The Fallout

День: 1542; Час: 16 Кажется, словно прошел лишь миг. Словно она только успела моргнуть сразу после того, как Драко начал оседать, и онемение охватило ее, а затем она просто открыла глаза и увидела совершенно другое место. Никаких воспоминаний, никакой долгой темной пустоты, лишь миг. Она вскидывает голову, глядя на крайне обеспокоенное лицо Драко. Почему это тоже кажется странным? Зачем она здесь, где это здесь и почему он так на нее смотрит? Она чувствует сильную боль во всем теле, сердце колотится как отбойный молоток, и она не знает причин. — Гермиона, — шепчет Драко сквозь сжатые зубы, тряся ее. — Дра… — Она качает головой, пытаясь сфокусировать взгляд. — …кo? Так. Ладно. Руины, монета, Мэнор, Драко, команда, миссия раскрыта. Желтые лучи, онемение, но у него за плечами потолок, а не лес, полный врагов и заклятий. Где... — Мы должны идти. Нести тебя не проблема, но ты должна перестать кричать. — Что? — Она качает головой, пытается сесть, но тело дрожит. Малфой встает и сам поднимает ее на ноги. Тело протестует, боль усиливается, Гермиона задыхается. Она нечетко видит левым глазом. Кажется, что кожа на лице натянута и вздута. Обнаженная грудь Драко покрыта кровью. Из пореза под левой ключицей, который проходит от середины груди к подмышке, сочится кровь. Еще один, в форме большой буквы «Z», виднеется справа на животе, его запястья тоже кровоточат. Левый глаз настолько опух, что ничего не видно за сиреневым синяком, который тянется через переносицу и обрамляет правый глаз. Синяк на челюсти и порез на губе. На лице выражение полной паники, которое только увеличивает ее собственный страх. — Ты можешь идти? — Вопрос задает мужчина за его плечом, она видит его лицо и узнает того, кого Гарри отшвырнул в тень пару... секунд назад? — Конечно. Драко берет ее за руку, выводит в… коридор? Факелы висят вдоль стены, лишь немногие зажжены, мерцают на фоне густых теней. Как только она срывается на бег, ей приходится сдерживать нестерпимый крик, колени дрожат. По ребрам слева растекается режущая боль, ослепляющая боль в правой руке и жжение, жжениежжение по всей спине. Ее тело автоматически останавливается, как будто зная, что она не может продолжать, пока разум не включится, поэтому Драко поднимает ее на руки, как будто был готов к такой ситуации. Как будто собирался сделать это еще до ее остановки. Она шипит, когда он сжимает ее, удобно удерживая рукой под коленями, но рука за спиной трется об ожог. Она обнимает его за шею, слегка отстраняясь от касания, но он смещает руку следом. Она сразу замечает, что носит его рубашку, но не может определить, какое из покрывающих ткань красных пятен принадлежит ей, а какое — ему. — Драко, — она пытается прошептать, но выходит лишь рык. — Даже не дыши, — его голос настолько тих, что ей требуется несколько секунд, чтобы разобрать слова сквозь шум дыхания, которое и было словами. Она не знает, что происходит. Она не знает, почему ей так больно, что случилось с ней или Драко. Она не знает, сколько времени прошло с последнего момента, который она помнит, или что произошло за время ее отключки. Но она знает, что они, очевидно, пытаются сбежать, у них нет палочек или портключей, иначе они бы давно исчезли. Она знает, что грудь Драко дрожит напротив ее груди, что на его лице появляется страдание от жестокой боли и паники, и последнее, что ему сейчас нужно — нести ее. Она знает правила. Если она слишком ранена, чтобы выбраться самостоятельно, а члены команды слишком ранены, чтобы помочь ей, ее следует бросить, вызвать подкрепление и сообщить о ее местонахождении. Драко прилагает все усилия, но она — помеха, и знает об этом. — Отпусти... — Если ты хоть заикнешься об этом, я засуну пальцы в порезы от кнута на твоей спине, Грейнджер, я, блядь, клянусь. Порезы от кнута? — Ты... — Здесь я потерял Поттера и Эмери. — Она отнимает угрюмое лицо от шеи Драко и встречается с ним взглядом, ее разум пытается найти хоть какое-то весомое возражение. Потерял? Потерял? Что, черт возьми, он имеет в виду, потерял? «Что?» — произносит