Цветок папоротника

Как во сне князь Борис наблюдал за пожаром, и ему казалось, что он видит объятый пламенем муравейник, жители которого, даже спасаясь от огня, пытаются утащить с собой все нужное. Впечатление усиливалось тем, что среди языков пламени суетившиеся люди казались совершенно одинаковыми черными фигурами, и он не мог узнать никого. Вдобавок, они метались по пожарищу совершенно беззвучно, тоже как муравьи. То есть, каким-то уголком сознания Борис сознавал, что они наверняка кричали, стонали, ругались, но все заглушал рев бушующего пламени. Ему казалось, что на свете не осталось звуков, кроме жуткого треска огня, пожирающего добычу. Коман под ним все продолжал рваться, желая умчаться прочь от жгучего, слепящего пламени. Он неистово лягался, подскакивал и изгибался, стараясь сбросить Бориса с Веселиной. Князю приходилось прилагать все усилия, чтобы справиться с перепуганным конем. Тот поворачивал к нему голову, чтобы укусить, и Борис видел в лиловых конских зрачках отражение огненных сполохов. Наверняка Коман отчаянно ржал, как и кони его кметей, тоже порывавшиеся удрать. Но Борис слышал только рев пожара. Потом, в какой-то момент, одна из метавшихся на пожаре черных фигур вырвалась из огненного круга, кинулась к ним, рассыпая дождь искр. Тут же Веселина очутилась на земле. Князь думал, что она упала, но девушка немедленно бросилась к черной фигуре, подхватила ее. Недолго думая, Борис последовал за ней, бросив Комана, который тут же воспрянул и помчался прочь от пожара. Черная фигура, едва оказавшись в безопасном месте, упала, согнувшись, в траву, и закашлялась, с трудом вдыхая вместо дыма, наконец, чистый воздух. Теперь Борис разглядел, что это женщина с ребенком на руках. Ребенок, которого она накрыла полой поневы, тоже закашлялся и заплакал, но казался невредимым. Зато женщина хрипела, наглотавшись дыма, ее руки были сильно обожжены, одежда местами прогорела насквозь. Веселина уже хлопотала над ней; без смущения разорвав на себе подол сорочки, оторвала несколько полосок ткани и стала осторожно перевязывать руки пострадавшей. Та молча принимала помощь, но, когда заплакал сидевший на траве ребенок, вдруг вскочила, не помня себя. - Там у меня остался старший! Пусти! Борис попытался вмешаться, встал перед женщиной, спиной к пожару. - Куда ты пойдешь? Ты обожглась, надышалась дымом. Там есть кому спасти твоего ребенка... Но женщина с силой оттолкнула князя и бросилась туда, откуда раз уже едва вырвалась. Выругавшись, Борис вместе с Веселиной кинулись за ней. Теперь, вблизи, сделалось видно, каких бедствий наделал пожар. Догорали, оседая в рыжем пламени, много изб, жилые и брошенные. Во все стороны разбегались люди, с безумными лицами, многие полуголые, застигнутые бедой во сне. Женщина, которой они оказали помощь, куда-то делать, метнувшись в одну из горящих изб, зато навстречу выбегали много других людей. Борис с Веселиной видели, как на пороге одной избы, шатаясь, появился мужчина, несущий на руках женщину. Он сделал несколько неверных шагов и упал вместе со спасенной на землю. Их лица были черны от копоти, волосы и одежда тлели. К ним бросились с ведрами, стали поливать водой. Другой мужчина, с сильно обожженным лицом, покрытым крупными волдырями, кружился на месте, как слепой, ошалев от боли. Еще одну избу покидала вся семья целиком, причем родители несли на руках младших детей, а старших подталкивали перед собой, понукая идти скорее. Борис насчитал семерых детей. Он видел, как, стоило старшим зазеваться, один из мальчиков проворно нырнул обратно и тут же выскочил в прожженной насквозь сорочке, таща какое-то животное - щенка или кошку, было не разглядеть. И, как только он выбежал, прогоревшая крыша с грохотом рухнула внутрь, в