Красный маятник

Тэхён просит водителя остановить машину на середине пути до цирка. Хосок с недоумением смотрит, как парень открывает дверцу и выходит из авто прямо на тротуар в центре города. — Извините, подождите нас немного, — говорит факир водителю и выходит следом за Тэхёном, догоняя уже на приличное расстояние отошедшего парня. — Тэхён-а! Куда ты идёшь? — По своим делам, — едва слышно отвечает Ким, даже не оборачиваясь. — Езжай домой, завези вещи, я скоро вернусь. Хосок, конечно, людям привык верить, но убитый настрой Ви в машине, а также оставленные на сидении телефон и бумажник со всеми документами и деньгами говорят только о том, что нихера Тэхён возвращаться не планировал. Чон плюёт на собственную позицию сохранения дистанции и уверенно в несколько шагов догоняет парня, хватая за плечо, резко оборачивая к себе и заключая в объятия. — Тэхён-а, малыш, — обращается к Ви Хосок, чувствуя, как тело в его руках мелко подрагивает. — Прекрати это, куда ты идёшь? Что случилось? Объясни мне, расскажи всё. Я всё пойму, Тэхён-а,… …ты не один. Тэхён выдыхает шумно и крепко цепляется худыми пальцами за пальто Хосока, ощутимо оттягивая его вниз. Это жест с просьбой оставить его, жест из последних сил. Хосок едва отстранился и посмотрел на лицо Тэ, убирая ладонью растрепавшиеся пепельные пряди. Нос Кима покраснел немного от холода, глаза — от сдерживаемых слёз. И без того пухлые губы были припухшими, искусанными и дрожали. Тэхён был на грани. Прямо сейчас. И Хосок эту острую грань ощущал так же явно, как ощущал бы нож, приставленный к горлу. — Я всё испортил, — дрожащим шёпотом сказал Тэ, выпуская изо рта клубы белого пара. — Снова всё испортил. Хосок округлил глаза. — Ты так расстроился из-за этого интервью? Боже мой, — иллюзионист выдохнул, прижимая Тэхёна ещё ближе к себе. Парень, может и пытался сопротивляться, но Хосоку было всё равно, он не чувствовал этого. — Боже мой, Тэхённи, детка, всё в порядке, пошло оно к чёрту, пошло это всё к чёрту, это всё не стоит твоего настроения. Мне плевать на эту статью, пусть хоть не публикуют её. — Ты не понимаешь! — Тэхён вскрикнул почти болезненно. — Хосок, оставь меня, я должен идти. -Куда? — Хоуп ощутимо встряхнул парня за плечи, заставляя того спрятать лицо в ладонях. — Куда ты пойдёшь? Где тебя потом искать? В морге? В больнице? В подворотне?! Ким Тэхён! — Я не хочу возвращаться в цирк прямо сейчас, я не могу, — шептал Тэ прямо сквозь ладони. — Хорошо. Хорошо, Тэхён. — Хосок достал телефон и позвонил водителю такси, попросив его отвезти по адресу сумки и кинул следом Намджуну короткое смс с просьбой встретить такси и не искать сегодня их с Тэхёном. — Хорошо, — повторил ещё раз Чон под не понимающим ничего взглядом клоуна. — Давай не будем возвращаться сегодня. . . . Хосок и Тэхён не пришли на вечернюю тренировку. Джин немного забеспокоился, но Намджун один на один сказал ему не нервничать и довериться Хосоку. Тэхён был с ним, и это главное. Намджун тоже не понимал ничего, ведь факир не написал ни слова объяснения. Сокджин учил своих обезьянок прыгать на постаменты по команде, это даже удавалось, но Чимин заметил, что команды дрессировщика были немного нервными. Обезьянки не понимали, почему расстроен их хозяин, не понимали, что они делают не так и в чём они провинились, поэтому верещали и кричали больше обычного. Пак попросил Намджуна не принимать участия в тренировке, пока рана на руке совсем свежая, но Намджун всё-таки пришёл, чтобы помочь Юнги. Мин спустил качели к самому манежу, меняя на них перекладины. От Намджуна помощи было мало, дрессировщик больше мешался, но Юнги друга не прогонял, понимая прекрасно, как важно мужчине принимать посильное участие в жизни цирка. — Это не те ли палки, что ты стругал так упоённо в голубятне? — спросил Сокджин, обратив внимание на новенькие, отшлифованные до блеска перекладины. Юнги кивнул еле заметно. Вообще-то, в голубятне он уединялся не для того, чтобы делать вручную новую амуницию для Чимина. Метателю ножей просто нужно было обдумать последнее происходящее в его жизни, а накопилось достаточно. Просто так вышло, что с занятыми руками думалось лучше. Чонгук уединился на другой стороне манежа, раскручивая в руках и воздухе тяжёлые металлические конструкции куда интенсивнее обычного. Тренировался фаерщик без огня, но уставал не меньше, всё-таки получить по пальцам металлическим прутом совсем не хотелось. Да и к тому же, силу рассчитывать было всё-же немного проще. После разговора с Сокджином сегодня днём, Чонгук тоже был погружён в мысли. Сокджин просто вломился в его