она одними губами. — Их схватили, — шепчет он, наклоняясь к ней, и почти спотыкается о лестницу, на которую только что ступил. Боль превращается в злобное чудовище, и она зажмуривает глаза и прикусывает губы из-за прыжка и болезненного стона, вырывающегося из горла Драко. Раздается удивленный вскрик — и снова темнота. День: 1543; Час: 2 Она ощущает холод, моргает, вглядываясь во тьму. Она думает, что находится на карусели, учитывая, как ее клонит и кружит, пока достаточно не сосредотачивается, чтобы понять, что она находится на земле. В воздухе ощущается горечь металла и сера, и Гермиона боится, что это значит. Вокруг ни звука, кроме капающей воды рядом с ее головой. Никакого дыхания, никакого движения, она одна. Она думает, что следует встать, отыскать выход и найти остальных, но она так устала, и с осознанием этого боль вспыхивает вновь. Она сжимает пальцы, пытается найти хоть что-то, благодаря чему можно подняться, но не чувствует их. Она едва может дышать, не говоря уже о том, чтобы двигаться, и, хотя внутри что-то кричит, темнота все заглушает. День: 1543; Час: 13 Стон. Низкий, скрипучий, хриплый стон. Она моргает, пока мир не оказывается в фокусе, смотрит на оранжевый свет над камнями, сверкающими от сырости. Где-то спереди раздается тихий, но в то же время резкий смех... горький и жестокий. Оранжевый свет мигает, снова горит ровно, и она разбирает след кровавой слюны, стекающей изо рта. Слышатся шаги, тяжелое дыхание слева, и Гермиона медленно поднимает голову. Дребезжание и скрежет металла сопутствуют ее движениям, она вглядывается в слабое освещение в камере. Она в цепях, крепкий металл врезается в запястья, закрепленные высоко над головой, тело наклоняется вперед. Она выпрямляется, носками ботинок дотягиваясь до пола, и всхлипывает от боли из-за рези и жжения на спине. Ткань — рубашка Драко, она помнит — цепляется и тянет ее кожу, хватаясь за запекшуюся кровь, открытые раны и желтое месиво, которое в конечном итоге принимает вид струпьев. Стена, затем коридор с лестницей, а теперь и темница. Мысли разлетаются, но разум изо всех сил пытается собрать воедино все пропущенные куски. Это похоже на фильм на поцарапанном диске, который пропускает сцены, в результате чего пропадает всякий смысл. Руки онемели, ладони покалывает, и она настолько растеряна, что голова болит. Сейчас боль в теле тупая по сравнению с тем, когда она в последний раз была в сознании, но у нее по-прежнему все болит. Темная фигура в капюшоне прижимается к тени у самой дальней стены. Маска сияет так же ярко, как зубы в усмешке под ней. Их побег явно не удался. Вся миссия провалилась к чертям. Она думает, что это случается уже в третий раз. В третий раз ее захватывают. Судя по всему, удача теперь на их стороне. Судя по всему, теперь Госпожа Удача ей не улыбается. Ее единственная надежда состоит в том, что Орден посчитает их отсутствие слишком долгим и отправит еще людей. А до тех пор... «Остается только надеяться и молиться», как сказала бы ее мама. Но Гермиона почти уверена, что у них нет никакой надежды, и никакие молитвы их не спасут. — Две грязнокровки и предатель крови, — самодовольно произносит Пожиратель смерти, скрываясь в тени. Она смотрит направо, в голове проносится удивление, когда замечает рядом прикованную цепью женщину. Гермиона понятия не имеет, кто она, все ее лицо покрыто множеством кровоточащих косых порезов. Женщина тихо плачет, прижимая подбородок к груди. Гермиона поворачивает голову к тяжелому дыханию слева, ей ненавистна мысль, что Драко тоже здесь, но в то же время это ее успокаивает. Спокойствие длится всего мгновение, секунду, прежде чем естественные реакции вступают в силу, и теперь ей страшно от его присутствия, лучше бы она была одна. Его голова безвольно свисает, влажные от пота пряди закрывают лицо. Он все еще истекает кровью, но по расплывшемуся более темному пятну высохшей крови она догадывается, что его раны открылись заново. Его прерывистое дыхание хрипит в груди, тело самопроизвольно подергивается от конвульсий. Она с первого взгляда