The Fallout

День: 1558; Час: 20 — Наконец-то они тебя выпустили. Тяжелый смех. — Не можешь уснуть, слишком беспокоясь обо мне, Грейнджер? — Мечтай. Я обдумывала план мести. — М-м, — он кажется весьма взволнованным ее словами. — Поделишься? — Разве сейчас подходящее время? Он слишком хорошо ее знает. Понимает, что она крайне далеко зашла в своей шаловливости или раздумывает над пустыми угрозами из-за его молчания. Слышится звон пряжки ремня, шелест одежды, но Драко еще не ложится в постель. — Почему им потребовалось пять часов, чтобы освободить тебя? — Вероятно, он знает, что в действительности она спрашивает: «Чего вы с Гарри мне не рассказываете?». — Освобождение заняло у них около двадцати минут. — Ох. — Мы с Поттером ходили выпить. Она трижды моргает, смотря на прикроватный столик. — Правда? Он весело хмыкает и опускается на кровать. — Правда. В другом крыле дома. Она смотрит на него. — Вы провели здесь последние пять часов? — спрашивает она, но получается слишком убого, слишком требовательно к его присутствию и так... — Это... — ...странно, — ...хорошо. Он фыркает от смеха, и она задумывается, сможет ли он прочитать ее мысли теперь, после того, как побывал в ее голове. Затем размышляет, о чем же они с Гарри говорили, когда единственное, что их объединяет, — это она и война, но никто не любит говорить о войне. О боже. Она очень надеется, что Гарри не выдал ему речи в духе старшего брата. — Я так и не решил, будет ли пьяный Поттер менее раздражающим, или же мне просто станет легче иметь с ним дело, когда я сам выпью. Они провели вместе часы. Нечто подобное произошло впервые? Возможно, дело в том, что у них появилась тема для обсуждения, и миссия, которую следует попытаться забыть. Кажется, он не старается закрыться от нее, и Гермионе интересно, причина в алкоголе, или она не права, или он не чувствует в этом необходимости. — Ну, уверена, поскольку ты больше не увлечен попытками доказать, что ты лучше его, он… — Я никогда не пытался доказать, что я лучше Поттера. Я просто знал это. Любой, кто этого не видел, — идиот, и, следовательно, не заслуживает моего внимания. — О, так вот что ты себе говоришь? Она затылком чувствует его яростный взгляд. — Это то, что я знаю. Но не беспокойся, Грейнджер, я не держу на тебя зла за прошлое. Она сжимает одеяло в кулаках, глядя на побелевшие костяшки. — Ты сама любезность. — Знаю. Нет твоей вины в собственной умственной неполноценности, какой бы раздражающей она ни являлась, пьян я или трезв. — От тебя смердит. Матрас на кровати подпрыгивает, и он фыркает. — Худшее из моих возвращений за все время, Грейнджер. Я вижу, как ты постепенно портишься под моим влиянием. Не могу сказать, что удивлен. — Дебил, я имела в виду, что от тебя буквально смердит. Спиртным. — Ну, давай рассудим, Грейнджер... Я упомянул, что выпил, напился… — Как я вижу, ты одинаково раздражающий — и пьяный, и трезвый. — Возможно, если ты перестанешь пытаться доказать, что ты лучше, чем... Что это было? — Я сказала, что начну хранить подобные воспоминания, поэтому, когда ты начнешь меня смертельно раздражать, тебя можно будет посадить за это в Азкабан. — Как мило, Грейнджер. Однако я уверен, все поймут, что я действовал в целях самообороны. Временное помешательство из-за чрезмерного воздействия Гермионы Грейнджер. Покажи им пару воспоминаний, и посмотрим, как быстро я освобожусь. Она смотрит на дальнюю стену, бормоча что-то себе под нос, и повыше натягивает одеяло. Возможно, ей придется напомнить ему об этом позже. Когда он поцелует ее, или посмотрит так, словно хочет съесть, или повалит на какую-нибудь кровать. «О нет, Малфой», — скажет она. — «Я не хочу подвергать тебя своему чрезмерному воздействию». — Огонь, кстати. — Что? — «Какой ещё огонь?» — Твои глаза, когда ты возбуждена. В них огонь. — Драко что-то бормочет об этикетках на краске, убежище и коричневом цвете. Она плюхается на спину и смотрит на него сзади, слушая звук развязывающихся шнурков. Она думает об этом куда дольше, чем следовало бы, но затем вспоминает о своем удивлении, когда он показывал ей воспоминание о ночи в отеле. — Что заставило тебя об этом подумать? — Она не знает, что еще сказать; поблагодарить его было бы странно. — Мне было интересно, что происходит в твоей голове. А потом я взвесил имеющиеся варианты на вечер, — проворчал он, стаскивая ботинок, со стуком бросая его на пол, — учитывая, насколько я уставший и пьяный. — Ворчание, еще стук. — Тогда я и вспомнил. — К слову о воспоминаниях, разуме и