The Fallout

День: 1556; Час: 13 Ей кажется странным покидать лазарет и босиком брести по знакомым запутанным коридорам в поисках комнаты Драко. Немного беспокойно покидать палату, проходить через дом и попадать в спальню. В его спальню. Она рассматривает дверь перед собой в течение нескольких минут, прежде чем решается постучать. Но открывается дверь далее по коридору, Гермиона оборачивается через плечо и замечает Драко, выходящего из ванной. Глупо, но внутри все сжимается, дыхание перехватывает — так всегда происходит при виде него. Такого прекрасно-живого. Когда она перестает созерцать жизнь, то порой осознает, что каждое дыхание и движение подобно невероятному, бурному моменту существования. Они долго смотрят друг на друга, прежде чем он протягивает руку к двери. — Она заперта? — Я не знаю. Он странно смотрит на Гермиону, она закатывает глаза и берется за дверную ручку, которая легко поддается. Как только она делает второй шаг в комнату, он проскальзывает мимо, направляясь к двум креслам, стоящим перед камином, когда за ней закрывается дверь. Изогнутая деревянная рама и мягкая кожаная внутренняя часть спинок создают царственный вид, но для нее они почти такие же удобные, как дешевый шезлонг. Драко, как только садится, конечно, становится похож на короля в окружении своих почитателей. На стеклянном столе между креслами находятся коньячный бокал и желтый блокнот, который либо не принадлежит ему, либо он не сам его выбирал. На стекле отражается танец слабого огня из камина, и кажется, будто стол поглощен огнем. Она нервно перебирает пальцами, потом подходит к другому креслу и садится, пытаясь приспособиться к изогнутой жесткой спинке. Драко хмурится, глядя на нее, — не такого воссоединения она желала; когда видела его в последний раз, они оба были прикованы цепями в подземелье. — Ты же не сорвешься? — Нет, — медленно говорит она, растягивая гласные, выдавая свои опасения. Это плохая ситуация, но она не может ее даже осмыслить, чтобы переживать из-за этого. Они все живы. Было много боли, но она даже не знает, откуда пришла большая ее часть. Плен был ужасен, но это не худшее, с чем она сталкивалась. В один и тот же момент произошли две вещи, которые будут преследовать ее. Драко, кричащий в агонии, и Гарри, стоящий перед ней. Она провела часы, разговаривая о последнем, а после наблюдала, как целитель удаляет улики из ее жизни. Сейчас она пытается выбросить из головы все последние воспоминания. — Я не нуждаюсь, не хочу и не жду извинений... — он позволяет остальной части предложения угаснуть в тот момент, когда она хмурит брови, и его лицо отражает ее собственное замешательство. — Извинений? — она пытается заставить его продолжить, пробегаясь по беспорядочным воспоминаниям в поисках того, что могла бы натворить. Она хочет протянуть руку, чтобы разгладить морщины на его лбу, но сдерживается, когда он бросает на нее подозрительный взгляд. Он пристально смотрит ей в глаза, упираясь языком в левую щеку. Она видит момент, когда он принимает решение, но все еще выглядит обеспокоенным, отворачиваясь от нее. — Расскажи, что ты помнишь. Она оглядывается на огонь, боль пронзает виски. — Я помню заклинание, как пыталась сдвинуть тебя. Ты отключился, и, наверное, я следом. Потом я проснулась от того, что ты меня трясешь, мы были внутри... Мне было больно, и ты сказал что-то про мою спину. Все почернело, когда мы начали подниматься по лестнице. Я оказалась в темнице, одна, на полу. И снова отключилась. Потом пришла в себя прикованной цепями, когда Пожиратель смерти ударил меня в челюсть. Затем вся эта история с Гарри... Я потеряла сознание, когда ты поднял меня. Проснулась уже на больничной койке. Драко молчит. Она ерзает под пристальным вниманием, чувствуя оценивающий взгляд, а после решительно поднимает на него глаза. Его челюсть дергается, и Гермиона видит, как он упирается языком в щеку. Переводит взгляд на ее колени, а когда снова смотрит в глаза, его лицо выражает полнейшую скуку. — Ты мне доверяешь? — Да. — Из-за быстроты ответа его охватывает удивление более сильное чем то, которое она чувствует. Он изумленно