узнает Проклятие по его действию и задается вопросом, сколько времени Драко кричал, прежде чем ее разбудили ударом в челюсть. — Дра... — она пытается выговорить его имя, но выходит что-то нечленораздельное, он качает головой. — Разве вам мало двух дней пыток? — рыдает женщина рядом. Гермиона рывком оборачивается к ней, морщась от движения. Два дня? Два дня? Была ли эта женщина частью команды? Они провели здесь два дня? Где Орден? — Тц. Нет, ведь мы рассчитывали на три, грязнокровка. Удивительно, насколько некоторые из вас хрупкие. Всего полчаса боли, и он говорил, говорил и говорил. Ему не потребовалось много времени, чтобы активировать монету и сообщить, что миссия выполнена. На заполнение отчетов дают три дня, так что только спустя это время начнут что-то подозревать, если он не появится. А значит, мы еще проведем вместе какое-то время, — Пожиратель практически мурлычет, сжимая руки в перчатках в некой извращенной форме возбуждения, и улыбается им. У руководителей миссий имеется две монеты. Одна такая же, как и у всех остальных, для вызова подкрепления. Другая — для связи только с руководителями миссий, Люпином и Макгонагалл, а также с главами Министерства. Он информирует их о завершении миссии, и после этого получает три дня, чтобы добраться до штаба или Министерства и сдать отчеты. У них никогда не было проблем с такой организацией, но Пожиратели никогда и не захватывали целую команду или оказывались настолько наглыми, чтобы держать пленных там же, где захватили их. Боже, они эпически провалили эту миссию, и все могут из-за этого умереть. Она изо всех сил пытается понять, как могла провести здесь два дня, когда единственное, что помнит, — события всего лишь десяти минут. Должно быть, они с ней что-то сделали. Или, возможно, она спала. Или они стерли часть ее воспоминаний, хотя она не знает почему. Она в замешательстве, часть разума пытается убедить ее в нереальности происходящего. Этого не может быть. И она знает, что думает так каждый раз, когда происходящее перестает походить на реальность, но — «Господи, пожалуйста» — это не может быть правдой. Она не знает, откуда им известно о монетах. Она не знает, как активировали монету и сообщили прибыть подкреплению. Как сказал Драко, их раскрыли. Среди них есть предатель, но она точно знает, что это не Гарри. И Гарри, лидер миссии, ни в коем случае не слил бы информацию — только если ложную — независимо от того, что он пережил в течение этого получаса. — Ты лжешь, — выплевывает она прежде, чем успевает прикусить язык; ее гнев срывает усталость и страх с тела, подобно взрыву динамита. Драко шикает на нее, а затем она врезается в стену, голова трещит от удара, а носки ботинок царапают пол. Боль волной накатывает на плечи, спускается вниз, и она кричит, как только воздух покидает ее легкие из-за удара. Невидимая сила крепче сжимает ее горло, плач женщины прекращается, и Гермиона слышит тяжелый лязг цепей Драко, к которому присоединяются ее собственные, когда она изо всех сил пытается дотянуться до горла; металл до крови раздирает кожу вокруг запястий. Пульс стучит в голове и под кожей лица, она вообще не может дышать. Она отводит ноги назад, сжимает цепи в ладонях, дергает вверх и поднимает ноги. Подошвой ботинок упирается в стену позади себя, пытаясь вскарабкаться, используя слабое преимущество, которое находит, и оставшуюся в руках силу. Черная паутина расползается, застилая зрение подобно пауку, плетущему завесу перед ее глазами. Ноги скользят по мокрой стене, она снова пытается, толкаясь вверх, словно, заберись она немного выше, и получится заглотить воздух. Она может слышать крики — Драко, а затем девушки, но слова далеки и вторичны по отношению к ее ситуации. Эхом прокатывается смех, но затем перерождается, формируя голос, гремящий от гнева. Применяемая к ней сила возрастает, яростно сжимая горло, лишая возможности сделать живительный глоток воздуха. Она не боится. Вместо страха — безрассудный гнев, дрожь ярости. Она слишком устала бояться. И если именно здесь, прямо сейчас, война заберет