прочем, — начинает она, и он вздыхает. — Что из воспоминаний ты заблокировал? Она уверена, что точно знает, что он скрыл. Несколько секунд, пока его не было, она думала не спрашивать, но не может не подтвердить свою догадку. И если он пытается скрыть от нее правду, то не найти лучше времени, чем сейчас, когда он пьян. За прошедшие четыре года она помнит только три случая, когда видела его во хмелю, и не собирается ждать появления следующего шанса. Неважно, насколько рискованно это может оказаться. Он опирается локтями на колени и почесывает голову, подхватывает со стола часы, чтобы проверить время. Тот факт, что он не в состоянии разобрать цифр, не приблизив их к глазам, многое говорит о количестве выпитого сегодня вечером. — Скажу завтра. Она ожидала, что он ей вообще ничего не скажет. Была полностью готова к тому, чтобы попытаться выпытать все у Гарри. И она знает, что единственный секрет, который они попытаются скрыть от нее, должен быть о ней самой. Если речь идет о каком-то отвлеченном событии, которое произошло во время их миссии, они с Драко должны знать одно и то же, и тогда нет причин что-то скрывать. — Обещаешь? Он откидывается назад, стаскивая штаны и ногой отшвыривая подальше. Он отбрасывает волосы с глаз и забирается в кровать, зарываясь лицом в подушку. Она могла бы посмеяться над ним, если бы не задавалась вопросом, почему он не снял рубашку. — Обещаю. Она открывает рот, чтобы ответить, но вместо этого издает короткий писк, когда он хватает ее и подтаскивает к себе. Он выныривает из подушек и подбородком утыкается ей в макушку, пока она не укутывается в одеяла еще больше. Она напрягается. — Ты... — Если ты не заткнешься и не уснешь, я придушу тебя подушкой, — бормочет он, и Гермиона уверена, что он зевает, пока говорит, и из-за этого проглатывает половину предложения. — Я только… — начинает она, а затем вскрикивает от острой боли в бедре. Она толкает его локтем, и он разражается злодейским смехом, который он притворяется, что ненавидит. Она разрушает эффект, когда протягивает руку и неуверенно пробегается пальцами по его ребрам, но он засыпает быстрее, чем строит план мести. День: 1559; Час: 6 С широко раскрытыми глазами и выпрямленной спиной она сморит на заспанное лицо Драко. Он стонет, переворачивается и быстро засыпает. Его плечи обнажены, и она знает, что ночью он стянул с себя рубашку. Он редко спит одетым, только если слишком устал, чтобы вообще раздеться. Она одергивает себя от того, чтобы притянуть одеяло обратно; она бы это сделала, если бы не думала, что это его разбудит. День: 1559; Час: 8 Как только палочка предупреждает о том, что он не спит, Гермиона приносит ему чай, заваренный так, как он любит, и две таблетки аспирина из своего собственного запаса. Он смотрит на ее губы, изгибающиеся в намеке на улыбку при виде его взъерошенных волос, налитых кровью глаз, вялых движений и отметин на лице от складок на подушке. Он приподнимается и прислоняется к изголовью, простыня падает чуть ниже резинки его белья, и она осматривает его тело в беспощадном дневном свете. Его плечо и верхняя часть руки все еще покрыты темным, болезненным синяком, края которого уже становятся коричневыми. Еще синяк покрывает опухшую правую челюсть, пурпурный цвет виднеется вдоль носа и расходится почти черными линиями под глазами. Левый глаз очерчен фиолетовым, кожа распухла, веко наполовину закрывает его. Обе стороны его тела вдоль ребер покрыты синяками, и она замечает пять новых шрамов на его груди. Он смотрит на нее, и она замечает, что издает тихие взволнованные звуки. Она использует чай, как отвлечение, и Драко принимает его. Делает первый пробный глоток, затем второй. — Зубрила, — говорит он, будто она не видела тысячу раз, как он готовил себе чай. Он с недоверием смотрит на две таблетки на ее ладони, и она закатывает глаза. — От головной боли. Кроме того, это сделает тебя немного более внимательным. Просто глотай, не жуй. — Я принимал раньше магловское лекарство. — Он обнюхивает и забирает таблетки. — Ну, как-то Симус с Дином убедили Рона, что их нужно вставить в прямую кишку, так что... Его лицо кривится от отвращения, и он закрывает глаза, когда солнце пробивается через облака и заливает ярким светом комнату. Она подумывала закрыть шторы, но после решила, что так он сможет подольше поспать, а ей слишком хочет узнать ответы, чтобы ждать. — Когда я производил впечатление столь же доверчивого или падкого на провокации, как Уизли? Она поджимает губы, но никак не может сосредоточиться