивается от удовольствия, когда она посасывает кожу прямо под его пупком, и от неприязни, когда целует участок между рукой и грудью. Она приветствует все точки, прикосновение к которым, как ей хорошо известно, вызывает реакцию, и выискивает каждую новую. Она запоминает его звуки и движения и говорит, что скоро ей придется все повторить, чтобы хорошенько запомнить. Она отталкивает его вниз каждый раз, когда он пытается завладеть контролем. Когда его исследующие руки слишком отвлекают ее своей близостью, она и их отталкивает. Один раз ей с трудом удается увернуться; она приходит в себя сразу, как он сползает с нее. Драко даже моргнуть не успевает, а она уже решительно хватается за палочку и укладывает его на спину, привязывая руки к изголовью кровати. Она удивлена собственной смелостью, запалом решимости сломить его так, как он ломал ее много раз, и несколько секунд смотрит на него в смущении. Из-за яркого блеска в его глазах, изгиба брови и едва заметной ухмылки она роняет палочку. В качестве возмездия она ласкает себя у него перед носом, пока не краснеет; они не отводят друг от друга глаз. С шипением и рыком он разбрасывается обещаниями, а затем отчаивается. Он обещает, как хорошо все сделает сам, как сильно она кончит, как громко будет кричать, как не сможет ходить. Затем обещает дни, проведенные в ловушке в его постели, и говорит, что ей лучше бы надеяться, что он не разорвет веревки, обещает месть и знакомство со всеми гранями безумия. Она касается, сжимает, посасывает, прикусывает, лижет, пока идеи его обещаний не иссякают. Пока единственное, что он может произнести — одно или два слова между стонами удовольствия, дикими толчками бедер, скрипом изголовья, когда пытается вырваться из пут. Наконец, наконец, наконец, его тело дрожит под ней, грубое чувственное рычание вырывается из его горла, формируя слова: — Прошу. Прошу, Гермиона. Он звучит настолько же болезненно, как и отчаянно, и она торжествующе улыбается. Она боялась, что не сможет довести его до такого. Боялась некой неловкой ситуации, когда будет вынуждена развязать его и позволить ему все сделать самому, потому что ни при каких условиях он не может желать ее настолько, чтобы умолять. Она воображала, как он закатывает глаза или смеется, или бросает на нее тот взгляд, который использует, когда она говорит что-то не соответствующее уровню ее интеллекта. Его слова снова и снова повторяются в ее голове. Тон его голоса, свирепый взгляд, отскок тела, сжатые в кулаки руки — все это для нее. Она доводит его до такой степени невменяемости, безумной жажды, раскрепощенности. Она видит, как он теряет контроль, она заставляет терять его, но это другое. В этом есть что-то сильное и утешительное, мощное и прекрасное. Пять. Всего пять раз она опускается на него, и он кричит, достигая оргазма. Его лицо искажено болью и удовольствием, и восторженное радостное чувство победы омрачается чувством вины. Она замирает, прикусывает губу, наблюдая, как медленно расслабляется его искаженное лицо. Она немного побаивается освобождать его от пут, но все же делает это, и его руки безжизненно падают на кровать. Чем дольше его тело содрогается, а глаза остаются закрытыми, тем выше ее обеспокоенность. — Блядь, — хрипит он, как будто в горло насыпали гравия. — Ты... ты в порядке? — Она вздрагивает от слабости собственного голоса. Он открывает один серый глаз, смотрит на нее, открывает другой, и она сильнее прикусывает губу. — Ты за это заплатишь. — Мне жаль я… Он поднимает бровь и смотрит на нее темным взглядом. — О, так теперь тебе жаль? Она опускает глаза и нервно выкручивает руки, лежащие у него на животе. — Я не знаю, почему это сделала. Ну... — Ты точно знаешь, почему это сделала. — Она смотрит на него из-за веселья в его голосе. — Тебе понравилось слушать мои мольбы, Грейнджер? Она сопит, задирая нос. — Я понимаю, почему ты так часто проделываешь подобное со мной. Его смех, низкий и хриплый, похож на кашель. — Какого черта ты выглядишь такой расстроенной? — Я не расстроена, — огрызается она защитным тоном, потому что так легче. — Мне показалось, как будто тебе больно, а я не собиралась… — Со мной такое проделали впервые, — признается он, и она вскидывает на него взгляд. — В следующий раз я не позволю