моргает, взмахивает палочкой, освещая комнату над ними. Протягивает ей свободную руку с выжидательным выражением лица. — Иди сюда. Она принимает его руку и встает, глядя с любопытством, Драко тянет ее к себе. Его запястья так же изранены и выглядят болезненно, как и ее. Она не знает, привяжет ли когда-нибудь снова Драко к кровати. Не после того, как она увидела его висящим на цепях, извивающимся и корчащимся от боли. Она содрогается от воспоминаний о рваном крике, который вырывался из его горла, проявляя сухожилия и вены на горячей красной коже. Драко тянет ее к себе на колени; если при этом она слишком крепко сжимает его руку, он ничего не говорит. — Ты знакома с легилименцией? — спрашивает он с выражением того, кто знает, что она отпрянет еще до того, как он приступит. — А ты? — Она на грани, готова сорваться с его колен, протягивает руку, хватаясь за подлокотник кресла. Его лицо ничего не выражает, лишь губы кривятся в жестоком изгибе. — Разве это удивительно? — Ты... — она замолкает из-за вспышки злости в его глазах. — Не думаю, что на этот раз потрудился бы спросить твоего разрешения, если бы ранее применял ее к тебе. О боже. О боже. Он прямо сейчас хочет войти в ее сознание? Она знает, что он, наверное, хочет поискать воспоминания о миссии, но также знает, что разум полон слоев, через которые ему придется пробираться. Слои, разум, мысли, воспоминания и чувства. Он может узнать все до мелочей о том, что она думает о нем, что испытывает к нему. Внезапно все, о чем она себе лжет, игнорирует и пытается отмахнуться, возвращаются к ней в виде непреложного знания. «Ты мне доверяешь?» Нет, он не планирует копаться во всей ее голове или внедрять в ее разум какие-либо идеи. Если бы он хотел этого, то сделал бы все, не попросив согласия. Он бы никогда не рассказал об этом умении. Очевидно, он уважает ее границы так же, как ценит то, что она никогда не пыталась взломать замок его чемодана. Пару лет назад она бы обвинила его в этом, донесла бы Грюму о его способностях и больше никогда не смотрела ему в глаза. Ну, ладно... она просто знает, что он не подвергал насилию ее сознание. Но, без сомнения, он все равно найдет много личного в своем путешествии по ее воспоминаниям о той ночи. Речь не о том, что лежит на поверхности, что интересует его — речь о том, что скрыто в подсознании. Вероятно, он хочет постараться и докопаться до этого: увидеть, остались ли в ее голове хоть какие-то отголоски, которые похоронены слишком глубоко, чтобы она могла самостоятельно вызвать их в памяти. Она уже призналась, что нечто к нему чувствует. «Я не военная шлюха», — сказала она, и он, должно быть, понял, что это значит. Но между тем, чтобы сказать нечто почти незначительное, и тем, что он ощутит все ее чувства, которые едва ли назовешь незначительными, большая разница. Иногда они огромны. Они огромны, и подавляющи, и страшны. «Ты мне доверяешь?» Она может отступить, как испуганная маленькая девочка, сбежать, прикрываясь слабыми оправданиями, и заставить его думать, что вообще ему не доверяет. Или может надеть маску храбрости, доказать, что доверяет, и надеяться на Бога, что после этого он сам не сбежит. Вероятно, Драко так и сделает. Он мог бы предположить, что ее комментарий насчет «военной шлюхи» означает нежелание восприниматься, как одна из них, поскольку Гермиона спала только с ним, или что-либо еще... другое. Вот, ха! Вот... — Забудь, Грейнджер, — говорит он, словно превращаясь в лед. — Тебе придется отправиться в Министерство, чтобы… — Нет, сделай это. — Что? — Тебе явно не по себе... — Драко, просто сделай это. — Что? Она еще ничего не обдумала! Почему половина ее разума игнорирует эту крайне реалистичную угрозу? Почему она не может заткнуться? Как будто с одной части ее мозга уже хватит. Сокрытие, неуверенность, неизвестность, сомнение, страх перед хрупкостью их отношений. Какая-то часть хочет, чтобы он знал. Ее храбрая часть хочет, чтобы он знал все, и тогда она сама, наконец, все узнает. Это все равно случится. Он узнает и сможет из-за этого уйти, или же сможет остаться ради этого. Это неизбежно; она думает, что он скорее