победно ревущее пламя. Слух вдруг вернулся к Борису, и теперь он мог расслышать все звуки, какими оглашалось страшное пожарище. Рыдали женщины, плакали дети, молитвы сыпались вперемешку с бранью со всех сторон. Стонали обожженные, удушливо кашляли едва не задохнувшиеся в дыму. Гомонили выбежавшие из домов соседи и просто любопытные, сбежавшиеся поглядеть. Никто, похоже, не заметил на пожарище князя, да еще почти без свиты, - всем было просто не до него. Где-то в отдалении слышались голоса людей поразумнее, старавшихся потушить пожар. Какие-то мужчины заливали огонь водой и забрасывали землей. Обмотав голову мокрыми платками, смело бросались в горящие избы, если там оставался еще кто-нибудь живой. Выстроилась очередь к ближайшему колодцу: одни черпали воду, другие быстро передавали ведра по цепочке, пока те не достигали пожара, меж тем как обратно им возвращали уже опустевшие ведра. А другие тем временем не давали огню перекинуться дальше, разрушая изгороди и пристройки, уже готовые вот-вот вспыхнуть. С оглушительным воем откуда-то из самого пламени выскочил огромный белый пес с обрывком цепи на шее. Его густая шерсть уже тлела, и он скулил от боли. Сделав несколько прыжков, пес упал и стал кататься по траве, пытаясь погасить грызущий его огонь. Двое парней принялись колотить ломами в прочную дверь горящего хлева, откуда слышался такой непередаваемый рев, что даже сам пожар утих в сравнении с ним. Они работали недалеко от князя, и тот непонятно обострившимся зрением разглядел крупные капли пота на лицах парней, их закурчавившиеся от жары волосы. Наконец, они разбили дверь, и оттуда галопом выскочили три коровы и огромный бык, едва не стоптав своих спасителей. С трубным мыком животные задрали хвосты и ринулись прочь по улице, по которой в обе стороны текли людские реки. Много страшных картин довелось князю Борису наблюдать тут же, почти одновременно. Видя, как пожар разрастается, подгоняемый ветром, захватывает все новые постройки, князь чувствовал отчаяние. Ему показались ничтожными все усилия людей, пытавшихся залить такой пожар ведрами с водой. Да разве ее притащишь столько, чтобы его погасить? Для этого понадобилось бы целое озеро воды, а это под силу только Богам, а не людям. Вот уже языки пламени лижут клеть новой избы, подожженную проклятыми искрами. Повсюду, куда ни взгляни, видел был один лишь бушующий огонь в непроглядной темноте. Борис крепко сжал руку Веселины, боясь отпустить ее от себя. - Ты меня не бросай, ладно? Я не могу тебя потерять... Но Веселина вдруг взглянула в другую сторону и закричала, вывернувшись из его рук: - Вон там, вон там! Коптильня занялась! От нее изба загорится! И она бросилась туда, где и впрямь над одной пристройкой уже курился едкий дым. Подхватив пару ведер, намочила какую-то тряпку и укрыла ей голову. Борис со стоном кинулся за ней. Сорвав с себя плащ, по ее примеру, намочил его, чтобы хоть на время обезопасить себя от огня и дыма. - Веселина, подожди! Я с тобой! Но тут на улице послышался такой топот, точно целое войско ворвалось на поле боя. Князь растерянно заморгал, увидев свою дружину вместе с городской стражей. Они оставили коней и бросились тушить пожар. - А вот тебе, княже, здесь не место, - сказали ему, оттеснив вместе с Веселиной. - Погоди, мы сейчас все сделаем. Борис даже задохнулся от такой непочтительности своих воинов, но ничего не успел возразить, и лишь молча глядел вместе с девушкой, как те сноровисто принялись поливать водой тлеющую крышу коптильни, чтобы огонь не перекинулся дальше. Внезапно рев и шипение пламени перекрыл громовой голос посадника Гремислава. Тот, стоя во весь рост в возке, распоряжался, точно полководец на поле боя: - Бочки с водой из возка тащите! Двадцать человек