на гневе, когда он выглядит таким раненным после плена. — Я провела с Роном все утро. Мне показалось, он был не очень счастлив, что вы устроили мальчишник без него. — Поттер звал его. Он отказался. — По его лицу понятно, что ему было бы приятнее говорить об ароматических свечах, чем о Роне. — Ох. — Она ни в коей мере не удивлена. — Ну, ты к нему прирастешь. Может быть. Когда-нибудь. Он фыркает. — Я не плесень, Грейнджер. — Позволю себе не согласиться. — Она слегка улыбается, он смотрит на край, попивая чай из чашки. — Нет смысла тебе об этом рассказывать, но Новак в курсе, и если ты столкнешься с ним, я бы предпочел, чтобы ты знала, в чем он тебя обвиняет, — начинает Драко таким тоном, как будто цитирует скучный информационный бюллетень; Гермиона садится на край кровати. Он не встречается с ней взглядом, что заставляет ее нервничать еще сильнее. — Ты была под Империусом. — «Да». — Поттер, я и двое авроров были прикованы цепями. Один из них был уже мертв. Тебе дали нож... — О боже, — шепчет она, зажмуриваясь. — Ты освободилась от проклятия примерно за пару минут — это... Пожиратель смерти стоял позади тебя, наблюдал, и ты даже... нанесла ему удар в лицо. Завязалась борьба. — Он смотрит на большой припухший синяк на ее щеке и челюсти. — Ты продолжала кричать, звала Уизли. Предполагаю, что он был там, откуда тебя привели, так что спроси его, что случилось ранее. Вошел другой Пожиратель, увидел мертвого соратника на полу, и вот тогда-то тебе сломали ребра. Он выволок тебя из камеры. После этого... скажем так, я никогда не думал, что меня обрадует то, что у кого-то такие до странного длинные пальцы ног. — Что я сделала? — Она смотрит на него диким взглядом, сохраняя молчание, быстро опускает глаза на грудь, и сердце уходит в пятки. — Это был ты, да? — Тишина, выражение его лица совершенно пустое, и она спрыгивает с кровати, как будто ее близость может его обжечь. — Грейн... — Я знала, — еле шепчет она и смотрит на шрамы на его торсе. — Фраза про извинения, я так и знала. Я забыла ту ночь, но я вспомнила в Министерстве, и я вспомнила Гарри, и я знала, что не было никакой другой причины, по которой ты мог бы заговорить об извинениях, если я… — Грейн... — Это сделала я? — Она указывает на его грудь. — Нет. — Ты врешь! — Грейнджер, самое отвратительное в этом было то, что ты обязательно вернулась бы к этому позже, так что сделай нам обоим одолжение и… — Я порезала тебя! Я... — Просто поверхностные порезы, ты боролась без перерыва. Ты оказалась под проклятием, такое случается. Например, с тобой и Поттером. Это не важно, и именно поэтому я не удосужился рассказать тебе. Это не важно. «Это не важно». Должно быть, за последние дни она сказала это Гарри раз пятьдесят. Нет, она бы никогда не сделала такое добровольно, но она сделала это. Они заставили причинить ему боль. Смотрит ли он на нее и видит произошедшее, как она видит при каждом взгляде на Гарри? Она считает, что это был не он, она не винит Гарри, но она видит это. Даже сейчас старается ли он изо всех сил, лишь бы полностью изгнать из головы воспоминания, как это делает она? И почему она не может вспомнить? Наверное, она... порезала его, нанесла удар, и почему она не может вспомнить такое? — Покажи. — Что? — Он смотрит на нее, как на безумную, и замешательство на его лице лишь увеличивается, когда она придвигается к нему и усаживается на колени. Она очень осторожно прижимает пальцы к его щекам, фиксируя зрительный контакт. — Покажи. — Нет. — Дра... — Нет никаких причин... — Раз я сделала это, я хочу это увидеть! — Тебе это не нужно. — Но я хочу! — Нет, не хочешь! Что с тобой сделает подобное воспоминание? Я был в твоей голове, Грейнджер, ты как эмоциональная бомба замедленного действия, и я не стану тем, кто заставит тебя взорваться, чтобы после разбираться с… — Госп... — Забудь об этом. — Я хо... — Вот почему мы не сказали тебе! Это. Не. Важно. У тебя было столько же власти над собственными действиями, как и у Поттера с кнутом. Ты продолжаешь говорить о том, что Поттер слишком много берет на себя, но ты такая же. Такая же. Ты не должна из-за этого переживать. Тебе не нужно этого помнить. Все закончилось. Давай... Какого черта ты плачешь? — Я не плачу! — огрызается она, яростно моргая. Он головой ударяется о спинку кровати и рычит. Она смотрит на длинный шрам под его ключицей, и решительно сжимает челюсть. — У меня на завтра назначена встреча с целителем, хочу удалить их. Она протягивает руку, большим пальцем прослеживает рубец, ее