The Fallout

День: 1563; Час: 10 Она лежит с поднятыми руками, пальцы направлены в небо. Иногда кажется, что она может сжать кулаки и схватить кусочки синевы. Она широко распахивает глаза, словно пытаясь охватить весь мир, и кажется, что исчезает. День: 1563; Час: 13 Она чувствует горячие губы, касающиеся длинного шрама на руке, язык, ласкающий другой на бедре. Они остались после миссии, в которой Симус и Джастин погибли, а Рон был спасен. Это ее самые уродливые шрамы, и все же самые любимые. День: 1563; Час: 17 Она размышляет о душах и перерождении. Задумывается, увидит ли Джастина в глазах его ребенка. Если бы она забеременела, возможно ли, что внутри ее ребенка, внутри нее, оказалась бы душа Невилла. Люди боятся заводить детей, когда война походит на ураган, проходящий по их городам и домам, сметающий все. Когда Гарри убил Волдеморта, когда объявили о временной победе, мир подумал, что все закончилось; казалось, мир праздновал создание нового поколения. Она размышляет, все ли могут вернуться. Увидит ли она, прогуливаясь по улицам через пару лет, как новый Фред забрасывает в открытые двери магазинов навозные бомбы, или какой-то ребенок смеется, как Симус, размахивая руками, словно шутка была настолько смешной, что он не может удержаться. Два шепчущихся и хихикающих близнеца, ребенок с невероятным удивлением рассказывает о том, чего не существует, или даже Маркус Флинт с дергающимся глазом стоит рядом с магглорожденной матерью. Одни верят в реинкарнацию, другие считают, что дети помнят свои прошлые жизни. Их воспоминания теряются в тумане к году, но именно тогда, в начале своего нового жизненного путешествия, они помнят, кем являются на самом деле. Цепляется ли Ли Джордан в этот самый момент за свое прошлое, поскольку новая жизнь угрожает его разрушить? Открывает ли глаза Терри Бут впервые с тех пор, как закрыл их на поле битвы и смотрит ли в лицо новой матери? Все они потеряны и боятся? Разве они не плачут по ночам, требуя пищи не столько для своих тел, сколько для душ? Потеря души подобна очередной смерти? Мать перед ней отводит ребенка в сторону, странно поглядывая на Гермиону. Ребенок поворачивает к ней голову и поддерживает зрительный контакт, не моргая своими темно-карими глазами. День: 1563; Час: 20 Ночью труднее всего. Ее всегда тяжелее пережить. В течение дня можно усиленно заставить мозг не думать о тех кричащих, затененных уголках внутри себя. Можно остаться в компании кого-то, или книги, или телевизора. Она может тряхнуть головой, сконцентрироваться посильнее и отбросить тяжелые мысли. Ночью труднее всего. Она пытается занять себя до такого изнеможения, что глаза начинает жечь, но даже это не помогает. Она может выматывать тело с помощью миссий или Драко до такой степени, что физическая усталость берет верх над разумом и позволяет отключиться. Но когда этого не удается достичь, разум оказывается гораздо сильнее любого желания уснуть. Невозможно отрицать волю той тьмы, которую не забыть. Сны страшнее всего. Кошмары подкреплены знаниями и воспоминаниями. Они рассказывают о битвах, пустых лицах и разбитых телах, о Гарри с кнутом и мучительных криках Драко. Иногда она видит смерти друзей или свою собственную, или то, что они навсегда потеряны в мире дыма. Иногда ей снятся погибшие — она видит перед глазами их смерть, пытается спасти, но никогда не добивается успеха. Иногда она безжалостна, а они стоят рядом, смеются и говорят, что живы. Она не верит, что когда-нибудь погибшие перестанут ее преследовать. И насколько бы это ни было больно, насколько бы она ни боялась потеряться, страшнее всего становится от мысли, что они покинут ее. День: 1565; Час: 8 — Он не выходит из подвала. Гермиона переводит взгляд с пола на молодого человека перед собой, затем смотрит на аврора в коридоре. Он постукивает по бедру папкой, которую ей прислали, и Гермиона бросает на нее очередной жадный взгляд, когда приглушенное фальшивое пение снова проникает сквозь половицы. — В