уйдет, чем останется, и не знает, сможет ли прямо сейчас справиться с расставанием. Достаточно ли она сильна, чтобы впустить его в свой разум и потерять... все. Она думает, что пришло время стать взрослой. И справиться с происходящим при помощи логики — но в действительности в них нет ничего логичного, и никогда не было. Это может оказаться очень большой ошибкой. Которая не станет ее первой. Гермиона поднимает на него глаза, и он заглядывает в них. Через глубокую панику пробивается вопрос: делает ли он это прямо сейчас? Но затем он произносит заклинание, и она понимает, что он давал ей время отступить. Он пальцами касается ее щеки и сразу же со стоном разрывает контакт. Ее сердце пропускает удар. — Твоя голова вот-вот взорвется из-за паники, Грейнджер. — Да, ну, раньше никто и никогда не бывал в моей голове, это немного страшно, независимо от того, кто это! Бамбамбамба... БАМ! Сердце колотится в безумном ритме, и как только она подумывает сбежать, он ладонями обхватывает ее за щеки. Она на автомате смотрит ему в глаза, и сильное напряжение заставляет ее замереть. Итак, он на месте. Она вообще ничего не чувствует, или... не видит или не знает, где он ищет. У нее перехватывает дыхание, ее побег провален, она полностью открыта для него. Все, что он, возможно, захочет о ней узнать, лежит прямо перед ним, она даже никогда не узнает об этом. Он сбежит. Сбросит ее с колен, может, грустно покачает головой и быстро прервет между ними любое взаимодействие, не связанное с делами Ордена. Она видит... Он ладонями скользит по ее лицу, пальцами запутывается в волосах, его горячее дыхание опаляет ее губы. Вероятно, он... слышит, знает, о чем она думает в данный момент. Наверное, он услышал и это. Это. Это. Его губы дергаются, когда из нее вырывается вздох. — Расслабься, — шепчет он. Легко сказать. Она никогда в своей жизни не была так открыта, а он хочет, чтобы она расслабилась? Как это вообще возможно? Почему она согласилась на это? Было бы гораздо проще, если бы он думал, что она ему не доверяет, чем справляться с этим. Она могла бы объяснить свое к нему недоверие. А это? Пути назад нет. Это... «Господи, он и это слышит, нужно перестать думать». Она мысленно поет колыбельную, и он большими пальцами поглаживает ее скулы. Он должен знать, какую реакцию вызывает его ласка, потому что его губы снова дергаются в зарождающейся улыбке, и он повторяет движение. Она протягивает руку, чтобы провести пальцами по его синякам на запястьях, легко коснуться опухших суставов. — Я в порядке. Ты меня отвлекаешь. — Прости, — бормочет она, краснея, судорожно пытаясь остановить беспокойство или какое-то еще чувство, которое пробуждает в ней прикосновение к нему. Она отводит шелковистую прядь его волос с глаз, опускает руки на его грудь, думая об оттенках и цветах. — Ты можешь моргать. Она моментально чувствует себя глупо, потому все это время смотрела на него широко открытыми глазами. На самом деле, она чувствует себя глупо из-за всей этой глупой идеи, поэтому лишь надеется, что... Она щурит слезящиеся, но по ощущениям все еще сухие глаза, думая об Элвисе, «Heaven» [1] и «Jungle Room» [2], чтобы оборвать это направление мыслей. — Перестань двигать глазами. Погруженная в забытье, Гермиона подпрыгивает от его голоса. Она замечает мельчайшие изменения в мимике. Разумеется, это не сравнить с тем, если бы она прошерстила весь его разум. Ей приходится довольствоваться его глазами, хотя они очень милые, и, как известно, она часто в них смотрит — единственное, что она может сделать. Слегка странно вот так сидеть молча и заглядывать друг другу в глаза. Его взгляд пристальный, но слегка расфокусированный — он смотрит в нее, а не на нее. Это тревожит, не говоря уже о том, что она слишком нервничает, чтобы оставаться в одном месте, как сейчас. Он хмурит брови, и через секунду после того, как она отвергает желание разгладить морщинки на его лбу, он говорит: — Буквально через секунду ты сможешь трогать меня, сколько пожелаешь. Она краснеет, успокаивая часть себя, которую затапливает надежда на то, что он не наткнулся на нечто слишком... эмоциональное. Однако