ее руками труса, который может победить ее лишь беззащитной, она не будет бояться. Она не даст ему насладиться ее страхом. Она слишком зла на него, на свою жизнь, на саму себя, чтобы поддаться панике, болезненно сдавливающей грудь. Она моргает, пытаясь сосредоточиться, пытаясь заставить тело выжать кислород из крови. Боль в легких превращается в агонию, дикий крик инстинкта, заставляющего либо сделать вдох, либо умереть, и… И все проходит. Она резко вдыхает, кашляет, задыхается, ноги соскальзывают со стены. Еще один вдох, и еще, и еще, кислород сладкий, но она слишком слаба, и кислорода все еще недостаточно. Еще, еще, еще, пока не начинает кружиться голова, теперь уже от избытка кислорода, а не его недостатка. Горячие гневные слезы катятся по щекам, когда она отпускает цепи, опускаясь вниз с ужасным рывком, который разгоняет волну огня по телу. Она встречает маниакальный сверкающий взгляд на другом конце камеры, широкую улыбку, самодовольную позу. — Лжец, лжец, лжец, лжец, — не унимается она. Драко обрывает ее голосом настолько рассерженным, что она его не узнает: — Грейнджер! — Ох, как же весело будет тебя сломать, — клокочет человек в маске, делает три шага вперед и останавливается. — Сперва тебе придется убить меня, — говорит Гермиона, выплевывая кровь и чувствуя, как влага скользит по подбородку. — Мне? Пожалуй, я дарую эту особую честь кое-кому другому. Он поворачивается налево, вздымая полы мантии, и Гермиона задыхается при виде человека, показывающегося из тени; желудок сковывает холод. Нет, на нее смотрят не глаза Гарри, не его руки сжимают смотанный кнут, не его ноги приводят к ней. Это никак не Гарри. Блеск во взгляде, пустое выражение лица — она все понимает по его виду. — Дерьмо, — выдыхает Драко, но она не может отвести глаз и посмотреть на него. «Нет, нет, нет». Ее гнев перекрывается чувством безысходности от того, что их ждет, или неистово разгорается от того, через что им пришлось пройти. Она хочет плакать и придушить кого-то одновременно. Она хочет обнять Гарри, потому что знает, что при любом исходе ситуации он себя не простит. Она хочет накричать на него за то, что сражался недостаточно самоотверженно, чтобы прорваться сквозь магию. Конечно, даже под таким проклятием Гарри ее не убьет. Конечно, это была одна из самых больших несправедливостей, что они могли сотворить с ними. Как бы она ни представляла свою смерть в приглушено освещенной комнате, закрытой от солнца, о таком она и подумать не могла. Она видела скорость, пытки, изнасилование и кишки, свисающие из зияющих ран. Но происходящее распространяется за пределы любой жестокости, чтобы она могла осознать эту идею, несмотря на все приготовления к собственной смерти. Она предпочла бы, чтобы ее разрезали на части. Она бы умерла, зная, что это лицо ее друга, за которым скрыт разум врага, но она не может умереть со знанием, что он будет жить с этим. — Нет, — шепчет она, качая головой, глядя на перекошенные очки и торчащие во все стороны волосы. Не так. Только. Не. Так. Из всех возможных способов, только не так. — Гарри... Он громко щелкает хлыстом. Она испытывает миллисекундный шок, тело распознает боль, разрезающую живот, и она кричит. Откидывает голову назад, сжимает пальцы, напрягается всем телом, кричит. Она слышит пронзительный свист, когда из-за нехватки кислорода кружится голова. — Ноги вверх! Блядь, подними ноги! — кричит Драко, но на какое-то время она замирает от напряжения, пока не успевает подтянуть колени, ухватившись за цепи, перенося весь вес с запястий. Она снова кричит, чувствуя, как кожаная плеть разрывает плоть прямо под коленями. Она чувствует влагу, скользящую по животу, проникающую под пояс джинсов, стекающую по ногам. Она оставляет голову запрокинутой, не желая смотреть, пока Драко не кричит ей опустить голову, и она прижимает подбородок к груди. Она в огне. — Пока рано перерезать ей глотку, предатель крови, — из тени раздается смех, и Гермионе очень жаль, что она плачет. Еще один удар по ногам, и крик снова вырывается сквозь ее стиснутые зубы. Она