себе продержаться так долго. Он смотрит на нее так, как будто она смешна, поднимает руку и вырисовывает круги над ее коленями. Она думает, что волноваться немного нелепо. В конце концов, это был его выбор, не так ли? Он в любое время мог ей уступить — сделать то, что она хотела. Если бы он отказался, всегда бы мог сказать «нет». Ее смешит сама идея того, что она может быть настолько беспардонной девицей, что ему придется говорить «нет», лишь бы прекратить ее старания. Она представляет Драко с оскорбленным взглядом, с негодованием прикрывающимся простынями, и смеется еще громче. Она открывает глаза, когда он отводит ее руки со своего живота, тянет вперед, пока она не ложится на него. Приподнимая брови, он с любопытством смотрит на нее и опускает руки, погружая пальцы в ее волосы. Он смотрит на ее улыбку, пока она не перестает смеяться, а затем встречается с ней взглядом. — Что такое? — Ничего. Он хмыкает, рукой проводя вниз по ее спине, и бьет ее по заднице. — Ты снова была очень непослушной, Грейнджер. Я был уверен, что ты сдашься, но ты оказалась грозным противником. Я не знал, что в тебе это было. Но выиграть битву не значит выиграть войну. Я уверен, что обещал месть. — Блюдо, которое стоит подавать холодным? — тихо спрашивает она, глядя на его жадную улыбку. — Ну, я всегда могу раздобыть льда. День: 1540; Час: 11 Она заворачивает за угол и сильно врезается в Колина, который при виде ее отпрыгивает в сторону, как будто скачет на пого-стике [1]. Он плотно прижимает к его груди черную папку, по бокам стоят два аврора. — Привет. — Привет, Гермиона. Как дела? — Он затаивает дыхание и боится, и она не знает почему. Она смотрит на его безупречную мантию, борозды от расчески на волосах и белые костяшки, выделяющиеся на фоне темной папки. — Я в порядке. Как сам? Она прочищает горло, когда вопрос звучит как обвинение, и взглядывает на суровые лица авроров. Она давно не видела Колина, так теперь складываются их жизни. Одних она видит почти постоянно, других не встретит и через год. В начале войны никто в действительности не знал чьих-либо способностей, команды формировались случайным образом из списка имен доступных людей. Когда руководители миссий узнавали бойцов, стоящих за этими именами, они выбирали понравившихся им людей, которые хорошо сражались и подходили для миссии. Гермиона часто оказывается в команде с множеством одних и тех же людей, а если этого не происходит, значит, они заняты на других заданиях. Она работала с Колином не более десятка раз, после чего он бесследно исчез. Теперь, глядя на его профессиональный внешний вид и сопровождение, она думает, что за этим кроется нечто большее, чем выбор руководителей миссий. — Я в порядке. Начал проект, колдографирую войну. Никаких съемок боевых действий... С командой целителей я побывал в большинстве убежищ. Я хочу сделать выставку, но мне нужно одобрение. — О. — В этом есть смысл, Колин всегда любил фотографировать. Присутствие авроров означает, что ему требуется сопровождение, получается, он больше не Феникс. Она не знает, как к этому относится. — Я... Когда я сражался... Бывают моменты, о которых никто не думает. Они не настолько важны, как битва. Но бывают моменты в убежищах, когда люди садятся и вспоминают. Или когда забываются и смеются. У меня есть... Она отступает назад, когда он возится с папками, две из которых падают на пол, когда он пытается открыть одну из них. Он что-то бормочет себе под нос, подсовывая ей папку. Гермиона медленно берет ее, глядя на авроров, затем опускает глаза на страницы с колдографиями. Она видит на лицах готовность и гнев, или страх, она думает, что заснято время перед миссией, и чувствует в голове мертвецкую тишину, которая всегда сопровождала ее в такие моменты. На следующем колдо — череда израненных тел и бегающий в панике целитель, халат которого перепачкан кровью одного, пяти, десятка разных бойцов. Два члена Ордена, раненые, тащат друг друга через поле. — Этот... этот кадр с хлебной корзиной, передаваемой незнакомцами из рук в руки. Остается один кусок для двоих человек, парень делит его и, не задумываясь, отдает половину незнакомцу рядом. Грозный Глаз с поникшей головой, чья-то повязка Феникса свисает и развевается на его пальцах. Колин