она не может сдержать непреодолимого желания прикоснуться к нему, причем его комментарий порождает образы, в которых она касается далеко не его лица. Он прищуривается и ухмыляется, когда в ее голове вспыхивают очень непристойные мысли, которые она не может контролировать. Она стонет от смущения, но затем задыхается, когда новый образ заполняет разум... образ ее самой. Обнаженная, с выгнутой спиной, приоткрытым ртом — она кричит. Драко рукой обхватывает ее талию, другой ласкает грудь, они двигаются в унисон. Белые пряди скрывают верхнюю часть видения, но она все равно узнает сцену из ванной отеля, случившуюся несколько месяцев назад. Это воспоминание Драко о произошедшем, звук его дыхания гораздо отчетливее, чем ее; ее лицо становится ближе, когда он притягивает Гермиону к себе. В его воспоминании она выглядит совершенно раскрепощенной — как она помнит, именно так она себя и ощущала, но так странно наблюдать это со стороны, его глазами. Это его воспоминание, в ее разуме, оно кажется настолько личным и… интимным. Как будто она может коснуться той части его, о прикосновении к которой никогда и не мечтала, может, это не что-то эмоциональное или глубокое, но это все равно поражает. Гермиона ждет, пока она в воспоминании откроет глаза, но образ пропадает. Драко, очень настоящий Драко, со стоном обнимает ее, подтягивая выше к возбужденному члену. Она покачивается на нем, даже не успевая подумать не делать этого, от ее движений он дергается и снова стонет. Ей приходит в голову, что он должен чувствовать некие отголоски ее чувств поверх своих собственных. Она едва справляется со своими чувствами, и не представляет, как можно выдержать натиск от них обоих. В ее голове появляется другое изображение: она склоняется над одним из кресел, на которых они сидят, и Драко входит в нее сзади. Изображение настолько яркое, что она почти убеждает себя в том, что по какой-то причине просто забыла, как они это делали; но она знает, что это его план, а не воспоминание. Она не осознает, что прижимается к нему, пока он не хватает ее за бедра и не останавливает. — Дай мне секунду, — он практически задыхается, она тоже пытается успокоиться. Гермиона досчитывает до сорока трех, когда он целует ее, и она не менее пылко целует в ответ, обнимая за шею. На какой-то миг она теряется в этом поцелуе, прежде чем разум возвращается к ней. — Что ты... — Я узнал, что ты думала и что чувствовала в те минуты, и увидел твои воспоминания о той ночи. Вот и все. Должно быть, он действительно был осторожен, пытаясь не откопать ничего ненужного. Удивительно, удача повернулась к ней лицом, не спугнуть бы. Слава богу, он не нашел ничего лишнего, так что спасибо ему за уважение частной жизни. Она чувствует, как бремя спадает с плеч, поскольку они бы оказались в совсем иной ситуации, наткнись он хоть на что-то. Она целует его с облегчением, благодарностью и возбуждением, прежде чем снова отстраняется. Он разочаровано рычит, но ее любопытство слишком велико. — Ты нашел что-нибудь полезное? — Нет. — Он пользуется случаем и снимает с нее рубашку. — Я не могу сейчас думать. После. Он обхватывает ее лицо, притягивает к себе и закрывает рот самым действенным способом. Она думает, что на какое-то время перестанет думать и просто отпразднует их побег. В любом случае, она не считает, что у нее есть выбор, поскольку Драко слишком занят превращением в реальность картинки, которую ей показал. Она получит ответы позже, а если ей их не хватит, задумается над вопросами — пока сама все не выяснит. День: 1557; Час: 7 — Как только я направил на него палочку, он аппарировал. Я нашел наши портключи, монеты и палочки в одном из ящиков, но на него было наложено какое-то заклинание... Когда я открыл их, то почувствовал, словно моя рука сгорит дотла. Я бросил портключ Малфою, который держал Гермиону, затем Алисии и Новаку, который держал Спрус. Она была уже мертва. Портключи перенесли сюда всех, кроме Алисии, которая оказалась в убежище. Новак был наименее раненым из вернувшихся, поэтому я приказал ему доложить тебе о ситуации, а также сообщить имена членов команды, которых мы были вынуждены оставить. Люпин кивает, перо замирает над пергаментом. «Гарри Поттер, М.