смысле? Рыжий парень пожимает плечами, засовывая руки в карманы. — Его мать умерла там после возвращения с миссии пару месяцев назад. Он так и не ушел оттуда. — Как он питается? Он снова пожимает плечами, засовывает в рот пальцы и обкусывает потрескавшиеся ногти и кровоточащие кутикулы; слюна блестит на зубах. — Я провел здесь четыре месяца. Я готовлю для него. Она думает о Джордже, о словах Драко. — Может быть, вам следует привести его... — Никакой магии. Этот парень... его нельзя трогать. — Что случится, когда вам придется уйти? — Она дергает плечом, когда он выплевывает кусок ногтя или кожи, хотя маловероятно, что он достигнет ее без помощи ветра или магии. Он сплевывает снова и снова, смеется. — Не знаю. Эта песня стала моей жизнью. Она не понимает, о чем он, потому что не говорит по-французски — но ее мотив, оплакивающий утраты, она способна понять. У каждого своя история войны. День: 1566; Час: 1 Он ленивой походкой спускается по ступенькам, одетый лишь в боксеры, потирает глаза. Она думает, что ее тело распознает его присутствие еще до того, как он появляется в поле зрения. Он замечает ее, останавливается на миг, а затем идет по коридору. Она не видела его два дня и даже не знала, что он здесь. Ей казалось, что она слышала, как он кричал какое-то незнакомое имя пару часов назад, но убедила себя, что это просто игра воображения. Она ерзает на диване, вздыхает, скучая и отвлекаясь от своих мыслей, мечтая о телевизоре, способном их заглушить. Она оборачивается на доносящийся из кухни шум, приглушенный возглас, и с улыбкой качает головой. Вероятно, многие скажут, как обеспокоены фактом того, насколько утешительно для нее присутствие Малфоя, но она приняла это, потому что не имеет сил бороться еще и с этим. И позже она может пожалеть об этом. Она не смогла уснуть. Ее разум — одновременно ее и самая сильная, и самая слабая стороны, в зависимости от ситуации. Бывают моменты, когда нужно смиренно отбросить одеяло и принять отсутствие сна ночью. Она прекратила бороться в полночь и больше к этой идее не возвращалась. Драко заходит в гостиную более устойчивой походкой, чем шел до этого, и удивляет ее, опускаясь на диван рядом с ней, а не возвращаясь в спальню. Он делает глоток воды и откидывается на спинку, забрасывая ноги на кофейный столик. — Не могу уснуть. — А я-то подумал, что именно из-за отсутствия бессонницы ты решила посидеть здесь в темноте в три часа ночи. Она пожимает плечами, взглядом прослеживая трещину, проходящую вдоль всей дальней стены. Драко замолкает, прижимая чашку с водой к груди, постукивает пальцами по дешевой обивке дивана. — Ты веришь в Бога? — Мне не так уж много об этом известно, — он пожимает плечами. — Я верю в то, что происходит. В то, что я могу увидеть, почувствовать, к чему могу прикоснуться. Я верю в жизнь, потому что она реальна. Верю в наше существование, в наши поступки — и это все. — Знаешь, вера заключается в… — Это лишь способ получить ответы, Грейнджер. Объяснить необъяснимое. Почувствовать себя увереннее перед лицом собственных страхов, потому что Бог указывает тебе на причины, по которым они встречаются на твоем пути. — Дело не только в ответах. Да и в любом случае, как ты объяснишь происходящее? Например, как мы сюда попали, или в чем наше предназначение, или куда мы отправимся после смерти. — Совершенно не важно, как мы сюда попали, потому что мы уже здесь. Наше предназначение? Мы получаем его, когда проживаем саму жизнь. И нет никакой разницы, куда мы отправимся после смерти, ведь мы будем мертвы. — Получается, ты сам создаешь собственные ответы. — Я не нуждаюсь в ответах, Грейнджер, вот в чем дело. Ты умрешь. Ты умрешь и будешь точно знать когда, где, почему и как... Но ведь это ни черта не меняет, не так ли? Потому что ты в любом случае умрешь. В конце концов, это не имеет никакого значения. Ответы бесполезны. — Но они приносят душевное спокойствие. — Можно просто не задумываться над вопросами — эффект тот же. Гермиона не думает, что