всхлипывает, поводя плечами, она не может в это поверить. Это Гарри. И она знает, что он не контролирует ситуацию, но ей все равно невообразимо больно. Больно так, как они хотели, потому что это его тело, и она знает, что он где-то внутри. Потому что он единственный, у кого есть шанс остановить происходящее, но Гермиона не знает, достаточно ли он силен и чего это будет стоить им обоим. Разве любовь не должна быть величайшим чувством на земле? Разве ее не должно быть достаточно для спасения? Вот так месть — Гарри Поттер убивает свою лучшую подругу. И, о боже, она даже думать не может о том, что сделают с Роном, или что уже сделали. Чья кровь на рубашке Гарри — его или Рона? Она не может думать об этом. Она не может даже осмыслить... При следующем ударе она инстинктивно уворачивается, из-за чего с ее предплечья чуть не снимает всю кожу. Конец плети щелкает по спине, вновь открывая раны, возвращая тянущую боль, и цепи снова отбрасывают ее вперед, вырывая из груди рокочущий вскрик. Может быть, настоящее зло существует. Возможно, Волдеморт никогда не любил ничего, кроме чужой боли, и, возможно, то же самое касается Пожирателя смерти в углу камеры. Возможно, она ошибалась, даже допуская мысль, что они не чисты. Их чистая кровь, их ненависть, их злоба. Они... Она снова поворачивается, когда кнут извивается и изгибается в воздухе подобно гигантской змее, ужалившей нее. Кожаная плеть врезается в ребра на той стороне, где, по ее убеждению, они сломаны. — Гарри! — кричит она, поворачиваясь назад, ее глаза открываются сами по себе. Она рыдает, задыхается и умоляет. — Гарри, пожалуйста, пожалуйста, нет. Я знаю, что ты там, и если ты можешь... Я знаю, что ты можешь сделать это. Борись, Гарри! Рука, сжимающая кнут, колеблется, она замедляет дыхание, глаза впиваются в него, умоляют. Она так пристально смотрит, словно просто сконцентрировавшись сможет заглянуть ему в голову. В голову, или грудную полость, или туда, где находится дух, человеческая душа, Гарри, которого она знает. Но этого недостаточно, или ее молчание продолжается слишком долго, потому что он замахивается, щелкает запястьем, и она снова пытается увернуться. Она хрипит от криков, когда плеть рассекает ей спину, опускает ноги, отпускает цепи. Металлические оковы почти ломают запястья под давлением ее веса, она оседает из-за малого количества оставшихся сил. Драко орет на нее, женщина кричит на Пожирателя смерти, но Гермиона мыслями далеко. Она поднимает глаза, встречаясь взглядом с Гарри, смаргивает слезы, чтобы ясно его увидеть. — Эй? Я люблю тебя. И если ты слышишь... — Что случилось, Поттер? Не достаточно мужик, чтобы сбросить маленькое проклятие? Тобой, словно хаффлпаффцем-первогодкой, управляет полный идиот? — выплевывает Драко, вздергивая подбородок и глядя в конец камеры. — Оно не может быть настолько сильным. О чем ты там думаешь? Прыгаешь в поле среди чертовых ромашек, пока мучаешь свою лучшую подругу? Как ты вообще убил Волде... Драко отшатывается и кричит, когда с другого конца комнаты доносится проклятие Круциатуса. Его голова откидывается назад, рот открывается в ужасном крике, который заполняет голову Гермионы. Это заставляет ее затаить дыхание, сжигая в памяти образ его сухожилий и вен, вздувающихся при конвульсиях тела. Еще одна волна слез застилает глаза от агонии, отражающейся на лице Драко, но также она содрогается при виде замеревшего кнута и дрожащей челюсти Гарри. Ей больно произносить такие слова, вдруг, это их последний раз. На тот случай, если у нее никогда не будет возможности сказать ему, что она не имела в виду ни одного своего слова, но должна была так поступить, на тот случай, если это единственный шанс выбраться. — Я удивлена, что оказалась тебе не нужна на Кладбище, если ты такой слабый боец, Гарри Поттер! Что, Волдеморт молча признал поражение? Повернулся на спину и предложил себя убить? По-другому и быть не могло, трус! Слизеринец! В этом весь ты, следуешь приказам Пожирателя смерти! Дальше он заставит тебя убить меня! Ты этого хотел? Стать рабом Пожирателя? A… — Почему