Л., ОФ, М:2, Поместье Скринджа» — это все, что Гермиона успевает прочитать прежде, чем лист попадает в папку. Гермиона и Гарри были единственными, по крайней мере, из присутствующих, кто не дал отчетов о миссии. После того, как она выдает очень мало информации, Гарри заполняет несколько пробелов. А именно, как они вообще оттуда убрались. Люпин почесывает затылок, встречая направленные на него пять пар глаз. — Я знаю, что Малфой уже пытался, но тебе придется отправиться в Министерство, Гермиона. Как он сказал, вполне вероятно, что кто-то манипулировал твоими воспоминаниями. Учитывая степень травм, когда Малфой нашел тебя... Мы знаем Пожирателей смерти. Они не из тех, кто станет пытать людей, пока они находятся в бессознательном состоянии. — Да, в этом же нет никакого веселья. — Она почти уверена, что это произносит Новак, но помнит его лицо только потому, что при первой попытке сбежать они были вместе. Возможно, это был первый раз. Возможно, двадцатый, но она помнит это так. Она ненавидит, что копались у нее в голове. Всю войну она очень дорожила своим разумом. Враги изменили ее жизнь, оставили синяки и царапины на теле, украли друзей, но они никогда не касались ее разума. Даже под страхом, паникой и горем ее мысли всегда были только ее. Теперь они украли и ее мысли. То, что принадлежало лишь ей. — Мы можем только предположить, что ты узнала важную информацию. Хотя, вероятно, они планировали убить всех вас, но стерли воспоминания просто из лишней осторожности. Нет другой причины им беспокоиться, разве что ты узнала то, что нам не позволено знать. — Я знал, что они что-то планируют, — сердито бормочет Гарри, хмурясь. — Думаете, среди нас предатель? — Рон скрещивает руки, даже его веснушки выглядят побледневшими. Люпин облизывает губы, сжимая челюсти. — Вероятно. Активировали монету, в этом можно увидеть признак осознания вины, попытку увидеть, сработает ли она или как она сработает, а может, это была попытка привлечь туда больше бойцов с нашей стороны. Или кого-то определенного. — Значит, думаете, предатель был одним из явившихся? — Новак выглядит так, словно все его обвиняют. — Или они знали, что появятся Гермиона с Роном, и хотели использовать их для мести Гарри. — Гарри выглядит смущенным, и она отворачивается, пока не переводит виноватый взгляд с Рона на нее. — Я не знаю. Прямо сейчас это невозможно узнать. Мы даже не знаем, существует ли на самом деле шпион. Монеты активировали, но никто не берет на себя ответственность. Пожиратели смерти, казалось, знали о миссии, потому что они ждали вас и сумели поймать целую команду с подкреплением. Должно быть, получили от кого-то информацию о второй монете, но никто из вас не сообщил о расспросах на эту тему. — Что само по себе о чем-то говорит, — протяжно произносит Драко, растянувшись на стуле со скучающим видом, но пронзительным взглядом. — Никто, Темные, Светлые или любых других цветов никогда не захватят десяток врагов без мысли получать от них информацию. Если друг матери Пожирателя смерти входит в Министерство, мы допрашиваем его, даже если уже знаем все, что он сделал. Тот факт, что они даже не задавали нам вопросов, доказывает, что шпион не только существует, но он все еще активен и, вероятно, находится на вершине информационного потока. — Или дне, — добавляет Гермиона, голова кружится. — Любой, у кого есть доступ к этим папкам или кто может его получить. Всю информацию о группах поддержки практически невозможно найти в хранилищах Гринготтса. Я знаю, что та комната крайне защищена Чарами, и уверена, что в Министерстве дела обстоят так же, но в обоих местах есть люди, которые специализируются на взломе… — Это тоже может быть один из охранников. Или даже... — начинает Гарри. — Скорее всего, у шпиона хорошие связи. Многим людям удавалось проникнуть в архивы документов, и некоторым из них это даже сходило с рук. Однако отсутствие допроса означает, что у них есть вся необходимая информация. У них есть актуальные данные, поэтому их человеку пришлось бы многократно заходить туда, чтобы