когда-нибудь перестанет задумывается над вопросами. — Так пялиться грубо. — Прости. — Она краснеет, пойманная за разглядыванием странной пустоты между его большим и средним пальцами на ноге. — Ты часто это делаешь. — Пялюсь? — Краснеешь. Рядом со мной. От его слов она краснеет еще ярче, что ужасно, потому что она изо всех сил сконцентрирована на том, чтобы сейчас не краснеть. Она оборонительно смотрит на его ухмылку. — Неправда. — Правда. — Дело в болезни. — Ого. — Он выглядит слишком веселым. — Да. Э-э… проблемы с давлением. Время от времени оно без какой-либо реальной причины становится слишком высоким и меняет цвет лица. — Она знает, что это, пожалуй, худшая придуманная ею ложь, но все равно не отступает. — Понятно. — Диагноз поставили еще в детстве. Меня это очень травмировало. — Не сомневаюсь. — Она слышит глубокий и сдержанный смех в его голосе. Она вздыхает и меняет тему на первую попавшуюся. — Можно потрогать? — Что? — Твой… — она указывает на его ногу. — Я... Пожалуй. — Он смотрит на нее, давая понять, насколько странным находит ее вопрос. Она игнорирует его, наклоняется вперед и кончиком пальца нежно касается пустого места, на котором раньше был палец. Он ерзает, когда она нащупывает маленькую неровность; в отличие от легкой шероховатости тонкого красного шрама его кожа гладкая. — Я уже и забыл о твоем фут-фетише [1]. — Он сгибает ногу, растопыривая пальцы, когда она проводит пальцем по кругу. — Нет у меня фут-фетиша. — Ты... — он замолкает, одергивает ногу, и она замирает, нерешительно держа палец возле его стопы, и смотрит на него с усмешкой. — Не надо. — Великий Драко Малфой очень боится щекотки? — Ну... Полагаю, у каждого есть ахиллесова пята. Она фыркает, снова откидываясь на диван, запоминая тот факт, что он боится щекотки ног. Хотя, она вряд ли сможет использовать это против него. Он уже обнаружил, насколько она боится щекотки на шее, когда лишь его легкое дыхание заставило ее извиваться и хихикать, как ненормальную. Внезапно он встает и кивает головой в сторону коридора. — Пойдем сделаешь мне чай. — Сделаю тебе чай? — Она приподнимает бровь. — Вскипяти больше воды, если и сама хочешь. Она возмущена, но все равно встает и направляется к кухне. Заставляет его налить воду и ставит чайник кипятиться, после чего они часами сидят на кухне, пока не наступает рассвет, и они не устают от разговоров: о погоде, нервной пляске Невилла и странностях любовников Лаванды, и оба игнорируют его собственное вовлечение — она с горящим взглядом, а он с пустым выражением лица. Они дискутируют о людях, местах, идеях. Спорят и обсуждают зелья, теории, маггловскую медицину. Разговор плавный и легкий, и она благодарит того, кто бы ее ни услышал, что он проснулся и остался в таком расположении духа. — Профессор в Хогвартсе или исследователь. — Он пробует, как слова ощущаются на языке. — Да. Я хочу заняться волонтерской деятельностью, но... еще хочу найти лекарства, например, от последствий Круциатуса или укуса оборотня. Думаю, если получится найти баланс, я смогу преподавать в течение учебного года, а исследованиями заниматься в свободное время и на летних каникулах. Наверное. Он кивает, ложкой постукивая по столу в неком старом ритме, который ей знаком, но она его никогда не вспомнит. — Ты хочешь все сразу? — Разве я не должна смотреть в будущее? — Смотри в будущее сколько захочешь, но ты потерпишь крах, если кинешься в него с головой. — Но если ты не можешь найти что-то, к чему будешь стремиться, что станет стимулом для преодоления нынешнего препятствия, раз ты не видишь для этого причин? — Для этого полно причин. — Он смотрит на нее так, будто она должна бы это знать, и смеется, словно не может в это поверить. — Мерлин... ты никогда не перестанешь спасать мир, я прав? — О чем ты говоришь? — Выиграть войну, воспитать поколения, освободить домовых эльфов, стать матерью сиротам, придумать лекарства от всех болезней. Мое маленькое кровоточащее гриффиндорское сердечко и ее