дыхание слегка прерывается. Сейчас она понимает чувства Гарри. Злость на себя за то, что недостаточно сильна, чтобы вовремя остановиться. Вероятно, Драко разного наговорил, чтобы вырвать ее из лап проклятия, кричал от боли. В конце концов, она освободилась, но она должна была сделать это сразу же. В тот же миг, как ей приказали причинить ему боль. Она ожидает от себя большего. Она думала об этом с тех пор, как покинула допросную, зная, и почти не спала всю ночь, обдумывая произошедшее. Она использовала палочку? Кнут? Мысль про нож ей даже в голову не приходит, но она представляет, как Драко кричал под Круциатом, орал ей в лицо, находясь на расстоянии вытянутой руки. — Прости. — Ее голос звучит немного глухо и невнятно, и он снова рычит. — Большинство людей не могут разрушить проклятие независимо от того, что вынуждены под ним делать. Это причина, по которой Пожиратели с десятками убийств за плечами могут легко отделаться, утверждая, что были под Империусом. Люди убивали собственных матерей, жен, детей. Ты выглядишь идиоткой, извиняясь за несколько порезов, сделанных до того, как смогла сбросить его. Прекрати этот праздник жалости к самой себе. Это очень раздражает. Если он честен, говоря, что порезы не были слишком глубокими, что она боролась с проклятием, значит, оно оказалось не слишком сильным для нее. Она должна была сбросить его раньше. Если бы оно было сильным... Если бы она не сбросила его... Боже, если бы она этого не сделала. — Я так... — Если еще раз извинишься, я расскажу Поттеру, что ты отреагировала так, словно совершила со мной нечто ужасное и непростительное. Интересно, что он об этом подумает. Твой взгляд на виновность человека, причинившего кому-то боль под проклятием, которое лишает контроля над собственными действиями. Думаю, что он будет весьма заинтересован. У него слишком тяжелый взгляд, в ней не хватит злости, чтобы достойно ответить. Она знает, что это пустая угроза, и это главное. — Ты видишь это? — Она поднимает подбородок. — Когда смотришь на меня, ты... — Нет. — Ты никогда не вспоминал этого, когда смотрел на меня, ни разу, с тех пор… — Это не то, что мне запомнилось. Они смотрят друг на друга, пока она не опускает глаза на его палец, потирающий край кружки. Она не спрашивает его, что ему запомнилось, потому что среди всех существующих вариантов нет ни одного, который бы она сама хотела помнить. Он ни разу не показал, что его это беспокоит, что думает об этом, он не относится к ней иначе и не ведет себя странно. Она верит ему, потому что думает, что он был честен с ней. Даже если по какой-то причине он лжет, она слишком пристально выискивает намеки на обман, чтобы до сих пор не обнаружить их. Каждый из них сталкивался с соратниками из Фениксов или авроров, находящимися под Империусом во время битвы и применял Смертельное проклятие к своим же. Никто никогда никого не обвиняет. Это просто методы ведения войны, а на войне всегда есть жертвы. Но она цеплялась за надежду, что этого никогда не случится с ней. Особенно касательно кого-то, вроде него, или ее друзей, или прежних профессоров, и в большей степени надеялась на то, что она сделает что-то, чего нельзя будет исправить. — Моя жизнь — отстой, — бормочет она. — Я... Он смеется над ней. По-настоящему смеется. Она смотрит на него, закрывает рот и пихает в здоровое плечо. Хмуро смотрит, как он трясется всем телом, закрыв глаза, уголки ее губ начинают подергиваться от сдерживаемого смеха, она пытается это побороть. Он словно освещает собой всю комнату, в ее животе порхают бабочки, дыхание сбивается с нормального ритма. Он наклоняет голову, заполняя смехом пространство между ними, и Гермиона раздраженно дергает его за волосы, потому что ей хочется плакать, и последнее, чего она желает прямо сейчас, — ощутить уменьшение бремени. — Это не смешно, — говорит она, и Драко смеется сильнее. День: 1559; Час: 21 Она проводит рукой по серебряному блеску шрамов в лунном свете, пока он спит. Она представляет в своей руке нож и быстрые движения, оставляющие порезы и проколы, но все еще не может представить этого. Часть ее рада, что она не помнит, хотя и знает, что это мысль, вызванная ее слабостью. Похоже, на Драко случившееся не повлияло так же, как на нее, о чем она заметила в разговоре с Гарри. Но ей кажется, что она тоже должна нести бремя памяти, чтобы он не был одинок. Она прислоняет голову к его груди, глядя на то, как поднимается и опускается его живот, обнимает за талию. Ба-дамп, ба-дамп, ба-дамп — она двигает