переступает с ноги на ногу, касается края папки в ее руках и указывает. — Вот еще момент. Знаешь, люди... люди должны их помнить. Гермиона быстро моргает, удивленная тем, что ее глаза начинают слезиться. Ей не нравится, что он покинул Орден, но она не в обиде. Он по-прежнему по-своему с ними, но так, как ему комфортно. Люди должны помнить, и знать, и видеть. Вот кем мы были. И те, кого не было с ними, тоже должны знать, что война — это всегда нечто намного больше, чем взрывающиеся в небе цвета. Некоторые из них должны ухватить суть, должны как-то понять, когда увидят колдографию Грюма. Должны подумать: «Ох, так вот чем они пожертвовали». — Тридцать секунд, — говорит аврор слева от Гермионы, обращаясь к ней, а не к Колину, и возвращает часы в карман. Она никогда не замечала этого, пока Лаванда не обратила ее внимание во время их последней встречи: «Если я стою с аврором и Фениксом, пусть даже аврор разговаривает с нами обоими, он всегда смотрит только на Феникса. Словно тот, кто не сражается на войне, не достоин даже взгляда. Я хотела ударить его своим протезом. И чтобы получилось побольнее, Гермиона». Она не знает, почему все так. Уважение, высокомерие или какое-то подсознательное проявление духа товарищества. Возможно, это предположение происходит из глубокой части ее самой, которая заставляет ее думать о плохих вещах, когда она закрывает глаза. Она говорит Гермионе, что единственные, кто когда-либо поймут, будут сражавшиеся с ней. В некотором смысле, это знание делает ее ближе к незнакомцу, нежели к Колину, человеку, которого она знает. Преломление хлеба, целитель, пребывающий в таком бешенстве, в каком находились бы и они, будь это их собственный ребенок. Это общая неразрывная связь между всеми, кто когда-либо видел войну. Они узнают загнанный вид на вашем лице так же ясно, как и на собственном. И когда вы безусловно знаете, что человек перед вами знает о вас самые глубокие, самые мрачные, самые уродливые детали, потому что они признают их в себе — никто больше не чувствует себя чужим. Никто не является незнакомцем, когда вы каждый день рискуете умереть рядом. — Можно ли их как-нибудь посмотреть? — спрашивает Гермиона, когда Колин забирает папку из ее рук. Его нервный, панический вид исчезает за улыбкой. — Да, обязательно. Я хотел бы показать их всем. Гермиона кивает, отступает в сторону. — Удачи. — Спасибо… и, эй, Гермиона? Береги себя. — Да. Ты тоже. День: 1540; Час: 13 — Разве тебе не жарко в этом свитере? — Для конца августа стоит безумно теплый день. Он игнорирует ее, потому что ответ очевиден, даже если не озвучен. В штабе разрешено использовать Охлаждающие чары, а значит, во всех комнатах весьма комфортно. В них не холодно, хотя, при взгляде на него в свитере ей становится жарко. Она думает, возможно, причина в холоде, живущем внутри него, который даже она не может побороть. У него под глазами синяки, она не знает, спит ли он вообще. Их разговоры вынужденные, или он просто молчит, пока не замолкает и она. — Знаешь что? Он на секунду перестает жевать бублик, поднимает от книги глаза и оглядывает комнату. Как будто ищет кого-то или что-то, что могло бы прервать все, что бы она ни собиралась сказать. Он вздыхает, начинает жевать и снова смотрит в книгу. — Я много чего знаю, Грейнджер. И вполне уверен, что бы ни вылезло из твоего рта, оно не стоит запоминания. Она смотрит на него с прищуром, проглатывая бублик. — Возможно, это тебя поразит. Он приподнимает бровь, смотрит на нее так, будто скорее поклонится домовым эльфам, чем поверит ее словам. — Взрыв бесполезных знаний, которые ты собираешься мне даровать? — Ну, раз уж ты настолько неблагодарен, то никогда и не узнаешь. — Я оплакиваю потерю жизненных откровений. — Ему нравится складывать вдоль разрезанный и намазанный сливочным сыром бублик в целый бублик, что она считает странным. Интересно, связано ли это с ужасающей возможностью попадания сливочного сыра на лицо. Единственный звук в комнате — звук переворачивающихся страниц, Гермиона читает о каком-то славном застолье, поэтому теперь считает свой бублик недостаточным. Ей хочется курицы, стейка и рыбы. Ей хочется картошки, арбуза и креветок. Она морщит нос, когда логично рассуждает о сочетании последних трех. Смотрит на