держать Пожирателей в курсе. Невозможно, чтобы это осталось незамеченным. — Соглашусь с Малфоем. Единственные, кому разрешено находиться в этих архивах, — это Минерва, я, и… как вы их называете? Министерские жмуры? — Существует возможность, что после недавнего взлома у Пожирателей уже есть вся необходимая для их плана информация, и от нас ничего больше не требуется, кроме... мести. Думаю, нужно составить список всех охранников, взломщиков чар... — Почему ты пытаешься отвести подозрение от шпиона со связями? — прерывает ее Новак, глядя с прищуром. Гермиона удивленно откидывает голову, чувствуя, как внутри нарастает гнев, пока в итоге не сияет в потрясенном выражении ее лица. — Я очень надеюсь, что это не было обвинением... — Ты выходишь за рамки. — Нов... — Малфой, не ты ли бормотал о том, как хочешь, чтобы она проснулась и сняла защиту с комнаты? — Драко вытягивается, на лице появляется презрительная усмешка. — Значит, ты умеешь взламывать Чары и у тебя хорошие связи. Вы с Гарри Поттером лучшие друзья, и, по слухам, у тебя близкие отношения с… — Ты ничего не знаешь о ней, — резко бросает Гарри, вскакивая на ноги. Пошатываясь, Новак поднимается, Гермиона тоже встает. Люпин шипит что-то о зрелости, и когда Новака подносит руку к поясу, все резко тянутся к пустой кобуре. — Ага? Разве не удобно, что она потеряла память? Может, она... — Хватит! — Люпин встает. — Все... — Я была Фениксом на протяжении… — И что с того? — Я магглорожденная! Вы, конечно, меня не знаете, но зачем мне вообще... — Это ты нам скажи! Да как он смеет? Никогда в ее жизни никто не обвинял ее в том, что она — настоящая предательница. Это абсолютно невозможно, но есть темная, напуганная часть, которая мучается вопросом, что же произошло в этих затуманенных воспоминаниях. Но предательница? Предательница? Предательница? Предательница? — Всем сесть! — кричит Люпин и повторяет дважды, прежде чем кто-нибудь следует приказу. Гермиона не может справиться с дрожью в плечах, ей нужно успокоиться, чтобы не поддаться отчаянному желанию двигаться. Ей нужно походить, или побегать, или пнуть его, но она делает глубокий вдох. Глубокий, глубокий вдох. — Я знаю, что это больной вопрос. Я был неправ, предполагая, что мы все можем обсудить это рационально и упорядоченно. У всех на завтра назначена встреча в Министерстве. Хотя мы не обвиняем никого из вас в шпионаже, каждому действующему члену команды придется ответить на несколько вопросов, чтобы исключить себя из списка подозреваемых. Завтра утром в семь аппарируете из фойе. Понятно? — Да. День: 1558; Час: 6 — Очень интересно. Гермиона еще свирепее смотрит на здоровенного аврора. Вероятно, большую часть своей жизни он провел в тренажерном зале, убеждая себя в том, что каждый дополнительный поднятый им вес делает его намного лучше всего остального мира. Она не ожидала, что допрос окажется легким, тем более что Министерство исчерпало запасы Веритасерума. Было много обвинений, неловких вопросов и слишком много копаний в ее голове. Присланный легилимент отнял так много времени, что Гермиона уверена — он узнал гораздо больше, чем ему было позволено. Она кипит от гнева во время допроса: ни одна тема не считается бесцеремонной или недоступной, к ней относятся так, словно уже уверены, что она — шпионка. Возможно, это часть тактики, но ее же сторона никогда не обращалась с ней так ужасно. Годы, которые она отдала, и все, чем пожертвовала, с чем столкнулась было ради того, чтобы с ней обращались как с предательницей. Это не пощечина, это удар в челюсть. Происходящее равносильно тому, что они просто наплевали на все, что она сделала. Но она пытается мыслить разумно. Если они так с ней обращаются, значит, могут поступать так и с предателем, и, возможно, тогда они найдут его. С этим она справится. — Нам придется задержать вас, пока не поговорим с начальником. — Что? — Она смотрит на них, выпучив от удивления глаза. — Ничего личного, — пытается успокоить легилимент. — Ничего личного? Вы, наверное, шутите! Я... — Шесть авроров мертвы, один застрял в Мунго. Нет, мы не шутим! Все эти дела с монетами, тот факт, что Пожиратели