к бочкам, остальные с ведрами! А вон там овин пластает, разломайте к Лешему, пока не разгорелся совсем! Убрать посторонних! Баб, детей - прочь отсюда! Пострадавших под крышу, оказать им помощь! Слыша, как он отдает приказы, князь Борис чувствовал признательность пополам с угрызениями совести. С Гремиславом у него были сложные отношения. Тот, конечно, не радовался появлению в Овраже пришлого князя. Старался сохранить былое влияние, сосватав ему свою внучку. А, если правду говорят о татьбе некоторых овражских нарочитых мужей, то посадник виноват и в том, что годами покрывал их козни, а может быть, и сам наживался с ними заодно. Но при этом распоряжаться он действительно умел, следовало отдать должное. Держался так властно и твердо, словно не его наверняка подняли с постели среди ночи известием о пожаре - вон, волосы и роскошная седая борода не приглажены гребнем, как обычно. Князю даже подумалось, что, если бы Гремислав застал пожар в самом начале и приказал ему утихнуть, тот бы не посмел ослушаться. Получив от посадника указания, люди немного приободрились. То, что раньше казалось Борису беспорядочной суетой, теперь обрело слаженный вид. Каждый занялся порученным делом. Два десятка дюжих мужчин прикатили огромные бочки с водой, сбили с них крышки и принялись таскать воду, как раз когда колодец был вычерпан досуха. Остальные, наконец, остановили пламени дальнейший ход, сломав вокруг все деревянное, что могло заняться еще. Пострадавших стали разбирать по домам. Толпившиеся вокруг жители уводили погорельцев к себе, сильно обгоревших несли на руках. Даже им, испуганным и ошеломленным новой бедой, обрушившейся на Овраж, казалось, стало легче, когда им сказали, что делать. Теперь уже Борис не мог удерживать Веселину, и она присоединилась к тем, кто помогал погорельцам. Жаль было ее отпускать, но он понимал, что тем людям сейчас нужнее помощь. Оставшись на пепелище один, князь тяжело вздохнул, глядя, как приведенные Гремиславом воины сноровисто заливают остатки пожара. Надо бы уж и ему, князю, сделать или хотя бы сказать что-нибудь, чтобы овражане поверили, что он с ними и желает помочь... Оглядевшись по сторонам, вскарабкался в возок рядом с Гремиславом. Тот, кивнув ранее не замеченному князю, отступил назад, освободив ему место. Борис откашлялся, поперхнувшись носившимися в воздухе хлопьями копоти. Все вокруг пропиталось дымом, казалось, и не думавшим растворяться в воздухе. Князю думалось, что никакая баня не смоет с него запахов пожара, которыми он пропитался насквозь. - Братья овражане! - начал он, не зная, как еще заверить, что в эту ночь вполне разделял их несчастья. - Я всем сердцем сочувствую вам! Ьеды страшнее пожара и представить трудно. Однако, я думаю, лучше нам сейчас не обмениваться красивыми словами о сочувствии, а постараться как можно скорей все исправить. Не все из собравшихся на пожаре людей могли расслышать слабый, с хрипотцой голос князя. Многим было просто не до того, другие бродили, как потерянные, и никакие слова сейчас не достучались бы до них. Но и те, кто слышал, хмуро поднимали головы, точно желали сказать: "Уж если нечистая накликала на нас пожар, так ничего теперь не исправить". Борис догадался об их чувствах, но решился продолжать, хоть веки опять непроизвольно задергались, чего не случалось уже давно: - Увы, не в моих силах вознаградить вас за все потери! Но, чем смогу, я все же постараюсь помочь вам. Завтра поутру пусть все взрослые обездоленные погорельцы придут ко мне в терем. Я уплачу каждой семье по пять гривен в присутствии посадника и городских старшин, знающих всех овражан поголовно. Семьи, где есть погибшие в пожаре, получат сверх того еще по две гривны за каждого. Тем, у кого изба сохранилась, но ущерб