Драко, прочищает горло и представляет играющую на его лице улыбку. — Ты когда-нибудь видел, во что превращается майонез — небольшое количество, оставшееся на тарелке — после нескольких часов? Он поворачивается к ней, приподнимает брови и еще раз кусает бублик. Медленно жует, слегка приподнимая левый уголок рта. Он выглядит крайне самодовольным. Он выглядит так, будто все, во что он верил, только что стало правдой прямо на его глазах. Она хмуро смотрит в ответ, и он снова возвращает взгляд к книге, ухмыляется и не удостаивает ее ответом. День: 1541; Час: 8 — Разве тебе не дали мазь? Драко садится на край кровати, застегивая молнию на брюках, и оглядывается на нее через ушибленное плечо. — На складе ничего нет, что можно было бы использовать, если ты не умираешь или находишься при смерти. Она с удовольствием растягивается на его кровати и зевает. Она думала, что вчера он ушел, пока среди ночи не проснулась и не увидела его спину на другой стороне кровати. Она думала придвинуться к нему, но снова заснула прежде, чем смогла пошевелить хоть пальцем. — Откуда это? — спрашивает она, и Драко напрягается. Она не думает, что он ответит, и, судя по тому, как он игнорирует ее, бросая взгляд через плечо, она права. Она думает, что это предупреждение, поэтому хмурится и толкает ногой его в поясницу. Он тянется за спину, хватает ее за ногу, быстро отпускает, услышав вздох. Он поворачивается, чтобы посмотреть на Гермиону, но она слишком сосредоточена на руке, зависшей над ее ногой. — Как... — она замолкает, понимая, что темный синяк обвивается вокруг его запястья. — Что? — Он поднимает простыни, чтобы обнажить ее ноги, а она снова укрывается. Она ненавидит, когда смотрят на ее ноги. Не то, чтобы с ними что-то было не так, просто ноги в общем безобразны. — Твои запястья, — шепчет она, замечая точно такой же синяк на другой руке. На обоих суставах виднеются очертания синяков и охватывающий их красный след. Синяки у Драко темные и широкие со всех сторон. Он делает паузу, глядя на них несколько секунд, и злобно ей ухмыляется. — Я же сказал, тебе повезло, что я не смог вырваться. Ты не представляешь, насколько сильно я хотел до тебя добраться. Это было единственным, на чем я мог снять хоть часть напряжения... а его было много, не так ли? Она вспыхивает по двум разным причинам; он так и не добирается до ее лодыжек пальцами, потому что смотрит на часы. Дергает ее за большой палец на ноге и убирает руку, встает с кровати и хватает рубашку. — Мне казалось, ночью окно было закрыто. — Верно. — Она смущенно смотрит на него. — Тогда мне интересно, как это животное умудрилось сдохнуть у тебя на голове, Грейнджер. Выглядит хуже, чем обычно... и… — Я расчесывала их вчера вечером, — бросает она, злобно глядя на него. Разве он не мог найти другую тему для оскорблений? Он приподнимает брови, на лице появляется отсвет веселья, и натягивает рубашку. Драко смеется, когда резко выглядывает в коридор, и не прекращает, даже покидая комнату. Она этого не понимает. Придурок. День: 1541; Час: 18 Ветер поднимает грязь, которая ударяется о стену разрушенного здания подобно дождю. Камешки перекатываются через большой круг грязи, по треснутому каменному полу, один из них ударяется о ее кроссовок, пока она осматривает комнату. Возможно, когда-то это был бальный зал или столовая. Вся восточная стена взорвана, западная возвышается и обрушается в пародии на остроконечную архитектуру. За спиной в углу все еще стоит пара крыльев и одна нога, и Гермиона догадывается, что ранее помещение украшал херувим. Она воображает, что когда-то эта комната была роскошной, заявляющей о богатстве и классе, тонко настроенной на лишь прекрасное в мире. Теперь весь дом лежит в руинах. Повсюду разбросаны остатки былой роскоши: блеск браслета, обугленная бархатная драпировка с кружевом, кукла с обожженным лицом и одним тусклым синим глазом — что заставляет ее задаться вопросом, почему при таких обстоятельствах всегда появляется жуткая кукла, — кусок ведьмовской шляпы, пара кожаных сапог, то ли ножка мебели, то ли лепнина с запутанным узором. Она не знает, что здесь произошло, но ей любопытно. Перед ней почти идеальный грязевой круг, в котором находятся руины дома, статуи, яма, которая некогда могла быть