комплекс героини. Что такое? Думаешь, спасая мир, сможешь спасти и себя? Она смотрит на него, дважды открывая и закрывая рот, хмурится. — Идея зацепила за живое, Драко? Он откидывает голову назад, как будто она ударила его словами в лоб. Впрочем, она не сожалеет, ведь сказала правду, и если он решит бросить ей правду в лицо, она даст сдачи. Драко никогда не должен был сражаться. Может быть, он делал это из-за Пэнси просто потому, что не хотел оставлять ее одну. Возможно, это была его месть. Возможно, он не знал, чем еще себя занять. Но, в основном, он сражался за свое искупление. Он сражался, чтобы вырваться из затягивающей пустоты, которая выкрала его из идиллических фантазий детства. Которая сорвала все маски, и выплюнула неприглядную правду жизни ему в лицо, и закричала: «Вот во что ты превратишься! Вот кто ты есть!». Драко сражался, чтобы спасти себя, даже если умрет в процессе. — Ты понял, Драко. Несмотря на все трудности и лишения, ты столкнул свой камень с горы. [2] — Маловероятно, что он понимает ее слова, но это не имеет значения. — Ты не сын своего отца. Ты заработал каждую частицу своего искупления. Я... ядействительногоржусьтобой. Он смотрит, но она не узнает выражение его лица. Это пугает и заставляет желать расплакаться, обнять его и одновременно осторожно отступить. Она смотрит ему в глаза достаточно долго, чтобы дать понять, что говорит совершенно серьезно, и сглатывает. Она серьезна насчет каждого слова, возможно, ей следовало рассказать ему об этом раньше. Возможно, ему важно услышать это от нее, а может, это ничего не значит, но ему следует знать. Он заслужил право услышать это. — Но я считаю, — продолжает она тихим голосом, грохочущим в тишине кухни, — дело не в этом. Победа в войне означала спасение мира. Все после нее... Я хочу помочь людям, если это в моих силах. Я терпеть не могу тех, кто, обладая ресурсами и способностями помочь другим, не могут помочь себе, и поэтому вообще ничего не делают. Помощь людям делает меня счастливой. И... Ну, может быть, таким образом я спасаю себя. — Она смеется, ее смех наполнен удивлением и горечью, и он ужасен. Личные откровения. Тишина. Она смотрит на стол, прослеживает бороздки на дереве. По краям видны выжженные следы, и она вспоминает, как Лаванда положила туда сигарету, с улыбкой бродя по кухне с испачканными поцелуями губами. Она совсем забыла об этом. Ханна пела детскую песню, а Гермиона пыталась ненароком ощупать свои губы, чтобы понять, такие ли они припухшие, как у Лав. Драко прочищает горло, спустя пятьдесят четыре удара секундной стрелки. — Бывает, для счастья требуется что-то и похуже. — Да. — Но иногда то, что мы хотим, — совсем не то, что нам нужно. — Порой следует рискнуть. — Теперь она не думает о своих карьерных амбициях, она думает о нем. — Тебе нужно убедиться, что риск того стоит. — Он берет пустые кружки, встает и ставит их в раковину. — Думаю, тебе пора спать, Грейнджер. Еще пара секунд, и ты начнешь пускать слюни. — Неправда. — Но она устала, и поэтому следует за ним в коридор. Они неуверенно стоят перед дверью в ее спальню, она протягивает руку, сжимает его пальцы в знак благодарности и уходит к себе. Она надеется, что Драко последует за ней, но он этого не сделает. Она просыпается днем, свернувшись вокруг его тела, ощущая глубокое дыхание на волосах. День: 1566; Час: 11 Гермиона заходит в Нору и видит Гарри и Рона, играющих в шахматы, и эта картина настолько нормальная, что она готова расплакаться. День: 1566; Час: 16 Гермиона откидывается с довольной улыбкой, расстегивает верхнюю пуговицу джинсов, полный желудок урчит. Она впервые так хорошо поела с тех пор, как... даже и не вспомнить. Вероятно, перед Кладбищем, здесь же, за этим столом. Тогда все было иначе. Больше людей, смех и назойливая надежда на то, что война ничего не изменит. Теперь за столом три пустых места, перед двумя из них стоят тарелки. Третья тарелка наверху — Джордж добрался до лестницы, прежде чем вернулся в