все же велик, выплачено будет поменее - от гривны до трех. Люди, только что с отчаянием глядевшие на угли пожара, в одну ночь съевшего их благосостояние, немного приободрились. Учитывая, что за одну гривну в то время можно было купить хорошего коня или дойную корову, княжеское пособие должно было помочь поправить дела. Кто-то даже крикнул: "Да здравствует князь Борис Градиславич!", но тот голос остался одиноким. Слишком выбиты из колеи были люди, чтобы радоваться сейчас одним обещаниям. Борис понял это и оглядел еще тлеющие кое-где пепелища. - Надеюсь, что вскоре на этом месте поставят новые избы. Кому трудно будет отстроиться своими силами, с помощью родичей и соседей - я пришлю своих людей. Надеюсь, через две седьмицы зажгутся новые печи, - осторожно пожелал князь и, оглядывая чудовищную картину разрушения, заставил себя пошутить: - И еще надеюсь скоро побывать у вас на новоселье, поглядеть, как Домовой сядет у вас к новому очагу. Он с трудом перевел дыхание, чувствуя себя лживым лекарем, который заверяет умирающего, что тот скоро выздоровеет. Однако большего он не мог прямо сейчас сделать для обездоленных овражан. Откуда-то на мгновение вынырнула Веселина. Взяв Бориса за руку, прижалась щекой к плечу. От нее тоже пахло дымом, а опаленные концы волос стали жесткими и курчавыми. - Ты был великолепен, - тихо проговорила она. Князь махнул рукой, глядя на черную гарь вокруг. - Куда там мне... - Нет, правда, - настойчиво проговорила девушка. - Я хочу, чтобы ты знал... За то, что ты готов сделать для них, овражане будут благодарны тебе! И, украдкой поцеловав его в щеку, она стремительно убежала обратно в избу, где ее помощи ожидали обгоревшие на пожаре люди. Хоть и долги летние дни, но за множеством самых разных забот проходят быстро. Бывает, и приметить ход времени человеку некогда, лишь как ночь упадет, загонит со двора или с огорода в постель, тогда только и заметишь, что прошел еще один день. И лишь извечные, созданные Богами приметы показывали, что дни все же не стоят на месте. Видя, как в полях вокруг Овража поднялась рожь выше человеческого роста, как заголубели в ней рогатые соцветия синеглазки, а в лесу на пригреве спеет земляника, люди удовлетворенно щурились от слепящего солнечного света: "Никак, уже макушка лета подходит". В Овраж к этой поре всегда прибывали торговые гости. К середине лета они как раз успевали расторговаться в больших городах, и по рекам двигались на ладьях вглубь Сварожьих Земель. Кое-кто из них добирался и до Овража - сперва по могучей Данатре, да по дочери ее Лебеди, затем по сумрачному Еловиту, и, наконец, по причудливо изгибающейся Ветлинке. Конечно, в такую даль привозили не самые лучшие товары, но овражане, из которых мало кто бывал за пределами Следа Небесного Лося, об этом не подозревали. Летние торги нравились всем. Во-первых, они развлекали людей, не много видевших увеселений в остальную часть года. Во-вторых, торговля все же была выгодна овражанам. Едва с городской стены замечали издали на реке полосатые паруса купцов, чуть ли не весь город откладывал прочие дела, бросался к торговым рядам. Они несли для обмена добытые прошлой зимой меха, заготовленные заранее мед, воск, лен и пеньку, ремесленники выставляли на продажу свои лучшие изделия. Овражане знали, что, каково бы ни приходилось им за прошедший год, удачные торги помогут поправить пошатнувшееся благосостояние. Даже недавний пожар не помешал им радостно встретить торговые ладьи. Как раз наоборот: отощавшую городскую и княжескую казну было пора наполнить новыми кунами. Поначалу князь Борис сомневался, уместны ли торги в такой год. Недавнее пепелище еще чернело, омытое летними ливнями, а погорельцы, получив от него воспомоществование, только начали