прудом или фонтаном, стул, зловеще стоящий посередине перекошенных ворот. Бесплодный пейзаж заброшенных развалин, кладбище человечества. Некогда люди кружили по этому бальному залу, мечтали в этих спальнях, любили в этом дворе. Люди жили и умирали, и все, что осталось, — эти развалины, это строение их жизни. Неужели через тысячу лет это будет единственным, что останется и после них? Кто-то натолкнется на Хогвартс посреди павшей цивилизации и удивится жизни, которая могла бы обитать в этих крепких магических стенах. Вероятно, они бы даже не знали о существовании магии. Попадется ли им что-нибудь, на что не смогут найти правдоподобный ответ? Возможно, задумаются, почему деревянные прутики так отполированы, или почему лестницы взмывают в небеса, или почему в сарае стоит защитная экипировка с метлами. Они разорвали бы портреты на куски в поисках технологий и, возможно, погибли бы из-за желания обладать Зеркалом Еиналеж. Станут ли эти жуткие символы жизни, любви и войн, которые давно прошли, единственным, что они увидят? Может быть, им ничего не будет известно о важности того, как они жили и дышали, за что умерли. Возможно, мир будет знать лишь одно: некогда они были там. Лишь какое-нибудь странное сообщество фанатиков, считающих себя волшебниками, будет шептаться по темным углам о возможной истине. Возможно, даже через сто лет или около того, когда не останется никого, кто бы воевал на этой войне. Может быть, все это поблекнет и исчезнет в условиях спокойствия, рутины, «нормального» образа жизни, который позволила им эта война. Война станет чем-то смутным, какими-то важными словами истории или будет погребена в чудесах забвения. Она будет бушевать только в дневниках и Омутах памяти тех, кто сражался. Но речь не только в войне. Речь о людях. Речь о Невилле, Симусе, Фреде, Джастине, Мэнди, двойняшках Пат... обо всех. Надгробий никогда не достаточно, если в мире нет никого, кто бы вспомнил людей, которыми они были, они превращаются в серые маркеры, размежающие чужие жизни. Ее захватывает почти невозможное чувство — отчаянное, неоспоримое стремление оставить след в мире. Она не хочет, чтобы их забыли. Она не хочет быть забытой. Ни через тысячу лет, ни через двадцать. Жестокость... Она крутится, кроссовки скрипят, разбрасывая камешки. Рон поднимает руки, когда она нацеливает на него палочку, и на миг его лицо охватывает страх. Когда она опускает руку, настороженность все же не покидает его, поэтому она ударяет его в плечо. В ответ он отталкивает ее достаточно сильно, чтобы она потеряла равновесие. Сидя на полу, Гермиона поднимает на него взгляд и видит, что теперь он весел. — Спасибо, Рональд, — огрызается она, поднимаясь. — Так где найти этот Омут? — Он... — Она замолкает, склонив голову, и шарит в кармане. — В штаб-квартиру. Немедленно. Она оказывается перед воротами прежде, чем Рон даже засовывает руку в карман, и показывает монету ряду авроров. — Гермиона Грейнджер, Орден Феникса. Они осматривают ее монету в течение пары секунд, хоть и знают ее в лицо, и одновременно поворачиваются, чтобы снять Чары под странный гул одобрения женщины перед ней. Гермиона слышит треск позади, но слишком занята, бросаясь вперед, чтобы обратить внимание. — Рональд Уизли, Орден... — Все остальное теряется, когда она убегает по склону к Мэнору. Она машет монетой двум охранникам на крыльце, которые распахивают дверь до того, как она достигает верхних ступенек. Макго... Минерва бежит вниз по лестнице, когда Гермиона проскальзывает в фойе. Она слышит громкие шаги на верхнем этаже и крыльце. Адреналин и полное отсутствие занятий спортом в детстве заставляет ее чуть не упустить брошенный ей черный ящик. Быть призванной в качестве подкрепления — всегда плохой знак. Нет карт, нет планов, нет идей. Портключ обычно приводит к месту встречи команд, и, если там никого не оказывается, возникает вопрос, как обнаружить поток заклинаний или искры в воздухе. Быть призванной в качестве подкрепления означает, что команда попала в очень плохую и опасную ситуацию. Это всегда пугает ее больше, чем назначенные миссии. Еще одна коробка пролетает через ее плечо, когда она разрывает свою и так сильно сжимает сережку, что застежка протыкает ее ладонь. Она закрывает глаза, когда мир