комнату, ни слова не сказав про запах керосина, что помещение плотно пропитал. Обычно любой визит старшего сопровождался именно этими словами. Сегодня же — нет, и Чонгуку уже тогда стало как-то беспокойно. Оказалось — не зря. Сначала Джин налетел на младшего с объятиями, потом крепко поцеловал, окончательно шокируя фаерщика таким наплывом эмоций со стороны своей «манерной принцессы». Затем усадил на кровать, сел рядом и разревелся, даже не пытаясь хоть как-то сдержаться. Чонгук всегда знал, что Джин не такой крепкий, каким хочет казаться, но слёз увидеть всё-же не ожидал. Немного утешив Сокджина, Чон заставил всё рассказать. От и до. И теперь мысли о том, что можно сделать, чтобы Котёнок никуда не уехала, Чону покоя просто не давали. Ну не бывает в жизни так, чтобы всё было настолько несправедливо. Должен быть выход, просто обязан быть. И Чонгук найдёт его. Он не потерпит больше слёз бессилия Сокджина. Это слишком болезненное зрелище. Чонгук не понимал всей важности сложившейся ситуации, он не понимал, что такое — быть наследником богатой семьи. Представлял абстрактно, но не понимал. Сам Чонгук родился в обычной семье, совершенно ничем не примечательной. Родители работали и работают на самой обычной работе, мальчик родился здоровый и крепкий, способный, но в науку углубляться не захотел, предпочитал опасные развлечения, что доводило мать до глубокого шока и постоянного волнения. Когда Чонгук связался с компанией уличных фаерщиков, будучи ещё совсем сопливым подростком, родители забили тревогу и даже пытались контролировать своё буйное чадо. Но Чон Чонгук не Чон Чонгук, если не сделает по-своему. С долгими уговорами и серьёзными ссорами, парень всё-таки смог доказать родителям, что фаерщик — точно такая же профессия, которая может приносить деньги. Не большие, но к большим деньгам мальчишка и не привык. Отец строго посмотрел на Чонгука тогда и сказал, что это всё — лишь временное увлечение и парню стоит озаботиться поиском нормальной работы. Юный Чон же вспылил тогда, и поклялся отцу, что однажды настанет время, когда он своими руками поднимет на ноги целый цирк. Он станет знаменитым, его будут любить и узнавать. Родители махнули рукой и дали парню перебеситься своей горящей мечтой, обжечься на ней, потерпеть провал и взяться за ум. Но Чонгук без труда нашёл работу в цирке и до этой самой минуты включительно прикладывает все усилия, чтобы своё обещание отцу не предать. И он точно не позволит обстоятельствам извне разрушить мечту, что до сих пор пылает неконтролируемым пожаром в юном сердце. Этот цирк стал не просто работой. Не просто принципиальным местом временного обитания. Этот цирк стал домом. Люди, что жили здесь, вся труппа, каждый до единого стал для Чонгука так же важен, как его родители. Именно здесь он впервые встретил человека, который вызывает у Чона учащенное сердцебиение, желание быть рядом и защищать, не смотря ни на что, не смотря даже на то, что между ними разница в возрасте пятнадцать грёбаных лет, Чонгук Джина не воспринимает старшим. Сколько бы ни пытался — никак не может. Сокджин слишком дурашливый, слишком весёлый, слишком смешной и слишком красивый. Чонгук высоко подкинул металлический куб и ловко поймал его, присаживаясь и вращая фигуру вокруг себя. Нет, не в этой жизни фаерщик позволит этой цирковой семье распасться. У парня появилась сумасшедшая идея. Просто сумасшедшая. Но пока Чонгук не понял всей её абсурдности, нужно рассказать об этом Джину. Пока что эта затея кажется просто гениальным выходом. . . . Ты прибежала на манеж с опозданием. Всё ждала, когда лицо будет выглядеть не таким зарёванным и покрасневшим. Тебе казалось, что увидеть сейчас всю труппу в сборе будет бесконечно болезненным. Внутри всё стянуло, ты правда сейчас хотела просто исчезнуть. Как только в голову закрадывалась мысль, что ярче всего ты запомнишь именно эти последние дни здесь, ты почему-то начинала понимать, что не хочешь этих последних дней. Смотреть на этих людей, зная, что очень скоро это всё закончится — вот что больно по-настоящему. Не факт отъезда, нет. А вот это тупое ожидание. Однако, едва ты показалась на манеже из-за кулисной шторки, твоя челюсть едва не отвалилась от вида всего происходящего: по всему залу бегали и орали мартышки Сокджина, Намджун что-то этому самому Сокджину кричал, размахивая забинтованной рукой, Чимин тщетно пытался поймать хоть одну сбежавшую зверушку. Мимо тебя внезапно пронёсся на всём ходу Чонгук, кричащий что-то из разряда: " Мы можем это обсудить хён! «. Следом за фаерщиком нёсся раскрасневшийся Джин, размахивая