строиться заново. Но городские старшины единодушно убедили княхя, что торги провести необходимо. Помимо всего прочего, курцы наверняка вызнали, что в Овраже теперь есть князь, и для него уж наверняка постарались доставить что-нибудь необыкновенное. А посему пренебрегать их услугами никак нельзя, иначе впредь и они станут относиться соответственно. Но, как часто бывает, одним торги сулили развлечение и большие куны, а другим - новые заботы. Воинам городской стражи теперь приходилось нести усиленную службу, а спать - гораздо меньше. По ночам на стенах теперь стояли удвоенные караулы. Правда, для десятского Дубка, напротив, вышло даже послабление. Его десяток последнюю седьмицу нес службу лишь днем, и ни разу не был назначен в ночную стражу. Что-то невероятная милость со стороны сотника Клеща. В последние ночи тот ставил командовать стражей лишь самых давних и проверенных воинов, с которыми поддерживал если не дружбу, - дружить ни с кем, тем более с подчиненными, сварливый Клещ не мог, - то хотя бы терпимые отношения. Дубок подозревал, что это неспроста. Но ведь не спросишь ни у кого, что там затевается. И потому он всем своим видом показывал безмятежную радость от возможности ночевать дома. Но вот однажды разгадка сама пришла к нему в руки. Как-то вечером явившийся его сменить пожилой десятник Туголук отвел Дубка в сторону и, схватившись за поясницу, шепнул на ухо: - Прошу тебя, братец, выручи меня ради Небесного Лося! Постой одну ночку за меня... Спина болит, невмоготу! Мне бы в баньке попариться, да в постели хоть ночку поспать... А ты молодой, тебе нипочем постоять ночку на стене. Дубок недоумевающе пожал плечами. - Пожалуйста, я могу заменить тебя. Только Клещу ты уж об этом сам скажи, ладно? Не хочу с ним говорить лишний раз. Он собирался уже уйти, но Туголук ухватил его за полу плаща. Почему-то лицо его показалось Дубку расстроенным, даже испуганным. - Нет-нет, в том-то и дело! Клещ ничего не должен узнать... Да погоди ты! Не могу я с больной спиной за тобой гоняться... Он мне велел позарез сегодня ночью быть у ворот. Надо кого-то пропустить из города... Клещ мне голову оторвет, если меня не будет на месте!.. Но спина... - и он согнулся, застонав для убедительности. По спине Дубка поползли мурашки подозрения, но он сделал вид, будто не понял ничего. - А мне-то за каким Лешим подставляться? Меня Клещ и вовсе сожрет с потрохами, если влезу не в свое дело. - А ты лица не показывай. Будет темно, ростом мы с тобой одинаковы, а остальное скроет плащ. Только ссутулься чуть, и говори, как я, сиплым голосом... Ну прошу тебя, Дубок, миленький! Мне без службы никак нельзя - семью кормить надо! - На сколько подменить-то тебя надо? На ночь? - уточнил Дубок, которому противно было слушать унизительные мольбы собеседника. - Да... лучше на две. Сегодня и завтра, - быстренько уточнил Туголук, пока тот не передумал. - Вот молодец! Я всегда знал, что ты выручишь! Значит, когда в полночь из города подъедет возок, оттуда скажут: "Луна скрылась за тучей", а ты ответишь: "Зато звезды светят ярче", и откроешь им ворота. - "Зато звезды светят ярче", - повторил Дубок, у которого уже кошки скреблись на душе. - Но ты хоть знаешь, что будет в возке? Ради чего я-то должен подставляться? Старший десятник нехотя вздохнул, опасаясь откровенничать с молодым. - Клещу так велел кто-то из больших людей Овража. У них, нарочитых, свои торги с приезжими купцами, у кого дневные, у кого ночные, понятно? Да, Дубку многое стало понятно. Не показывая охватившее его презрение, он проговорил холодно: - Тебя-то, дядька Туголук, как угораздило в это вляпаться? - Как... Да ведь семью кормить надо! - пожилой стражник виновато развел руками. - Клещ обещал, на нашу долю придется