смерти знали о появлении команды! Что-то происходит, все чуют неладное, и оказывается, что из вашей памяти стерт целый день или около того! — орет на нее аврор. — Я Феникс! — кричит Гермиона, вскакивая на ноги, у нее кружится голова. — Я имею... — Мы не говорим, что вы предательница… — Вы задерживаете меня в качестве подозреваемой! — Она делает спешный вдох, еще один и выдох, вдох и выдох, пока легкие не начинают болеть. Она думает про маггловские телевизионные шоу о подкинутых уликах и полицейских, у которых слишком много власти. Она думает о невинных людях, приговоренных к смертной казни, о стыде из-за ложных обвинений, о том, чтобы снести ему переносицу, вернув собственную гордость. Миссии, сражения, травмы и больничные койки. Ее друзья, смерть, запах серы, жизнь, с которой она попрощалась. Зеленые лучи, нахождение на волосок от погибели, боль и занимающий ее место Симус. Она чувствует себя выпотрошенной. Они нашли нечто, похороненное в ее голове, чего она не помнит? Она им что-то сказала, что-то сделала? Может быть, это был Империус. Может быть... Гермиона переводит взгляд на стол. «Я не нуждаюсь, не хочу и не жду извинений...» Как она об этом забыла? Она слишком увлеклась мыслью о том, что не доверяет ему, о том, что он копался в ее мыслях, о том, что произошло после и обо всей своей неуверенности. Мысли слишком быстро проносятся в голове, она не успевает сосредоточиться на каждой в отдельности, а затем она видит Гарри с пустыми глазами и кровью, пропитывающей рубашку. — ...то, что мы должны прояснить... — Хорошо. — Она отрывает от стола взгляд, прочищает горло, но ком в нем все равно остается. — Хорошо. День: 1558; Час: 14 Так странно наблюдать, как Драко останавливается перед камерой и смотрит на нее. Она встает с затемненного места в задней части камеры, и внезапное воспоминание заполняет ее разум. За исключением того, что в нем она стоит по другую сторону, а он — пленник, и она смотрит на его грязное лицо за решеткой. В своих воспоминаниях многолетней давности она думала о скоротечности жизни, о лицах в Хогвартсе и о том, как все это странно. Это было до камня [3], до более крупных сражений, миссий, до того, как он спас жизнь ей, а она — ему. Это было до того, как он с ней случился. Теперь на его лице удивление, и она переводит взгляд на авроров. — Почему он здесь? Драко смеется, и она смотрит на него, морща лоб. Он не зол и не насмешлив, а по-настоящему весел. Во всей ситуации она не видит вообще ничего веселого, но Драко каким-то образом находит положительную сторону. — Чего смеешься, Малфой? — Другой аврор неприветливый и раздражительный. — И как она вам ничего не оторвала после того, как вы ей сообщили, что задерживаете и сажаете в камеру по подозрению в измене. Кроме того... —улыбка освещает его лицо, — Поттер уже в курсе? — Давай, шевелись, Малфой. Драко отдергивает руку, прежде чем здоровенный аврор успевает его схватить, и смотрит на него фирменным малфоевским взглядом. — Поттер покажется тебе подарком Мерлина, если ты хотя бы подышишь в мою сторону, Госсам. Его угроза теряет всякий вес в тот момент, когда перед ним закрывается дверь камеры, и они с Госсамом смотрят друг на друга прежде, чем авроры удаляются. Гермиона сжимает руки на коленях, смотрит на линию его плеч и чувствует, как паника, рожденная воспоминаниями, охватывает тело. Стены вокруг них — темный бетон, и она видит Драко, свисающего на цепях, кровь окрашивает его кожу. Она качает головой и дышит медленно и глубоко. Снова качает. Крепче сжимает руки, пока не впивается в колени ногтями. Драко проводит пальцами по затылку, дергает их один раз и о чем-то ворчит. Он тяжелой поступью подходит к ней и садится рядом на койке, слышится шелест одежды и скрип пружин. — Почему они посадили тебя сюда? — Если уж тебя посадили, едва ли у меня был шанс на успех. Она царапает ногтем по костяшке, вокруг маленького темно-красного искривленного пореза. — У меня пробелы в памяти. Может быть, они нашли то, чего я не смогла. Может быть, я что-то сделала. — Она смотрит на него достаточно долго, чтобы понять, что он уставился на пол. — Или я им что-то