и всё пытаясь задеть Чонгука своей дрессировочной плетью. Где-то ты это уже видела. Джин тоже кричал что-то в ответ Чону, но ты не могла разобрать. Это было что-то среднее между: " Прибью нахрен!», " Скормлю медведю!» и " Я тебе устрою свадьбу!» Единственным адекватным человеком во всём балагане, как всегда, казался Юнги. Мужчина сидел посреди манежа и с нечитаемым взглядом полировал новенькую перекладину качели. Хосока видно вообще не было, что странно. Будь Чон здесь, было бы гораздо шумнее, и что вообще за гулянка без вашего пробивного факира? Отсутствие Ви тебя не смущало: парень вообще редко появлялся на манеже без особого повода, предпочитая репетировать в своей комнате. — Ох! — заметил твоё присутствие Сокджин, тут же останавливаясь и выдыхая. — Котёнок, а ты что так опоздала? Ты проследила взглядом за упавшим на колени без сил Чонгуком, затем взглянула на старшего. — А что у вас тут происходит? — задала ты вполне логичный вопрос. — Да у нас тут фаерщик потихоньку сходит с ума, внимания не обращай, — фыркнул Джин и ещё раз пригрозил Чону кулаком. . . . — Джин хён, можно тебя на секундочку? — воодушевленно позвал Чонгук и Сокджин кивнул Намджуну, попросив присмотреть за приматами. — Что такое? — Сокджин удивился, когда Чонгук, расплывшись в довольной улыбке, отвёл старшего подальше к краю манежа. — Хён, я всё придумал. Я знаю, как не отдавать Котёнка в семью Ким. Джин изогнул бровь, но промолчал, решив выслушать идею фаерщика. — Я женюсь на ней! — с выражением абсолютной уверенности и гениальности на ебале выдал Чон, ввергая Сокджина в кратковременную прострацию. — Что ты сказал? — ровно переспросил дрессировщик, интуитивно потянувшись к плети. — Ну, женюсь. Формально, конечно. Фиктивный брак. Если мы распишемся, фактически, она уже не будет принадлежать семье Ким и её не смогут забрать! — Чонгук настолько был уверен в гениальности своей идеи, что Сокджин даже все матерные слова растерял, хоть к Шуге за помощью обращайся. Но кому-кому, а Юнги этого лучше вообще не слышать. — Ах ты мелкий, маленький, — зло начал шипеть Сокджин, хватая с пояса плеть. Чонгук ощутимо напрягся и стёр с лица улыбку. — Сокджин хён, я же сказал «формально», она мне даже не нравится. — Да я из тебя сейчас все внутренности вытрясу, — уже громче выпалил старший, привлекая внимание труппы. — Хён, да ты успокойся, а? — так же громко сказал Чонгук и зашипел, получая звонкий шлепок плетью по бедру и начиная от Джина пятиться. — Если ты об этом, то мне нравятся Кимы постарше. — бездумно ляпнул, не понимая, что только что вырыл себе могилу. — Беги, сучёныш, убью к чёртовой матери! Женится он! Я тебе женюсь, негодник! — развопился Джин и началось то, что началось. Намджун, растерявшись, потерял контроль над животными, Чимин отвлёкся от новых перекладин и начал бегать за мартышками, Джин за Чонгуком, Юнги, морально, за сохранением здравого рассудка. Чонгук так и не понял, что он сказал не так, но сейчас видеть Котёнка был так рад, как рад никогда не был. . . . Хосок открыл дверь в снятый номер недорогого, но приличного отеля. Тэхён прошёл следом и сразу же стянул с шеи шарф. В комнате — тихо и темно. Огни ночного города пробиваются сквозь тонкие занавески на большом окне. Хосок не спешил включать свет, снял обувь и пальто и сразу же с разбега упав спиной на большую мягкую кровать. Тэхён, всё ещё одетый, стоял посреди номера и смотрел в окно отсутствующим взглядом. Волна истерики прошла, когда Хосок, там, на улице, едва не переломал Тэхёну все рёбра, держа его в объятиях и уговаривая прекратить плакать. Положения это не спасло. Дел, что натворил Тэхён, это тоже никак не изменило, но парень хотя бы жив. Вообще-то, выходя из машины, Тэхён правда был настроен покончить со всем этим. Что это за жизнь? Существование между двумя контрастными мирами, когда не являешься «своим» ни там, ни тут. Вот что это. Сегодня Тэхён ехал в Pacific, зная, что он уничтожит всё своими руками. Он был готов к этому, ну, во всяком случае, так казалось. Потом Тэхёну показалось, что он уверен в своих чувствах и словах, что он зол и способен принять вызов, что ему бросили. И даже принимал его вполне стойко, пока не вмешался Хосок, напомнив тем самым Тэхёну, что пострадает не только он. Сейчас же Ким стоял, будто бы, не в комнате отеля, в который его по первой прихоти привёл Хоуп, а посреди руин. Руины мечты, руины последних надежд на счастливое будущее, что Тэхён сотворил своими руками. Хосок этого всего просто не понимает пока. Он так добр к Тэхёну только до тех пор, пока Тэхён всё ему не рассказал, как обещал: по порядку, без вранья. Возможно, давно пора было это сделать. Может, не дошло бы до того, до чего дошло. Может, пострадал бы только лишь сам Тэхён. Но теперь было уже поздно. И эта минута в тишине снятого номера отеля, когда Хосок валяется на кровати и мерно дышит, а Тэхён морально убивает сам себя — всего лишь затишье перед бурей. Почему Ви такой придурок? Он рассмотрел искренность Хосока только тогда, когда стало слишком поздно. Понял, что этот человек не врёт, что Тэхён ему правда важен со всеми своими мутагенными тараканами в бошке, что Хосок способен кинуься на защиту Тэхёна во что бы то ни стало. Но всё, блять, слишком поздно. Доверять Хосоку захотелось слишком поздно. Чуть позже, когда Тэ принял душ и переоделся в белый мягкий халат, а Хосок заказал в номер бутылку вина и немного еды, расставив всё прямо на полу у кровати, Киму стало совсем невыносимо. Это всё слишком напоминало свидание, но думать об этом сейчас не хотелось. Хосок сидел на полу и молча ждал, пока Ви настроится на разговор. Минуты тянулись, сменялись одна за другой, а парни всё молчали. — Тэхён-а, — тихо начал Хосок. — Давай познакомимся? — вдруг спросил Ви, переводя на факира взгляд. — Мы ведь так и не. ну, в общем. Хосок улыбнулся ярко, заставляя Тэхёна вздрогнуть: — Хорошо, Тэхённи. Меня зовут Чон Хосок, я работаю фокусником в том же цирке, что и ты. — Меня зовут Ким Тэхён, я наследник семьи Ким, владеющей издательством журнала Pacific, — проговорил Тэ, не разрывая зрительный контакт и без удивления замечая, как улыбка пропадает с лица факира. — Но работаю клоуном в том же цирке, что и ты. Разговор предстоял довольно нервный. Это Хосок понял уже после первого откровения Тэхёна. И чувствовалось отчётливо, что это далеко не все подводные камни, что хранят бездонные океаны синих глаз. — Выпьем немного? — спросил младший и Хосок кивнул, открывая вино и разливая по бокалам. — Ну, с чего бы начать, Чон Хосок? С того, что я позор своей семьи, или с того, что я сломал будущее нашему цирку?.. — Не понимаю, — только и смог сказать Хосок. — То есть, эта статья в журнале твоих рук дело? Тэхён отрицательно мотнул головой и начал свой долгий рассказ. Вскоре Хосок узнал о приёмной матери Ви, о её отношении к увлечению пасынка и о причинах этого увлечения. Хосок слушал, не смея встревать, но иногда всё же позволял себе секундные жесты типа кивков головой или даже мог дотронуться до руки Тэхёна. Тот, что странно, даже не пытался отталкивать. — Моя мать только и ждёт, когда я стану посмешищем, позором семьи, и вот, — Тэхён прикусил нижнюю губу. — Она сделала свой ход. Пригласила меня в качестве предмета обсуждения в мой же журнал. Да ещё и тебя приплела, и весь наш цирк. Я был настолько обескуражен, когда Намджун хён озвучил это приглашение, я был настолько зол, что принял вызов. Хосок хён, я правда наивно полагал, что смогу показать на камеру, что смогу в интервью рассказать всю правду о том, кем я являюсь. Что не побоюсь без стеснения сказать, что работаю клоуном, что. -.Что можешь даже влюбиться в безродного парня, — закончил мысль Хосок и Тэхён перевёл взгляд на факира, замечая его обескураженность и осознание ситуации. — И тебе никто не имеет права указывать. Ты хочешь сказать, что просто использовал весь наш цирк и в частности меня, как инструмент борьбы против своей мачехи? Хосок спросил это тихо, но в голосе слышалось отчаяние. И Тэхён это отчаяние понимал, перенимал на себя. — Нет, всё не так, хён, — бессильно попытался оправдаться клоун. — Не совсем так. Я знал, что подставляю тебя под удар сегодня, но я правда думал, что выдержу этот удар за нас двоих. Что смогу через эту статью всему миру доказать, что не стыжусь своего выбора, что моя мать не сможет опозорить меня. Она ведь только этого и добивалась, а теперь, — Ви замолчал, чувствуя, как внутри него снова зарождается паника. — Теперь, когда мы просто сбежали с интервью, и там, когда я понял наконец, что пришёл сам и притащил тебя в пасть голодного хищника, Хосок хён, теперь эта статья будет разгромом. Не только для меня, для нас всех. На себя мне уже давно плевать, я ничтожество. Я никого не могу защитить, я ни какому месту не принадлежу. Я просто несу разрушение всему, к чему притрагиваюсь. Репутация моей семьи, наш цирк, твоё доверие и твои чувства. Я любил всё это, но разрушил. Я так боялся предать твои чувства, Хосок хён. Я до последнего тебя отталкивал, всё надеялся, что ты одумаешься, что тебя не заденет осколками. Тэхён вздрогнул, когда Хосок поднялся с места, чтобы выключить свет в номере. Помещение снова погрузилось