губами, беззвучно вторя спокойному ритму под ухом. Он ворчит во сне, рукой пробираясь ей под майку, задирая ее на спине. Он прижимает ладонь к лопаткам, притягивая Гермиону ближе, и она наконец закрывает глаза. День: 1560; Час: 11 — Может, нет никакого шпиона. — Рон большим пальцем массирует середину лба, глядя на остатки обеда. — Ты не можешь в это верить, Рон. — Глаза Гарри вспыхивают, и на секунду Гермиона вспоминает шестой курс и то, как он не замолкал насчет Драко Малфоя. И хмыкает от этой мысли. — Активация монеты могла оказаться случайностью. Если кто-то ввел неправильный номер миссии и… — Я в этом сомневаюсь, и плюс... — Возможно, Пожиратели смерти спохватились, когда все резко перенеслись им под нос. Мы наделали много шума… — Хорошо, давай предположим, что ты прав, — огрызается Гарри. — Почему нас не допрашивали? Они должны были выпытывать из нас информацию. Места, планы, стратегии — все. Так почему этого не сделали? — Может быть... — Рон бросает на нее взгляд, и она опускает свой на стол. — Не обижайся, Гермиона, но они могли бы узнать от тебя все, ты просто не помнишь. Они забрали твои воспоминания, потому что не хотели, чтобы мы узнали об имеющийся у них на данный момент информации. — Лично я не хочу думать, что мы годами сражались с такими тупыми людьми. Несмотря ни на что, они должны знать о наших догадках о том, что им все известно. Кажется, очень сложно стереть воспоминания Гермионы о чем-то подобном. — Я… — начинает она, даже не зная, что собирается сказать. — Это правда. — Они вычистили весь первый день, вплоть до того, как нас похитили. Должно быть, они подумали, что она все поняла, а может, у нее было несколько встреч с предателем. Именно из-за этой информации они стерли воспоминания. — Когда Гарри убеждает себя в чем-то, его никто не сможет убедить в обратном. Рон кивает, на мгновение закрывая голову руками. — Все члены команды и подкрепления, оказались невиновными. Я сомневаюсь, что шпион был одним из тех, кто умер. Значит, это может быть... кто угодно, кроме нас. Гермиона прочищает горло, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, которое оседает в теле. Она ненавидит чего-то не помнить. Навсегда потерянный день воспоминаний. Нет, она не хочет ощутить момент, когда кто-то исполосовывал ее спину, но желает знать, выдала ли она хоть какую-то информацию. Она не думает, что такое случилось, но хотелось бы знать наверняка. — Я хочу составить список всех, кто бывал в штаб-квартире или получали доступ к этажу Министра в Министерстве за последнюю неделю. Миссия была разработана на прошлой неделе, так что если бы Пожиратели смерти были предупреждены о миссии заранее, шпион должен был увидеть документы в этот промежуток времени. — Людей слишком много, Гермиона. — Рон смотрит на нее недоверчиво, потому что ему никогда не было дела до пергамента, исследований и работы. — Мы можем сузить круг с учетом вероятности. Начнем с охранников, которые всегда стоят перед дверями архива здесь и в Министерстве. Убедимся, что никто из них никогда не оставлял вход без присмотра и что в их памяти нет белых пятен. Если ничего подозрительного не произойдет, мы обязательно проверим одного из Министерских жмуров. — По словам Люпина, в протоколах допросов говорится, что никто из членов команды не рассказывал никому вне команды о миссии. Зал для совещаний всегда охраняется Заглушающими чарами, и мы с Люпином были единственными, кто имел доступ к папке за пределами этой комнаты. — Надевая на нос очки, Гарри дергает себя за волосы, как будто слишком нетерпелив, чтобы не спешить в таком деле. — Как насчет кабинета Люпина? Он оставлял там когда-нибудь папку? — спрашивает Рон, переводя голубые глаза за Гермиону, реагируя на скрип. — Как я понимаю, это один из тех разговоров, который состоится перед тем, как вы попадаете в невероятно опасную ситуацию. — Макгонагалл с мрачной улыбкой обходит стол, глядя на них поверх очков. — Все охранники сейчас на допросе. Уверяю вас, это не первый шпион, от которого мы пострадали, но мы и это переживем. У вас троих и так забот хватает, не стоит взваливать на плечи еще и эту. — Да, профессор, — бормочет Гарри, слишком занятый собственными мыслями, чтобы обратить внимание на свой ответ или брошенный на него изумленный взгляд. — Если мы можем чем-то помочь… — начинает Гермиона. — Мы обязательно дадим вам знать. — Макгонагалл поглаживает ее по плечу, неодобрительно смотрит на Рона с Гарри, и уходит на кухню. — Итак, э-э… Как думаете, что Пожиратели смерти ели