довольно, чтобы, если захотим, уехать куда-нибудь, и там получше устроиться. Подальше от нечистой, если ты понял, о чем я... По мнению Дубка, если где нечистая и была, то как раз в том, что люди, честно прожившие немало лет, сами готовы сломать свою жизнь, поддавшись жадности. Но он был овражанин, а значит - привык к осторожности, хотя его ошибочно считали за недалекого простака. Да и, служа в стражниках, повидал кое-что, хоть и творимое не так беззастенчиво, как сейчас. - Ладно уж, только чтобы выручить тебя, соглашусь, - неохотно проворчал он. - Ай, спасибо тебе, Дубок! Пусть Небесный Лось тебя отблагодарит!.. Твой покойный отец тоже никогда не отказывал в помощи... Главное - не забудь слова! Они обменялись плащами, и Дубок остался лихорадочно размышлять, что делать дальше. Уже совсем стемнело, и уйти со стены десятскому стражи нельзя. Значит, придется участвовать, а заодно увидеть доподлинно, кто из овражан затеял татьбу. Похоже, что "ночные торги" ведутся уже не первый раз, если Клещ тоже в сговоре... А что делать ему завтра, когда сменится со стражи? Обвинить перед всеми сотского вместе с его сообщниками, крикнуть на всю улицу: "Держите татей!"? Не поможет! Они ведь не кошелек срезали у кого-то с пояса, и не пирожок стащили с прилавка, здесь замешаны такие куны, что за них его же, Дубка, убьют на месте, едва он раскроет рот. Тогда обратиться к кому-то, у кого есть власть наказать татей? Это уже лучше. Но кто ему поверит? Всей городской страже известно было, что они с Клещом ненавидят друг друга, и каждый это подтвердит. Все решат, что он хочет оговорить сотского. Никто ему не поверит - ни князь, ни посадник, ни овражские старшины. Поднявшись на стену вместе со своими воинами, Дубок долго глядел в сторону реки, где разбили становище приезжие купцы. Они не могли оставить ладьи с товарами, и ночевали всегда у себя. Речной мыс, где был удобный причал, так и называли Ладейным, потому что на нем всякий год располагались торговцы. Сейчас там ярко горели костры, кто-то сильным голосом затянул удалую песню. Видимо, не спешили ложиться спать. Ночь стояла теплая, лунная - хоть иголки собирай. Дубок осторожно поставил древко копья и свободной рукой коснулся углового камня стены, покрытого сеткой мелких трещин. Камень был теплым, нагретым за день. И в воздухе тоже было тепло, но, несмотря на это, Дубок кутался в плащ не только чтобы выдать себя за Туголука. Его и вправду знобило от волнения и навязчивых мыслей: если скоро подтвердятся его догадки, кому он может о них сообщить? Даже посоветоваться не с кем! Друзья его почти все служат здесь же, в городской страже, и их лучше не втягивать в неприятности. Прочим же людям до него и дела нет, чтобы спрашивать у них совета в таком щекотливом деле. Даже дядю Незвана с теткой Чернавой лучше не втягивать. Что они могут ему посоветовать? Ничего, только огорчатся из-за него. А может быть, спросить Веселину? Раз мелькнув, эта мысль начинала казаться Дубку все лучше, тем более что никаких других все равно не придумывалось. В самом деле, его маленькая двоюродная сестричка Веселина, совсем еще недавно просившая покатать ее на плечах, точно на коне, выросла неожиданно быстро, и разбиралась в жизни куда лучше, чем можно было ждать. В отличие от дяди с теткой, Дубок обо всем говорил с ней откровенно, как со взрослой, и привык ей доверять. Немудрено, что и новый овражский князь, похоже, влюбился в Веселину. Вначале Дубок, случайно заметив их вместе, встревожился за двоюродную сестру, но та убедила его молчать. Он ей поверил - Веселина не похожа была на тех девушек, что позволяют с собой играть. Никто, кроме нее, не мог теперь замолвить за нее слово перед князем Борисом... Размышления Дубка внезапно прервал неясный