в темноту, освещаемую лишь светодиодным панно ночного города за окном. Тэхён больше не мог выдавить из себя ни слова. Ни извинения, ни сожаления. Внутри него бурлила пучина из отчаяния и чувства вины, сожаления, и чувства потери. Парень знал, что когда статья выйдет, то цирку придёт конец. Репутации Чон Хосока придёт конец, такому яркому и талантливому, чистому, не виноватому ни в чём Хосоку. Ви прикрыл лицо ладонями и подтянул колени к груди. Хосока не было слышно, и видеть его сейчас почему-то было страшно. Руки Тэхёна насильно убрали от его лица и Ким почувствовал тёплое дыхание на своей коже, знакомый до мурашек запах одеколона с древесными нотками, а затем — тёплые губы на своих. Уже не настойчиво, не так сбивчиво и настырно, как в первый раз, тогда, за манежем. Хосок целовал осторожно, будто спрашивая разрешения. Тэхёну захотелось плакать и всхлипы подавить не удалось. Почему? За что Чон Хосок такой? Почему он такой? Хосок отстранился, позволяя Тэхёну выплеснуть эмоции через слёзы. Присев напротив, поднёс к губам его руки, прижимаясь терпеливым поцелуем к тонким длинным пальцам. — Я даже не представлял, с чем ты жил всё это время, — сказал, почти не отстраняясь. — Если ты правда так боишься за свою репутацию, это твоё право, Тэхён-а. Тэхён попытался прекратить подступившую истерику, чтобы сказать Хоупу, что он не за себя боится, но Хосок продолжил, не успел юноша и слова вставить: — Если ты думаешь о цирке, то не переживай: каких слухов о нас только не ходило, ты и представить себе не можешь, — Хоуп прижал ладони Тэхёна к своей груди и внимательно посмотрел ему в раскрасневшиеся влажные глаза. — Но если ты боишься, что причинил вред мне, или думаешь, что я стесняюсь своих чувств, то я прямо сейчас поеду в Pacific и заявлю всему миру о том, что люблю тебя так, как никого никогда не любил. Тэхён содрогнулся всем телом и зашёлся в приступе немых рыданий, мысленно убивая себя за слабость, за тупость и за упрямство. Хоуп подхватил Ви за плечи и прижал к себе, взбираясь поближе и седлая его колени: — Пусть пишут что хотят, Тэхённи, посмотрим, на что у них хватит фантазии. Что бы они там не придумали о нас, давай сделаем так, что это и близко не будет описанием того, что между нами на самом деле происходит. . . . Девушка цепляется сгибом колен за подвешенный обруч и садится на опорный шпагат. Качели раскачиваются и начинают вращаться вокруг собственной оси. Начинающая гимнастка теряет равновесие и с визгом цепляется за обруч руками. Внизу на манеже раздаётся наигранно-тяжёлый вздох. — Нет, ну вы посмотрите на это бревно, — Чимин складывает руки на груди и сдерживает смешки, когда качели опускают Котёнка на манеж. — Чимин оппа, ну прекрати меня так называть, это только первая тренировка, — ты спускаешься на твёрдую поверхность. — Запомни, малышка, — Чимин обнимает тебя невесомо. — Воздух — слишком своенравная стихия, почти как огонь, воздух никогда не обещает покой твоему оборудованию и тебе, в любой момент может произойти всё, что угодно. Ты должна быть абсолютно уверена в своём мастерстве и не делать лишних движений. Вообще ни одного. Ты слушала и кивала, прекрасно понимая, о чём говорит Пак. Гимнаст погладил твои волосы. — Ладно, на сегодня достаточно. Ты можешь остаться и заняться своими делами, мне тоже нужно тренироваться, — Чимин улыбнулся тебе и пошёл в сторону лестниц к палубам, чтобы снять свои трапеции. Утренние тренировки ты любила больше вечерних. После утренних тренировок у тебя ещё был целый день, чтобы обдумывать, фантазировать, тренироваться. На данный момент тебя успокаивало то, что у тебя остался ещё целый день, чтобы побыть с каждым участником труппы хоть немного, Тебе казалось странным немного и смущало, что после выступления Юнги от тебя отдалился. Хоть ты и ожидала чего-то подобного. Мин не пришёл на твою тренировку, не завёл разговор, когда вы вдвоём остались мыть посуду после завтрака. Обидно, если вы расстанетесь, не попрощавшись. Ты, постучавшись, зашла в кабинет Намджуна. Мужчина сидел, вчитываясь в какую-то бумагу. — Намджун оппа, можно? — Да, проходи, Котёнок, — непривычно мягко начал Ким и отложил лист, потирая пальцами переносицу. — Оппа, я хотела поблагодарить тебя, — начала ты. — Давай не будем, окей? — Намджун посмотрел на тебя, усмехнувшись грустно. — Я знаю обо всём, Котёнок, Джин рассказал вчера вечером. — мужчина вздохнул. — Чтобы ты знала, я протестую всем своим разумом. Всем телом мог бы тоже, но не поможет это. Давай ты не будешь давить на больное, я не могу поверить в происходящее. — Завтра я подпишу бумагу