за этим столом? — спрашивает Рон, зная, что Макгонагалл еще слышит их разговор. — Все то же, что и остальные люди, Рональд. День: 1561; Час: 14 Все настороже. Она не слышит ни о единой миссии в течение нескольких дней. Рон напоминает им о словах Драко про людей с хорошими связями и многозначительно смотрит на кабинет Макгонагалл, после чего Гермиона не разговаривает с ним два дня. Гарри решает, что стоит попытаться взломать архив документов, чтобы посмотреть, получится ли и заметит ли кто-нибудь, если на допросе охранников ничего не добьются. Когда Гермиона указывает на риски, Гарри сообщает, что сделает это в одиночку, как и предатель, но она все же настаивает на монете для поддержания контакта на случай, если она понадобится. Молли тащит Рона в Нору, и Гарри с Гермионой обмениваются виноватыми взглядами после того, как долго и упорно отказываются присоединиться. Шепот разносится по всем коридорам Министерства, штаб-квартиры и убежищ. Не так много имен, о которых грубо не говорят, от Гарри Поттера до Гарри «Пиздюка». День: 1561; Час: 17 — Даже не думай об этом, Грейнджер. Она впивается в него взглядом, рука замирает в паре сантиметров от его печенья. — Я хочу только штучку. — Как мило, — бормочет Драко, переворачивая еще одну страницу древней книги, лежащей на коленях. — Тебе следовало бы уже к этому привыкнуть. Просто дай мне штуку… Она прищуривает глаза, когда он губами начинает тихо бормотать слова, которые читает. Она задирает нос и отправляется на кухню, забирая с собой свою книгу. День: 1561; Час: 18 Она плюхается на диван рядом с ним, ставя тарелку на колени. Раскрывает лежащую на подлокотнике книгу, другой рукой небрежно направляет в его сторону аромат свежего печенья. Ей пришлось испечь два подноса после того, как бездонные ямы по имени Гарри, Рон и Люпин прибежали на запах. Она едва уберегла то, что у нее осталось. Она тихо стонет, откусывая мягкую, сладкую, теплую выпечку. Она поглощает печенье так, будто это лучшее, что она когда-либо пробовала: причмокивая губами и радостно напевая. Она доедает второе, когда он встает, оставляя книгу раскрытой на столе. Она смотрит на него в первый раз, наблюдая, как он развязной походкой выходит из комнаты. Он возвращается, когда она почти приканчивает третье и оборачивается на громкий звук глотка. Он чмокает губами и со звоном ставит стакан молока на стол. Она сглатывает, горло и рот пересохли, и смотрит на молоко. — Как же мне повезло урвать стакан молока до того, как Макгонагалл залила все себе прямо в горло, как будто его набрали из источника молодости. — Вот, — рычит Гермиона, подсовывая тарелку ему в руки. Он осматривает печенье, языком упираясь в щеку, как будто должен обдумать предложение. — Даже не знаю, Грейнджер. В конце концов, ты можешь оказаться шпионкой. Если моя любовница отравит меня, получится совсем... — Малфой, я выткну тебе глаза, если не дашь мне… — Выткнешь мне глаза? — Да. Вот этим пальцем. — Она поднимает указательный палец правой руки и угрожающе сгибает его. Драко недоверчиво приподнимает бровь, дважды дергая правым глазом. — Давай. — Что? — Давай. Она открывает рот, чтобы озвучить сомнения в его здравомыслии, но вместо этого рычит. К сожалению, засунув печенье в рот, он еще какое-то время не убирает с лица самодовольную ухмылку. Она хватает стакан и сердито смотрит на Малфоя. День: 1562; Час: 1 Ей снится сон. На земле лежит кто-то — неизвестное лицо, но тело ей знакомо. Этот незнакомец говорит ей, что здесь проходила битва, сражение, нечто ужасное. И Гермиона бежит через лес, как будто все сгорит, прихватив ее с собой в потрескивающую бурю пламени и пепла, а позади раздаются звуки шагов и дыхания — они Невилла. «Я не могу больше никого потерять, я не могу больше никого потерять!» — кричит она и плачет, а Невилл мелькает за спиной между деревьев. На земле в кучу свалены тела, она хватает каждое из них по очереди за пропитанные кровью воротники и холодные руки и не видит того, кого ищет. Она просыпается в пустой комнате, пот покрывает лоб, тишина разрывается лишь ее вздохами. Она отбрасывает одеяло, быстро включает свет и смотрит на потолок, сердце неистово бьется. День: 1562; Час: 16 Он находит ее у озера среди вихря оранжевых и красных листьев. Связанный Молли много лет назад свитер темно-красного цвета с большой золотой буквой «Г» спереди теперь на ней висит. Его собственный — темно-зеленый со слизеринским гербом слева на груди, Гермиона находит это немного... ироничным. Почти похоже на времена в