бы тебе не склониться, Поттер? Позволь ему... — Она не слышит остальных слов Драко, поскольку ее тело отшатывается от силы Проклятия, а затем от боли. Ох, эта боль. Эта ослепляющая, всеобъемлющая боль. Независимо от того, как часто она думает о ней — несмотря на то, что старается этого не делать — ей никогда не удается вспомнить, насколько все ужасно, пока снова не испытает ее. Пока эта грубая, злобная ярость боли не поглощает ее. Она думает, что это конец, когда боль обретает полный контроль над всеми ее чувствами, мыслями и ощущениями. Нет слов, чтобы описать ее. Это не самое худшее из того, что можно себе представить, — нет ничего, что могло бы заставить ее желать смерти, пока она не сломлена. Боль медленно отступает. Словно гигантский валун, сброшенный сверху, заменен чуть более легким, потом еще более легким, еще и так далее. До тех пор, пока ее мысли возвращаются, и она чувствует вкус и запах крови, тело пульсирует и дрожит от боли, правда, она была уверена, что оно сломалось, и больше не будет возможности сделать вдох. Она слышит свист кнута и не знает, почему не чувствует его на своей коже. Сейчас она умрет. Ее тело уступает войне раньше сознания; она отправится в места, куда посылают солдат, когда опускается тьма. Но все, чего она хочет — открыть глаза свету. Она хочет почувствовать солнце на лице и друзей за спиной, она хочет, чтобы этот свет проник через радужку ее глаз и взорвался в груди. Она так сильно хочет выжить. Сбоку доносится бормотание, пока одно слово не прорывается сквозь туман сознания и не заставляет ее открыть глаза. — Поттер! Свист прекращается, она поднимает невероятно тяжелую голову, ожидая, пока прояснится зрение. Все бесполезно, тело дрожит и заставляет голову опуститься. Ее рвет, и кислый вкус желчи во рту пропадает, брызгами оседая на носки ботинок, и Гермиона с ошеломленным удивлением смотрит на остатки, свисающие с губ и, наконец, выплевывает их. Она снова плюет, пытаясь очистить рот. — Сначала хватай ее, — теперь голос Драко тише, но она слышит в нем панику, и это напоминает, почему она должна оставаться сильной. Она поднимает глаза, останавливая взгляд на Гарри. Она медленно моргает, осматривая его от ботинок до макушки. Кнут валяется у его ног, Гарри весь в крови. Выглядит так, словно сам себя избил, но он движется к ней слишком плавно, и… — Я — ВГ, — выдыхает он, когда Гермиона вздрагивает от его касания, и две одинаковые слезы стекают по его покрытым кровью щекам. — Скорее! Пока никто не пришел! — шипит женщина. — Все в порядке, Герм… — начинает Гарри, но задыхается. Его кожа слишком бледная, он тоже дрожит. — Я знаю, — шепчет она настолько хрипло, что не уверена, что он ее слышит. — Я знаю. Сейчас ей хочется плакать. Вообще-то, рыдать. Действительно, по-настоящему реветь. Как при срывах, которые у нее иногда случаются, когда она раскачивается из стороны в сторону и воет так сильно, что надрывает горло. Когда она одна, и можно не сдерживать себя, и можно сдаться. Совсем ненадолго. На время достаточное, чтобы позже суметь двигаться дальше, когда тяжесть горя не душит так сильно. Боже. Она никогда не сотрет этот образ из головы, и чувствует за это вину. Она чувствует себя так ужасно, ведь он не виноват, но произошедшее будет преследовать его гораздо больше, чем ее. Он сделал это, он видел каждое мгновение, он не смог остановить себя. Но она никогда не обвинит его и не использует против него, а если когда-либо он поднимет тему, сделает вид, что это не имеет значения. Не имеет. Другого она допустить не может. Зеленые глаза Гарри, сверкающие от непролитых слез, широко раскрыты. Он смотрит на Гермиону, и она не знает, что сказать; голосовые связки словно зажаты в кулак, голос пропадает. Она встает на носочки, достаточно высоко, чтобы коснуться губами его заросшего щетиной подбородка, и он обнимает ее до того, как она успевает отстраниться. — Прости, — выдавливает он, когда Гермиона вскрикивает от прикосновения к ее изодранной спине; она начинает поднимать руку… и замечает у цепей волшебную палочку. Волшебная