на согласие о смене опекунства, — ты присела на стул у рабочего стола лидера. — Но я хочу, чтобы ты знал, что она ничего для меня не значит. Единственный мой опекун это ты, Намджун оппа. У меня самый лучший приёмный отец. Единственный и неповторимый, — ты старалась говорить уверенно и весело, но слёзы продолжали подступать. Намджун смотрел в одну точку на столешнице. — И я не знаю другого дома, кроме нашего цирка. Мне очень повезло, я настоящий счастливчик, что встретила вас всех. И я правда надеюсь, что мы ещё встретимся. — Иди сюда, — подозвал тебя дрессировщик и ты подошла, вставая перед креслом на колени и падая в объятия Намджуна. — Я люблю тебя, Котёнок. Я не скажу тебе этого завтра, когда ты будешь уезжать, даже не надейся. Но я говорю сейчас, запомни это крепко. Ты всегда будешь желанной гостьей в нашем цирке, ты всегда сможешь вернуться сюда, как домой, если пожелаешь. Здесь твой дом, твоя семья. И что бы ни случилось в будущем, я всегда приму тебя. — Я не уезжаю, оппа, — проговорила ты, всхлипывая. — Я просто еду на долгую экскурсию. Я обещаю, я вернусь, как только у меня появится самая первая возможность. Намджун кивнул, ероша твои волосы. Он прекрасно понимал, что так не будет. Семья Ким не отпустит свою наследницу, даже когда та станет совершеннолетней. К тому моменту Котёнок уже будет связана обязательствами, и, возможно, даже полюбит вкус новой жизни в достатке и занятости. — Обед скоро, беги, помоги Джину собрать на стол. И обними его покрепче, ему сейчас тяжелее всех, — сказал Ким, глядя тебе в глаза и приглаживая волосы. — Ты стала такой взрослой, я так и не могу узнать в тебе ту малышку, что вёл за руку из дома сирот. — А я всё так же вижу в тебе доброго волшебника, что подарил мне сказку, — ты улыбнулась и прижалась щекой к ладони опекуна. — Да, ты прав, я пойду к оппе. Наша труппа стала такой большой, он совсем не справляется! Намджун засмеялся, кивая. — Стареет, — сказал беззлобно. Ты встала с колен и покинула кабинет, направляясь в столовую. Намджун же так и остался сидеть и разглядывать свидетельство об опекунстве, думая о том, что уже завтра такая большая труппа невосполнимо опустеет. . . . Тэхён проснулся от ощущения, что просто не может больше спать. Он не помнит, как он засыпал, вымотанный собственными эмоциями, но спал он словно младенец, без единой плохой мысли. Парень открыл глаза, когда не яркое осеннее солнце пробиралось в номер сквозь тонкие голубые занавески. Этот номер первого попавшегося отеля стал временным убежищем, временным пристанищем спокойствия прежде, чем Ким снова вернётся в холодную пустошь собственных мыслей. Последние минуты затишья. Буря начинается. Тэхён чувствует её приближение, уже чувствует, как содрогается земля. Скоро опору Кима выбьют из-под ног, а буря поглотит его слабое тело, изничтожая. Совсем скоро Ким Тэхён станет никем. Но пока что Ви очень спокойно. Спокойно, тепло и в кои то веки не одиноко. Он лежит головой на плече мерно посапывающего Хосока, факир обнимает его почти невесомо и это, пожалуй, самое лучшее, что Тэхён чувствовал в своей жизни. Эта ночь вообще была странной. От начала и до нынешнего момента. Тэхён чувствовал, как Хосок покрывал поцелуями его руки, утешал, заставлял поверить в то, что не произошло ничего страшного. Но Тэхён всё равно поддавался истерике. Это было не сиюминутное желание, это были те эмоции, та обида, то чувство несправедливости, которое юноша чувствовал половину сознательной жизни. Он выплеснул все. Ничего не осталось. Голова побаливала немного и Тэ так и уснул в руках Хоупа, будучи эмоционально вымотанным. Потом помнит, как тихо ворча что-то, Хосок перекладывал его в постель: Тэхён проснулся на несколько секунд, но уснул снова. Затем Тэ просто чувствовал тепло и комфорт. Впервые за такое долгое время юноша чувствовал себя важным кому-то, любимым кем-то, в конце концов. Тэхён просыпался несколько раз ночью, когда Хосок переворачивался или прижимался ближе к нему — это непривычно очень. Тэхён привык быть один. Хосок же, так-же мимолётно просыпаясь и видя перед собой приоткрытые глаза Кима, шептал что-то нежное едва слышно и целовал мягко, не прицеливаясь особо: в щёку, в уголок губ, в макушку, успокаивая, заставляя снова отдаться сну. Эта ночь была утопией. Тэхён постоянно чувствовал биение своего сердца, постоянно чувствовал тепло чужого тела рядом. Сейчас же Ким, перевернувшись на спину, собирал остатки своих сил воедино: самое тяжёлое было лишь впереди. Пора возвращаться в цирк. Их, наверняка, уже потеряли. Но Хосок спал сном младенца до сих пор и