спальню. Джинни положила голову на плечо Гарри, Молли с Артуром держатся за руки, отрываясь иногда, чтобы передать миску с картофелем или солонку. Молли смотрит на них с Роном своим особенным взглядом, а Чарли жалуется, что слишком много еды делает его неповоротливым. Билл высмеивает Гермиону за расстегнутую пуговицу, а Флер в попытке заткнуть его неловко указывает на появление у Гермионы год назад груди. Джинни так смотрит на Флер, словно пытается заставить ее подавиться напитком. Гермиона думает, что они справятся. Со временем тишина заполнится, и перестанет казаться, что пустые места занимают большую часть места за столом. Если это то, что им осталось, они справятся. В жизни еще достаточно того, за что стоит держаться. День: 1567; Час: 11 Она находит его на заднем крыльце, смотрящим в лес, вращающим между пальцами палочку. Она чуть не смеется, потому что жизнь так забавна и идет по замкнутому кругу. Завтра будет год, как она увидела его на другом заднем крыльце, страдающим из-за вины за проваленную миссию. Несколько дней спустя она подарила ему свою девственность. Это было так давно. Словно прошло несколько столетий, и вот они снова здесь. Ей интересно, думает ли он об этом тоже. Если вообще помнит. Он рассказывал о растениях, она помнит. Растения тянутся и тянутся в поисках света, растут к нему. Она думает, что слова были о них — и на войне, и в жизни. Драко Малфой подобен большому острому камню, вонзившемуся в нежную структуру ее коры. И когда она выросла, он врос в нее, и она обросла вокруг него, и он стал ее частью. Некий посторонний чужеродный объект, который никто не может по-настоящему понять, как туда попал, или почему дерево выросло, подстроившись под его углы, а не вытолкнуло прочь. Она не может устранить его из себя. Это подвластно лишь ему одному, и если он захочет, ему придется разломать и вычистить, расколоть и вырвать себя. Ее не сломит, если он уйдет, если оставит ее во время войны, в которой она впервые смогла рассмотреть его настоящего. Но это оставит в ней дыру, подходящую только ему и никому больше. Он знает ее до мельчайших деталей, во всех отношениях. Он знает ее счастливой, во мраке, при срыве, поглощенной страстью. Он знает ее такой, какой она сама себя не знает — убийцей, отбросившей все человеческое. Он знает ее в моменты крушения мира, и в моменты, когда она борется изо всех сил, лишь бы удержать все его части вместе. Он знает, что она потрошена и заполнена. Он был с ней при ранениях, или когда сам был ранен. Они вместе искали свет, и он тонул в ней, когда не могли его найти. Он знает ее худшие стороны, о которых она никогда и никому не расскажет. Он знает о ее войне, потому что она их общая. Он знал ее, когда единственное, что она знала, — это он. Это был он. Всегда был лишь он, на протяжении большей части войны, в самые трудные для нее времена. Почему-то это был он. — Не навреди себе, Грейнджер. — А? — Она вырывается из ошеломленного состояния, встречая его взгляд и улыбаясь при виде листка, при падении зацепившего его щеку. — Выглядишь так, будто твой огромный мозг сейчас взорвется. Слегка приподнимая уголки губ, он смотрит на ее волосы. Она поднимает руку и нащупывает два застрявших в кудрях листка. Конечно, он не сказал ей об этом, придурок. Она смотрит на красно-зеленый лист и раскрывает ладонь, позволяя ветру подхватить его в полет. — Тебе знакомо это чувство, Малфой? Полагаю, оно появляется довольно часто, когда у тебя лишь горстка мозговых клеток. — Она долго и напряженно смотрит на его волосы, пока он не теряет часть уверенности и проводит по ним пальцами, выискивая листья. Он сердито смотрит на нее, когда не находит ничего, кроме самодовольного взгляда на ее лице. — Разве? Она знает, что эта фраза должна была перевести все стрелки на нее, но она этого не позволяет. — Да, — произносит она очень медленно и ободряюще улыбается ему. Он глумливо усмехается, и ее улыбка становится еще шире. — Куда-то собрался? — В штаб. — Ох. Он выглядит