палочка. Она взглядом скользит через его плечо, к упавшему у дальней стены телу, вокруг которого все покрыто красным. Лужи на полу, широкими разводами разбрызганная по стенам кровь. Поэтому Драко выкрикнул его имя? Чтобы удержать его от мести, от потери контроля? Пожиратель смерти либо упал в обморок, либо мертв, но судя по количеству крови... вся эта кровь. — Это не твоя вина. Не знаю, смогла бы я остановиться, — это все, что она может сказать до приступа рваного мокрого кашля. Руки освобождаются от оков, и она снова кричит от пронзительной боли. — Держу тебя, держу, — повторяет Гарри ей на ухо, укачивая на груди, словно отец. Она закрывает глаза, все тело болит, когда она уплывает в туман черноты. Наверное, она на миг теряет сознание, потому что не слышит звуков, которые сопровождали освобождение Драко и женщины. На мгновение боль отступает, и это блаженно. Однако нельзя сдаваться, поскольку слишком многое нужно сделать, и пока она пытается решиться на шаг, чувствует, как рука Гарри пропадает. Она открывает глаза, перед глазами все плывет, и ее подхватывают новые руки — ей не нужно смотреть, чтобы узнать его. Он отводит волосы от лица, пристально глядя на нее одним серым глазом. Малфой все еще дрожит от проклятия и сглатывает достаточно сильно, чтобы она услышала. Он отклоняется назад, внимательно осматривает ее голову, по подбородку ходят желваки. Ей слишком больно. Боль, голодание в течение последних двух дней и огромный объем потерянной крови — этого вполне достаточно. Она бесполезна, и знает это. Гермиона не может им помочь, она никогда в жизни не чувствовала себя более бесполезной. И только она приступает к размышлениям, что же может сделать, чтобы вытащить их отсюда, как ее отрывают от пола — боль усиливается, темнота побеждает. День: 1544; Час: 20 Минерва сидит справа на краю кровати, в тени. Ее лицо напряженное, мрачное и отягощенное горем. Гермиона считает, что, наверное, они в безопасности, и снова засыпает. День: 1555; Час: 6 Рон, с торчащим из разбитого рта кусочком шоколада, подпрыгивает, когда она открывает глаза, и вздыхает, когда она снова закрывает их. День: 1555; Час: 19 Драко прижимается бедрами к краю ее кровати, руки скрещены на груди, он хмурится. День: 1556; Час: 8 Сначала она думает, что это Драко, но чувствует, что все не так, поэтому открывает глаза и видит черные волосы и зажмуренные глаза. Гарри своим лбом прижимается к ее лбу, обнимает ее, его щеки блестят от влаги. Тело кажется ей неподъемным, разум затуманен, но она не спит, и жива, жива, жива. Она просыпается посреди его речи: — ...видеть тебя такой. Если бы я мог, то изменил бы это, но я был таким уставшим, испытывал такую боль, магия была такой сильной, — громкость его голоса то повышается, то понижается от эмоций, сильных и слабых. — Это был не ты. — Он подпрыгивает при звуке ее скрипучего голоса, но глаз не открывает, лишь крепче сжимает ее в руках, сминая в кулаках надетую на ней рубашку. Его лицо в синяках, рука, закинутая за их головы, полностью замотана бинтами. Он подносит руку к лицу, вытирает — она почти черная. От запястья до кончиков пальцев темнеет огромный, вздувшийся и абсурдный синяк. — Я... — Это был не ты. — Но я… — Это был не ты. — Казалось, как будто он снова у меня в голове. Как будто во мне было все зло, как будто я не мог с ним бороться. Я сам стал злом. Независимо от того... — Ты никогда не станешь злом, Га… — Что я сделал с тобой! Я продолжаю видеть... — Это был не ты. — Прекрати! — внезапно кричит он, открывая сияющие зеленые глаза. — Прекрати говорить это, Гермиона! Я... — Нет. Пока ты не поймешь этого, Гарри. Это был не ты. Это было лишь твое тело, но это был не ты. — Я должен был попытаться... — Я знаю тебя достаточно хорошо, Гарри Поттер. Я знаю, ты старался изо всех сил, и в итоге ты сломался... — Это было слишком... — Я люблю тебя. И не виню, потому что это не твоя вина. Это был не ты, это был он. Импер... — Я был там, внутри… — Это не имеет значения! — кричит она и кашляет так сильно, что тело сотрясается. Он поднимает