Тэхён, поддаваясь своей прихоти, просто продолжал лежать на постели и прислушиваться к удивительной тишине внутри себя. Пока это возможно. . . . — Вот, Сонми, знакомься, — Сокджин, снимая на ходу свою шляпу, подвёл к сестре восемнадцатилетнего юношу. — Это наш канатоходец, его зовут Шуга. — Джин хихикнул, обращаясь следом уже к парнишке. — Твой номер впечатлил мою избирательную сестру, можешь гордиться, это совсем непросто. Красивая женщина с длинной копной роскошных чёрных волос смотрела на канатоходца с яркой улыбкой, что так похожа была на улыбку Сокджина. Юноша обомлел перед её красотой и выдавить из себя хоть слово возможности не представлялось. Юнги видел красивых девушек, у него в предыдущем бродячем цирке даже была подружка: гибкая, как змейка, миниатюрная гимнастка с улыбающимися глазами. Она вызывала у парня эмоции, даже лёгкую влюбленность, но это и близко не стояло с тем онемением, что ощущал Мин, глядя на эту женщину. — Здравствуй, — начала она, протягивая руку. — Меня зовут Ким Сонми. Я старшая сестра вашего залётного дрессировщика, — с усмешкой проговорила и Шуга невесомо коснулся тонких пальцев в белой перчатке. — Я Мин Юнги, — внезапно выдал парень своё настоящее имя, хотя ненавидел его всей душой. — Айщ! Ну подумаешь, мартышки у меня разбежались! Я их переловил! — завопил Сокджин. — Сами вы «залётные»! — Твои мартышки украли мой попкорн, — совершенно серьёзным тоном заявила Сонми, не переставая улыбаться. Сокджин уже хотел было выпалить что-то, но Юнги снова ляпнул, даже не успев подумать: -Я, — затормозил, когда Сонми перевела на него взгляд. — Я куплю вам попкорн, мем. Женщина вскинула брови и заливисто засмеялась. — Боже мой, ты такой очаровательный, — искренне сказала она, продолжая держать руку Юнги. — И такой галантный, в отличии от моего сварливого братца. Сокджин, не в силах больше терпеть это шутливое издевательство, манерно показательно фыркнул и удалился, оставляя сестру пообщаться с Шугой. Сонми часто приходила на представления своего младшего брата, поддерживала Сокджина как могла и любила его до беспамятства. И ей отрадно было видеть, что труппа набирает новых артистов, которые, к тому же, по-настоящему умеют удивлять. И если юный факир по имени Хосок ещё не имел достаточно ловкости, впечатляя, разве что, маленьких детей, то акробатический номер канатоходца заставил женщину покрыться мурашками с ног до головы. Юнги и в жизни оказался обаятельным и трогательным до невозможного. Отныне, стоило Сонми появиться в здании цирка по поводу или без него, Юнги был первым, кто с щенячьей преданностью выбегал встретить её. Мин ни на шаг не отходил от женщины, пытался развлекать её разговорами, дарил мелкие безделушки, очень часто самодельные. Пылкие чувства юного циркача не заметить было невозможно. И игнорировать их выходило с большим трудом. — Ах, мне так жаль эти часы, — говорила Сонми, сидя с Юнги в голубятне и поглаживая белоснежную ласковую птичку. — Их подарила мне моя бабушка, они старше её, — девушка засмеялась. Юнги слушал, как завороженный, рассматривая, впитывая все черты её лица. — Боюсь, найти в наше время нужную деталь будет невозможно. — Я сделаю, — без тени сомнения сказал Мин и женщина перевела на него восхищённый взгляд: — Правда? Ох боже мой, Юнги-я, я буду тебе бесконечно благодарна! Есть ли что-то, чего ты не можешь? — Есть, к сожалению, — усмехнулся Юнги и улыбнулся ослепительно, зная, что Сонми поняла всё верно. — Просто скажи, какую деталь нужно сделать для твоих часов, хорошо, нуна? Я сделаю, я обещаю. Сонми не могла ответить Юнги взаимностью. Она была старше на восемь с лишним лет, и к тому же, уже имела любимого человека, который, хоть и был далеко, не давал забыть о себе ни на один день. Юнги знал, что не имеет шансов. Даже мысль о том, чтобы раскрыть женщине свои чувства, была абсурдной и вызывала лишь смех. Годы будут идти, мучительно медленно. Юнги будет взрослеть, но конечно же, так и не догонит своим статусом Сонми. Даже не приблизится. Ничего не изменится, но и чувства его не изменятся тоже. Просто однажды женщина не придёт на представление, однажды настанет момент, когда она прекратит просто приходить в гости в цирк. Ещё спустя время Юнги за обедом узнает от Сокджина счастливую новость о рождении племянницы. Девочке дали иностранное имя, но оставили фамилию Ким. Юнги тогда поздравит Сокджина, скажет, что безумно счастлив за Сонми, но в душе будет снова сломан, конечно же. Сокджин не идиот. Он прекрасно видит, как любое упоминание сестры потихоньку высасывает блеск и огонёк из взгляда Шуги. Но так