нерешительным, не часто он забывает скрыть неуверенность, поэтому она не отводит взгляд. — Вероятно, вернусь сюда завтра. — О. — Теперь ее очередь выглядеть нерешительной, он слишком пристально смотрит на нее. Она никогда не знает, как поступить, когда он отслеживает каждое ее движение, и она сама не занята тем же. Это заставляет ее нервничать, поэтому она говорит прежде, чем решит, хочет ли вообще сообщать об этом. — Завтра мой день рождения. — Знаю. Она не думала, что он помнит, но скрывает свое удивление, глядя на его ноги. — Я отправлюсь в Нору на ужин с тортом. Приходиеслихочешь. Я буду здесь весь день, кроме вечера. И… знаешь, остается ночь. Вероятно, Молли ожидает, что она останется с ночевкой, но если Драко вернется, она его не упустит. Она знает, что он не покажется в Норе, но хочет его увидеть. Наверное, будет трудно отказать Молли, но Гарри и Джинни придется еще сложнее. Молли окинула их совсем не одобрительным взглядом, когда они ушли с Гермионой после вчерашнего ужина. «Не понимаю, почему все вы не можете остаться здесь вместо того, чтобы возвращаться в убежище. Вам не стоит так много путешествовать, а то...» — и Молли умолкла при виде красных лиц дочери и ее парня. — Хорошо, — Драко кивает ей, и она кивает ему в ответ. День: 1567; Час: 12 Драко уходит в штаб, пробормотав прощание при поцелуе. Она смотрит, как он исчезает при помощи портключа, и не замечает, что Гарри и Джинни выходят из кухни, пока они не произносят: — Все еще странно. — Очень странно. — Это... — Гарри замолкает и кривится, — …очень меня пугает. «У меня травма», — сказал Гарри, когда впервые заметил, как она, склонив голову, пальцами касается шеи Драко. «Мы уже в курсе, Поттер», — ответил Драко, и на этом все закончилось. Больше никаких комментариев, больше никаких странных взглядов, ничего того, чего она ожидала. Гермиона закатывает глаза, но знает, что Гарри заслуживает немного времени, чтобы понять происходящее. В некоторые дни ей тоже трудно это понять. Он отреагировал лучше, чем она смела надеяться. — Это слегка пугает. — Джинни показывает знак мира. Гермиона слегка улыбается самой себе, оглядываясь туда, где минуту назад стоял Драко. — Я знаю. День: 1568; Час: 1 Что-то не так. Что-то очень-очень неправильно, и она открывает глаза из-за раздающегося откуда-то снизу крика. Садится в кровати с мокрыми от пота волосами и смотрит на пламя, пожирающее стены. Она дважды щиплет бедро, чтобы поверить, что это не сон. Она видела сны, которые казались такими же реальными, как происходящее, как и ощущаемая во сне боль. Но этот... жар, треск пламени, боль от щипка. — Гермиона! Она спускает ноги с кровати, хватает палочку и встает. В ее комнате нет камина, в ее комнате нет свеч, и она уверена, что Гарри с Джинни не зажгли что-нибудь для эффектности, а после позволили пламени выйти из-под контроля. Она засовывает ноги в ботинки, в нерешительности дергается то влево, то вправо, выбирая между чемоданом и дверью — и идет к выходу. Медная ручка обжигает ладонь, Гермоина шипит, встряхивая руку, и быстро сносит дверь с петель. — Гермиона! — Здесь! — кричит она в ответ и слышит, как паника охватывает Гарри. С крыши валятся горящие куски, пламя подбирается по полу все ближе к ее ногам. Она бежит к лестнице, шнурки шлепают по голым икрам, и останавливается, когда не находит никаких ступеней. Это всего лишь спуск на этаж ниже; огонь высокий и яростный. Из-за темного облака дыма и сгустка жара она ничего не видит внизу, но потом появляется Гарри, взмывающий сквозь пламя и пепел. — Давай! — кричит Джинни позади него, и Гарри разворачивает метлу, предлагая ей усесться сзади между Джинни и горящими прутьями. Гермиона быстро тушит пламя взмахом палочки, для такого маленького огня не требуется сложное заклинание, и перебрасывает ногу через рукоять. Как только она обнимает Джинни, они с рывком снимаются с места. — Почему мы не аппарируем или… — Они никогда не вернутся в это сгоревшее до основания убежище. — Не