теряет четкие очертания, тело следует за натяжением в области живота, затягиваясь в круговорот. Она открывает глаза, ощущая ледяной порыв холодного ветра, и спотыкается о камень, когда ноги касаются земли. Она быстро моргает, приспосабливаясь к освещению, слышит шипящий звук и что-то врезается в ее грудь. Она поднимает палочку, но рука блокируется падающим телом в измятой одежде, она взмахивает другой рукой для сохранения равновесия. Ее глаза устремляются вверх в поисках Драко, выхватывая очертания его лица. Она уверена, что вот-вот упадет, рукой хлопает его по плечу и сжимает, спиной ударяясь о стену, выбивая из легких весь воздух. Она думает, что могла сломать пару ребер из-за нажима его ладони, словно он мог вытянуть пальцы и схватить ее сердце. Ее болезненный стон звучит в унисон с его собственным, и Гермиона запоздало понимает, что ухватилась за синяк на плече. Она отпускает руку, хрипит, его рука слегка расслабляется. И это хорошо, потому что толкни он сильнее, выдавил бы ей сердце в горло или продавил грудную клетку, упершись в стену. На его лице читаются гнев и замешательство, и он, возможно, немного паникует, учитывая бегающий по ее лицу взгляд. Справа от нее, у ног, слышится ворчание Рона. За спиной Драко Гарри хватает кого-то за руки и практически отбрасывает в тень, а после проделывает то же самое со следующим появившимся человеком. Все выглядят испуганными, и она понятия не имеет, что происходит. — Какого хера ты творишь? — кипит Драко и, когда вдыхает, голос становится похож на звук от лезвия ножа, царапающего металл. — А сам как думаешь? Вы активировали монету. — Она хватает его за запястье, отодвигая руку, и потирает болящую грудь. — Мы ничего не активировали, — раздается слева. Лицо Драко выражает абсолютную подозрительность, его изучающий взгляд метается вправо-влево. Рон отрывается от земли, чертыхаясь, и касается ее плечом, когда он прислоняется к стене рядом с ней. Позади Драко находится поместье, на втором этаже освещены четыре окна. Между стеной, напротив которой они стоят, и входной дверью не более пары метров. Кажется, они прервали команду прямо перед тем, как те приступили к воплощению плана. Они почти сорвали миссию — вполне могли бы ее провалить. — Наверное, кто-то сделал это случайно. — Это невозможно, — резко шепчет Гермиона в ответ незнакомцу. — Никто из нас их не активировал. Это должно было случиться в последние десять минут, верно? Я не видел, чтобы кто-то это делал, — произносит еще один голос из тени. — Вероятно, произошла просто ошибка с монетами. Магия на них старая... — Какая к черту разница? — ...просто не сработало. — Заткнись, — шипит новый голос, и Гермиона слышит в нем зарождающуюся панику. На миг все затаивают дыхание. Из дома доносится далекий мягкий звук классической симфонии. Музыка начинает нарастать, но затем снова теряется среди звуков дыхания и шаркающих ног. — Кто-нибудь кому-нибудь рассказывал об этой миссии? — Уверена, все бы сразу признались, Гарри. — Она практически чувствует, как Рон бросает на каждого тяжелые, подозрительные взгляды. — Убирайтесь отсюда, — Драко нарушает мрачное молчание, он напряжен, и Гермиона понимает, что все еще цепляется за его рубашку. Но не отпускает. — Что? — шепчет она в ответ, и он на секунду встречается с ней глазами, лишь чуть-чуть повышая голос, чтобы услышала не только она: — Доставай портключ и уходите. Нас раскрыли. — Думаю, это слишком радикальное решение, — говорит глубокий хриплый голос слева. — Мы не должны упускать возможность. Очевидно же, в доме кто-то есть, и они... — начинает женский голос. — Поттер, — вот и весь ответ Драко, потому что, должно быть, Гарри возглавляет команду. Все, что собирается сказать Гарри, похоронено под тяжелым молчанием. Беспокойная секунда эмоций между действием и реакцией, но эта тишина — единственное, что требуется для поражения. В этот самый миг молчания Гермиона видит яркие желтые лучи за спиной Драко, хватает его и тянет в сторону. Он сдвигается не более чем на несколько сантиметров, глаза удивленно смотрят на Грейнджер и закатываются. Писк вырывается из ее горла, справа слышится крик — и она покрывается пеленой онемения. Сразу же наступает тьма, Драко выскальзывает из ее рук, и она падает следом за ним.