было нужно, это ведь было неизбежно, разве нет? Юнги сильный, он справится. Ещё спустя несколько месяцев пришло страшное известие: Ким Сонми была найдена мёртвой в собственном доме прямо у колыбели дочери. Огнестрельное ранение, принесшее летальный исход. Больше никаких подробностей, семья Ким, во избежание скандала, замяла дело в СМИ, решив разобраться во всём с помощью частного детектива семьи. Девочку же забрали в приют, так как «безродный выродок» мог безнадёжно испортить репутацию высокопоставленного дома. Об этом, правда, Сокджин не знал. А стоило узнать, мужчина стал экстренно собирать все бумаги, чтобы оформить опекунство над племянницей. Юнги же от новости так и не оправился. Смерть Сонми убила всякое желание жить. Пусть она никогда не принадлежала ему, пусть несколько смазанных поцелуев в порыве эмоций после очередного блестящего выступления на манеже не были гарантией их отношений, Юнги хотя бы мог видеть её, мог касаться, ...она хотя бы была жива. Парень стал терять концентрацию на канате, делал всё на автопилоте. Груз тяжёлой потери тянул к земле сильнее гравитации и в тот роковой вечер, кто знает, что произошло на самом деле? Была ли мать юнги на выступлении? Была ли? Кричала ли она его имя из зала, или Юнги это всего лишь показалось? Была ли это игра воображения, предсмертная агония воспалённого болью мозга, что отчаянно пытался образумить давно не бьющееся сердце? Для всех — Юнги оступился, услышав голос матери. На самом деле — услышал голос матери в своей голове, пылко и звонко умоляющий его не делать того, что задумал. Юнги шагнул мимо каната намеренно. Туго натянутая дорожка каната привела его в этот цирк, она привела его к Ким Сонми. Пусть она же и окончит его мучения. Пусть приведёт к ней ещё раз. . . . — Поздоровайся, малышка, — сюсюкал Сокджин с маленькой девочкой, что несмело шагнула в больничную палату, удерживая в руке огромный апельсин. — Здравствуй, Юнги оппа! — лепетала малышка, не поднимая смущённого взгляда. — Выздоравливай, оппа! — просит звонко, кладя апельсин у руки Мина и отбегая обратно к Сокджину. … — Выздоравливай, оппа! — говорит и кладёт на постель апельсин, задерживая острый взгляд огромных чистых глаз на Юнги. Юнги словно током бьёт: как же похож… … — Привет, оппа! Помоги мне застегнуть босоножки! — требует звонко и Юнги опускается на колени у ног малышки, вздыхая. … — Оппа, — зовёт робко. — Почитаешь мне? — Я занят, мелкая, прости. Иди к Хосоку, — отвечает, немного слукавив. Мысленно материт себя за трусость. … — Оппа, почему ты здесь?! — спрашивает возмущенно почти, когда обнаруживает Юнги позади себя на манеже. — Ты не правильно растягиваешься. С каната свалишься при первом же шаге, — фыркает, глядя на хрупкую, угловатую, подростковую фигурку. — Ногу поверни, говорю, бестолочь. … — Оппа, — раздаётся прямо за спиной Юнги. — Я не помешаю? Юнги оборачивается, глядя, как девушка входит в голубятню, прижимая к груди небольшую шкатулку. — Да, проходи, конечно, — Юнги снова поворачивается к клетке с голубями, закрывая её. — Я не нашла тебя нигде, поняла, что ты здесь, — Котёнок улыбнулась мягко. — Юнги оппа, я хотела бы отдать тебе кое-что. Юнги знает, что уже завтра девушка покинет цирк. Смотреть на это невыносимо и парень решил пойти самым простым, хоть и позорным путём: избегать. Не видеться лишний раз. Не дать своим чувствам к этой девушке расцвести окончательно, не допустить новой боли, хотя бы не такой сильной, какой она могла быть. — Что там такое? Прощальный подарок? — спрашивает Юнги бесцветно. — Ты знаешь? — Допустим, что знаю, — Мин повернулся к девочке и взглянул на шкатулку. — Что это? — Я не знаю, — честно ответила ты и улыбнулась. — Просто это всегда было у меня. Единственная вещь, что досталась мне от мамы. Я не знаю, для чего эта штука нужна, но она была со мной с самого приюта, — девушка подошла к Юнги и протянула ему шкатулку. Мужчина взял её в руки, открывая и замирая на месте, разглядывая содержимое. Котёнок слабо улыбнулась. — Да, оппа, я знаю, сомнительный подарок. Но эта вещь — самое важное, что у меня есть, и я хочу, чтобы ты хранил её. Развернулась и пошла к двери. Юнги сказал вслед: — Спасибо, Котёнок. — Если она будет у тебя, то я обязательно вернусь, — девушка улыбнулась, покидая птичник. — Самая важная вещь у самого важного человека, это очень сильное заклинание для любой сказки. Юнги снова остался в одиночестве, рассматривая лежащий в шкатулке, искусно вырезанный вручную когда-то самим Юнги, аккуратный красный маятник, который, похоже, так и не подошёл к старым сломанным часам Сонми.