сказала. Он молчит на протяжение пяти ударов ее сердца, и Гермиона задается вопросом: думает ли он или уже точно знает. Если все уже уверены, что она предала их, то она задается вопросом: какой из нее сейчас боец. — Это не делает тебя предательницей. Тишина длится достаточно долго, кажется, что звук ударяющегося металла о металл оглушителен, как взрыв, и она вздрагивает, протягивая руку к палочке, которую у нее забрали несколько часов назад. Шаги быстрые и тяжелые, дыхание Гермионы учащенное, взгляд автоматически обыскивает камеру в поисках оружия и путей отступления. Гермиона чувствует в воздухе магию, когда на другом конце камеры появляется Гарри. Пряди его волос торчат прямо вверх, губы сжаты в тонкую линию. Госсам и другой аврор позади него стоят с пустыми лицами, в руке Госсам держит свиток, которым бьет по бедру без особого ритма. На мгновение Гарри встречается с ней яркими и злыми глазами, быстро осматривает лицо. — Выпусти их. Ей любопытно, действительно ли у Гарри есть разрешение потребовать подобного или он принял его сам. Им свойственно вести себя опрометчиво, когда сталкиваются с чем-то неправильным — по их мнению, — и Гермиона слишком хорошо знает Гарри, чтобы понимать: когда он испытывает такое раздражение, то склонен сначала делать, и лишь потом думать. — Мы не можем, Пот... — Отпусти е... — Малфой — окклюмент. Мы бы и не узнали, но Уолтер посмотрел ему в глаза в коридоре и уловил вспышку воспоминания, пока тот не отвернулся. Уолтер не мог найти его позже, когда Малфой вошел в допросную. Также было много того, что... Грейнджер, казалось, помнила, а вот Малфой вроде как забыл, — безымянный аврор объясняет это, не глядя на нее, но она все равно моментально заливается горячим румянцем. Они быстро просмотрели их воспоминания или долго наблюдали? Поэтому они так долго изучали ее сознание? Никому, кроме Драко, не позволено видеть воспоминания о них; Гермионе кажется, что она только что обнаружила дыру в стене с наблюдающей толпой людей на другой стороне. Она словно выставлена на показ и терпит посягательство на собственную жизнь, снова. Драко в гневе сжимает челюсти, вена на виске вздувается, и Гермиона знает, что он зол на себя из-за промаха. Она ценит то, что он пытался не дать им увидеть часть воспоминаний, но он должен понимать, что их найдут в ее разуме — даже если в Министерстве не имеют на это никакого права. Этого недостаточно, чтобы заклеймить предателем, но это доказывает его способность скрывать мысли, и вот этого уже достаточно для любого, кто не знает Малфоя. — Я хочу поговорить с легилиментами, — отвечает Гарри и обменивается взглядами с Драко. — Он пойдет со мной. Глаза Гермионы сами по себе расширяются, но они оба избегают встречаться с ней взглядами. Ее сердце тягостно колотится в груди, пальцы сжимаются, потому что какой-то частью себя она понимает, ведь все происходит слишком быстро, чтобы не сложить паззл воедино. Госсам разворачивает свиток, который держит в руках, изучает его мрачным взглядом. Он медленно закатывает его, глядя на своего напарника, а затем кивает в сторону камеры. Она нерешительно встает, едва отрывая зад от матраса, и Драко хватает ее в районе плеча и тянет через камеру так быстро, что она спотыкается о собственные ноги. Ей интересно, думает ли он, что она винит себя, или же чувствует, что она заслуживает заключения в камере, потому что не знает, почему иначе он выглядит таким раздраженным или притягивает ее так, как будто сама бы она не пошла. Они следуют за Гарри по коридору, за спинами тихо переговариваются авроры, и хватка Драко перемещается на ее предплечье. Они оказываются в большом зале, наполненном гомоном людей, которые смотрят на них в момент появления, и жар снова заливает ее щеки. Уже сейчас ходят слухи о предателе, и все они, вероятно, приходят к единому выводу о том, почему она только что вышла из камеры заключения. Она смущена, разгневана, и больше всего злится на укол стыда, обжигающий все внутри. Драко смотрит прямо перед собой, на его лице не читается ни одной эмоции. Ее пальцы холодные, а ладони липкие, но он все равно не отпускает ее руки.