можем! Пока не поднимайтесь! Пригнитесь! — кричит Гарри в ответ. Она видит, как он вытягивает руку и наклоняет голову, и они с Джинни следуют его примеру. Гермиона закрывает глаза, когда разбивается окно, стекло разлетается и впивается в кожу. Она задыхается от холодного воздуха, живот сжимается, когда она открывает глаза. Она мельком улавливает проблеск земли, и теперь их окружает лишь небо, они стремительно поднимаются все выше. Джинни тонкими пальцами обхватывает Гермиону за руку, сжимает и не отпускает мертвую хватку. Она больше не чувствует жара спиной, дрожит в старой футболке отца и пижамных шортах из-за морозного ночного воздуха, полета и адреналина. Гарри направляет метлу прямо, и они на высоте птичьего полета облетают по кругу поглощенный огнем каркас убежища. — Я ничего не вижу, — выдыхает Джинни, а затем кашляет. Гермиона ослабляет хватку, но глазами продолжает искать любое движение или фигуру. — Огонь не мог сам по себе так быстро распространиться. — А если мы не могли аппарировать, значит, кто-то наложил барьер. — Гермиона кашляет из-за глубоко засевшего в легких дыма и холодного воздуха, который становится все морознее. — Я полечу ниже, чтобы можно было отыскать... — Гарри замолкает, и Гермиона чувствует почему. — Дерьмо. Они чуть не сваливаются с метлы, когда Гарри меняет положение, чтобы засунуть руку в карман, лишний вес грозит всех перевернуть. — Куда это? — До штаб-квартиры. Ее портключ в штаб-квартиру находится в... чемодане. Гермиона оглядывается на дом, когда тот рушится, и сердце мучительно сжимается. Ее картины, записки, книги, одежда, повязка Феникса, все имущество за последние четыре года. В чемодане осталось письмо от Невилла, фотографии, цветок, который Джастин подарил ей два лета назад, и баночка с «божьими коровками» от Луны, которую Гермиона не могла увидеть или о которой никогда не слышала. — О нет, — шепчет она, едва сдерживаясь, чтобы не схватить метлу и заставить их вернуться. — В чем дело? — Мой чемодан. — Это ее голос? Она протягивает руку, чтобы вытереть лицо, ощущая слезы на щеках. На мгновение наступает тишина, потому что каждый знает, что уже слишком поздно что-то делать. Она чувствует в кармане жар монеты, но это не имеет значения. Убежище только что было атаковано, и теперь их вызывают в штаб. Она же просто лишилась большинства физических напоминаний о друзьях, но сейчас происходит нечто большее. «Это война. Смирись, Грейнджер». Она качает головой, сжимает челюсть. «Так вот каков твой храбрый вид?» — Невилл смеется в ее голове. — «Я не верю. Давай, зарычи. Не смейся! Рычи! Храбрись!» — Р-р-р, — произносит она на выдохе. — Что? О господи. «Соберись», — огрызается она на саму себя. — «Это лишь глупости, это не значит, что ты их забудешь. Глупости, глупости, глупости...» — У кого-нибудь есть портключ? — Ага. Я положу его на ладонь, и вы обе дотронетесь до него пальцем. Хорошо? — Гарри со щелчком открывает коробку и поворачивается к ним, как только может. — Убедитесь, что дотронитесь до него. Гарри протягивает руку назад, метла покачивается, когда они с Джинни тянутся до чего-то похожего на старую крышку от зубной пасты. Чувство, которое тянет в районе пупка, всегда было малоприятным, но она ни за что не хочет вновь пережить его, паря высоко в небе. Метла безумно раскачивается, они цепляются друг за друга, Гермиона бедрами обхватывает смехотворно тонкое древко. Метла ударяется о ветку дерева, и они дважды переворачиваются в воздухе, прежде чем пикируют к земле головой вниз. — Откиньтесь назад, откиньтесь назад! — кричит Гарри, и метла выравнивается всего в двух метрах от земли. — И ты еще удивляешься, почему я ненавижу лет… — ее фраза обрывается громким прерывистым звуком. Она широко раскрытыми глазами смотрит на неохраняемые ворота, левая створка висит криво, а правая полностью сорвана и отброшена на газон. Вдалеке раздаются крики, а в небе над возвышающимся на холме поместьем змея скользит изо рта черепа, запутываясь в облаках.