Хогвартсе, только если бы тогда они были другими людьми. Возможно, если бы они выросли после войны. Возможно, в этом был бы смысл. Он держит книгу, которую она оставила в доме, перо торчит между страницами, как закладка. Какое-то мгновение она смотрит на него, затем пальцами хватается за подол свитера. — Я ничего не пытаюсь забыть. — Она говорит это резко, потому что последние полчаса жизни потратила на размышления о том, что случилось бы, будь оно так. Предполагая худшие исходы. Те, которые ей снились перед самым пробуждением, заставляя чувствовать, как что-то внутри нее умирает и кричит, моля о спасении. Это медленное, проникающее горение, которое она порой чувствует, даже если вообще ничего не помнит. — Предатель, — говорит она, и ветер подхватывает и уносит слова. — Они думают, что я знала, кто это. Он засовывает левую руку в карман. Правую оставляет свободной, поскольку в случае чего именно ей достанет палочку. Гермиона смотрит на нее, торчащую из кобуры сбоку, рассматривает выступы вокруг ручки, и задается вопросом, не затерто ли до блеска то место, куда упирается большой палец, так же, как на ее палочке. — Сказали, что им оказался один из погибших авроров, но нет никаких доказательств. Его выбрали методом исключения. Я не знаю, почему они пытались скрыть мои воспоминания, если собирались убить... — Есть несколько причин, по которым они решили убить его, даже если изначально не планировали этого. И они не скрывали твоих воспоминаний, Грейнджер, они стерли их. — Он смотрит на серое небо или листья, кружащие над их головами, или птицу, пикирующую к дереву. — У тебя нет пробелов в воспоминаниях, все неразрывно. Они их полностью удалили. — Он слегка вытягивает руку, и книга скользит между его телом и предплечьем. — Ты ничего не можешь сделать, чтобы вернуть их. Она этого боялась. Любая связанная с разумом магия опасна, в книгах Гермиона познакомилась с довольно большим количеством способов, часть из которых не хотела бы применять из-за вероятного риска, но узнала и такие, которые хотела бы попробовать после более тщательного исследования. Гермиона ненавидит, когда не может сразу найти нужную книгу, если ей нужно что-то узнать и если это уже засело ей в голову. Она должна была попробовать. Она пытается понять, насколько умел Драко в легилименции, чтобы убедиться, что ничего не осталось. Он применил заклинание, так что либо он недостаточно тренирован, либо сделал это специально, чтобы она знала, когда он это делает. Драко смотрит на Гермиону, когда она поднимает взгляд от воды и по изгибу бровей понимает — он знает, о чем она думает, и для этого ему не нужны никакие заклинания. — Ты знаешь, что происходит, когда магия не находит цели в твоем разуме, или... — Разумеется, знаю. Магия может вызвать повреждение головного мозга, кровотечение, повлиять или даже уничтожить какие-нибудь или все чувства. Она может заставить забыть воспоминания, или заставить постоянно вспоминать случайные из них, или... — Ты считаешь это хорошим планом? — Он склоняет голову. — Есть причина... — Это определенно не тот результат, которого я желаю, но если остался след... — Его нет. — Если использовать более слабое зелье или заклинание, то, скорее всего, можно вызвать самые слабые побочные эффекты... — Ты готова так рискнуть? Она вдыхает так глубоко, как только может, а затем выдыхает воздух одним толчком. Она знает, что сейчас не может рисковать. Он может ошибаться, но если он прав... И она не может проверить сама себя или поручить кому-то другому сделать это. Она убеждена, что никогда не впустит другого человека в свою голову. — Нет. Даже если отделаюсь меньшим числом побочных эффектов, я больше не хочу ничего забывать. Заклинание или зелье для восполнения потерянных воспоминаний, даже если нет ничего, что можно было бы раскопать в моем разуме, они заставили бы меня вспомнить... вспомнить то, что я сама похоронила. Постоянно. Она не ждет ничего хорошего после того, как воспоминания вырвутся из-под обломков, под которыми она их погребла, — под разбитыми осколками памяти или грудой самых обычных вещей. Хриплые звуки, пламя свечи, тень, смех, что подобен... выражение, говорящее о… то, что было бы любимо, если... Если. И. Но. Иногда ей страшно остановиться и подумать. Страшно выглянуть за пределы происходящего, потому что мельком можно ухватить синюю вспышку и увидеть Невилла, щурящего глаза и расплывающегося в улыбке, не замечая рану настолько, чтобы прекратить улыбаться в ответ. Она почувствует, как сердце вырывается