руку, потирая лицо, как будто плачет, но это не так. — Гарри, если бы ты завладел хоть каплей контроля, возможно, часть меня винила бы тебя. Но случившееся... мы оба знаем, что ты бы никогда так не поступил. Это со мной сделал Пожиратель смерти. Мне все равно, было ли для этого использовано твое тело — это был не ты. Если бы ты не был таким сильным, если бы не старался прорваться через проклятие, мы все уже были бы мертвы. Так что, если ты чувствуешь вину или что-то столь же глупое, тебе нужно поразмыслить логически и перестать быть... тугодумом, как Рон. Гарри молчит, делает три успокаивающих вдоха и встречается с ней взглядом. — Тугодумом, как Рон? Она дважды прочищает горло, пытаясь избавиться от першения. — Я только что проснулась, дай мне пару минут. Он протяжно выдыхает и снова закрывает глаза. — Не могу выкинуть это из головы. «Я тоже». — Это то же самое, как если бы ты оказался прикованным к стене рядом с нами и наблюдал бы… — Нет. Ты знаешь, это не одно и то же. Гермиона обнимает его и снова прижимает лбом к его лбу. Она хочет о многом его расспросить, но сейчас не время. Она на самом деле не знает, как правильно с ним себя сейчас вести. Она тоже не может выкинуть это из головы. И не может остановиться. Это было похоже на оживший кошмар, ее тошнит каждый раз, когда думает об этом. Но это был не Гарри. Это был вовсе не ее Гарри. Она знает, что он будет испытывать вину, но надеется, что это быстро пройдет. Может быть, если она проигнорирует случившееся и продолжит притворяться, словно этого никогда не происходило. Возможно, тогда она тоже забудет об этом вспоминать. Вместе они могут быть сильными. Вместе они всегда были сильны. День: 1556; Час: 12 Гермиона проводит в лазарете штаба три дня. Гарри покинул ее несколько часов назад, менее потрясенный и бледный, и это можно назвать прогрессом. Они сказали друг другу все, что могли, поэтому в течение последнего часа просто сидели в тишине и ждали момента, когда начнут чувствовать себя лучше. Перед уходом он без всяких объяснений положил ее палочку на приставной столик, и она так сильно вцепилась в нее, что пальцы начали гореть. Ее тело чувствует себя нормально. Немного вялое, но хорошо отдохнувшее и исцеленное. Синяки метят кожу, но она едва обращает на них внимание. В течение войны было множество ситуаций, выходя из которых Гермиона думала, что ее тело никогда не будет прежним. Остались лишь шрамы, но если бы все проходило в маггловском мире, она бы давно умерла. Много раз. Несмотря на то, что она провела более половины свой жизни в Магическом мире, каждый раз, просыпаясь после чего-то вроде этого и чувствуя себя нормально, она с благоговением смотрит на целителя, который позаботился о ней. — Где мои ботинки? — Осмотрев пустой пол с обеих сторон кровати, она поднимает взгляд на колдомедика, делающего какие-то пометки на свитке пергамента. — Э-эм... — Мужчина прикладывает палец к виску, словно вызывая воспоминания, Гермиона пытается дышать успокаивающе. — Малфой. Я сказал ему оставить ваши вещи, но он... очень категорично настаивал на том, чтобы вернуть их в чемодан. Он также забрал вашу одежду. Категорично настаивал. Да, это Драко. Она надеется, что он все еще где-то поблизости. Она не хотела расспрашивать Гарри о том, что случилось, она помнит Драко только урывками. Есть много пустот, которые нужно заполнить, иначе она сойдет с ума. — Ох. Хм-м… Можете ли вы, э-э… — Целитель смотрит на нее насмешливо, и Гермионе приходится собрать всю имеющуюся решимость. — Есть несколько шрамов, которые я… — Конечно, — прерывает он, подходя к шкафам, стоящим вдоль стены. — Надевай рубашку и ложись на кровать. — Ой. Верно. Я... — Она вспыхивает, чувствуя себя неловко, потому что в следующих словах нет особого смысла: — Я хочу, чтобы удалили лишь некоторые шрамы. Он протягивает рубашку и кивает — слишком профессионально, чтобы заставить чувствовать себя странно. Легким движением палочки он закрывает занавес вокруг кровати, и Гермиона быстро переодевается, составляя список воспаленных шрамов, оставленных кнутом.