из груди. — А я, полагаю, очень много закапываю в себе, — бормочет она, носком ботинка елозя по грязи. — Я продолжаю многое игнорировать. Отталкиваю снова и снова, потому что боюсь не суметь даже просто функционировать, если поступлю иначе. Думаю, мне следует сильнее оплакивать павших, потому что они этого заслуживают, и мне самой это необходимо. А потом я думаю, что это не принесет мне никакой пользы, мне следует задвинуть эти мысли подальше, чтобы суметь закончить войну. Он шмыгает носом, может быть, от холода, или из-за тишины. — Ты считаешь, что сломайся ты и стань пациентом Мунго на пару месяцев, почувствуешь себя менее виноватой? Нет. Посмотри на брата Уизли — не выходит из комнаты, ни с кем не разговаривает, разломал свою палочку. Чем это кому-либо помогло? Эта война сломала все. Ты ничего не исправишь, позволив ей сломать и себя. Она пинает камень в воду и смотрит, как он исчезает в темной глубине. Потревоженная красная рыбка плавает кругами. — Иногда, чтобы спасти что-то, это необходимо уничтожить. Например, мир. Или его. — Грейнджер, мы в самом центре гребаной катастрофы. — Он взглядом изучает озеро, словно видит эту катастрофу прямо перед глазами. — Куда уж больше разрушений. Разве твое разбитое сердце — не сигнал того, что пора спасаться? — Просто... Иногда... Разве это не должно убить меня? — Она вздыхает, убирая волосы с лица и злясь, что не может найти подходящих слов. — Как будто ты бы это допустила. — Он ухмыляется, и ее щеки заливаются румянцем. Не от возбуждения или смущения — от тепла. Того самого тепла, которое зарождается внутри, удивляя нас. — Все происходящее кажется нереальным. Спустя столько времени, потерять любого из них... нереально. Я словно до сих пор не могу поверить. Иногда это сильно меня поражает, а иногда я просто не могу поверить, что это на самом деле моя жизнь. Говорят, есть несколько стадий горя, но сначала я на первом шаге, затем на последнем, после на третьем... и все это в течение десяти минут, меня мотает из стороны в сторону, и затем все по новой [1]. Разве это нормально? — Она делает паузу, наблюдая, как уплывает рыба. — Я сама себя пугаю. Она хотела бы знать, чувствует ли он все так же, как она. Видит ли он порой Невилла, или Панси, или смотрит в зеркало и думает об отце. Или видит сны о тех, о чьем присутствии мечтает, и вспоминает, как наблюдал за их смертью. Она думает, это так. Но также думает, что он никогда не расскажет об этом, потому что тоже все хоронит в себе. — Не существует правильного способа скорбеть, справляться с войной, двигаться дальше или умирать. Одни из нас превратятся в психопатов, другие станут Джорджем Уизли, а остальные не будут иметь никакого понятия, кто же они такие. Мы воевали четыре года. Больше нет понятия нормального. Гермиона кивает, снова чувствуя связывающие их узы. Всем им предназначен путь неведения после войны. Все они либо сгинут на пепелище, либо вознесутся до небес. Все они взвинчены, напуганы и испорчены. — Я должна быть счастлива. — Он поворачивает к ней голову, и Гермиона смотрит на него, прежде чем сосредотачивается на озере. — Когда я ушла... Дин... Симус... Когда Симус отдал за меня жизнь, Дин сказал не тратить ее впустую. Он сказал мне заткнуться из-за Пожирателей смерти за дверью, но... Думаю, я должна быть счастлива. Думаю, не могу позволить утратам стать напрасными. Симус, и все жертвы, и мои друзья, и война. Я не могу позволить этому стать напрасным. Нет лучшего способа почтить их память. Она должна не забывать быть счастливой. Она должна постоянно напоминать себе, работать над этим. Чтобы не тратить жизнь, которая у нее все еще есть. Должна смеяться, даже если больно, потому что обещала им. Потому что не может позволить горю убить ее. — Означает ли это не умереть от переохлаждения? Она смотрит на него и громко фыркает. — Что за навязчивая идея насчет смерти от переохлаждения? Ты поднимаешь эту тему... — Это была бы крайне нелепая смерть. Вроде как смерти из-за пчелы. Или из-за сланцев. Она смеется и качает головой, ловя его взгляд. — Переохлаждение — это серьезная... — Поэтому я и предлагаю зайти внутрь. — Ты... — Читай между строк. Она бросает на него насмешливый взгляд и дергается в бок, когда он шагает в ее сторону. Он приподнимает брови, быстро протягивает за ней руку, но она успевает отскочить назад, пока он не добирается до нее. Они смотрят друг на друга короткий миг, прежде чем он снова движется на нее, и она с визгом бежит к поместью и всю дорогу слышит его преследующие шаги.