шум. Обернувшись, он увидел в лунном свете возок с парной упряжкой. Он катился по ночной улице необыкновенно тихо, и десятник догадался, что колеса и копыта коней обернуты тряпками. Свистнув своим воинам, он быстро спустился по лестнице. - Луна скрылась за тучей, - быстро произнес выглянувший из возка человек, и тут же надвинул капюшон. Однако, как ни быстро он это сделал, но голос показался Дубку знаком, да и луна в действительности светила достаточно ярко, чтобы разглядеть достаточно. Дубок понял, что подозревал не зря. - Зато звезды святят ярче, - ответил он, повернув тяжеленный ключ в скрипучей скважине ворот. Ему показалось, что их скрип должен был перебудить весь город. Но никого постороннего не появлялось, и четыре стражника отворили тяжелые створки ворот, пропуская возок. Укутавшись в плащ до половины лица, Дубок продолжал наблюдать в лунном свете, как к возку подъехали несколько человек. Тот, кто говорил с ним, многозначительно похлопал по уложенным рядом с ним мешкам. Неизвестный покачал головой, что-то возразил шепотом, но что именно - было не расслышать. Тогда сидевший на возу стал развязывать один из мешков. Похоже было, что он торопится и злится, потому что завязки никак не давались ему. Но вот в его руках появилась блестящая темная шкурка, переливающаяся в лунном свете драгоценным серебристым отливом. Шкурка соболя, снятая чулком - с роскошным пушистым хвостом, меховой спинкой и головкой. Дубок разглядел даже срезанный особым образом наискосок кончик носа у шкурки. "Добро! И это вам зачтется!" - пообещал он мысленно, точно уже решил для себя, что делать. Он разглядел со стены, как человек в возке о чем-то сговаривается с пришлым. Потом он сделал знак вознице трогаться дальше, и возок покатил к самому становищу купцов. Там он пробыл не очень долго, но, когда возвращался, Дубок приметил, что мешков внутри уже не было. Сменившись с утра, он сразу побежал к Веселине. Та оставалась в избе за старшую, потому что ее родители выставили на торги лучшие из сработанных Незваном глиняных изделий. Когда Дубок ей все рассказал, девушка как раз ставила тесто на хлеб. Только что добавив дрожжи, размешивала его, чтобы поставить подниматься. Но, выслушав двоюродного брата, она быстро и деловито вымыла руки, сняла с себя передник и сказала Дубку одно только слово: - Пойдем! - Куда? - не понял тот, слегка растерявшись. - К князю Борису, конечно! Пусть примет меры. - Погоди, Веселина, - замер на месте Дубок, усомнившись. - А он нас точно послушает, князь твой? Да еще и пустят ли нас к нему? У него в тереме стража не чета нашей, городской: кмети там, дружина. Куда, скажут, ломитесь? - А это на что? - Веселина ловко надела на указательный палец перстень с лазурным камушком. - Не посмеют не пустить! Указав сестренке Некрасе следить за тестом, она ухватила ошалевшего Дубка за руку и почти что потащила за собой прямо к княжьему терему. Стража в воротах действительно была, но Веселина сразу показала им княжеское кольцо. - К князю Борису Градиславичу со срочным делом, - объявила она коротко и деловито, как будто всю жизнь лишь такими делами и занималась. Воин у дверей не посмел отказать девушке с медовыми волосами, говорившей так повелительно, и ее спутнику. Даже дал им провожатого по переходам терема. Следуя за двоюродной сестрой, Дубок едва узнавал ее. В ней сейчас чувствовалась сила, какую трудно было представить в той, кого знаешь с младенчества. Никогда еще он не видел Веселину такой красивой, как сейчас. Она раскраснелась, как маков цвет, глаза горели бесстрашным вдохновением. Князь Борис был у себя в покоях. Сидя за столом с кипой берестяных грамот, что-то выводил пером по одной из них. Услышав, как открылась дверь, не сразу поднял голову. Но, узнав девушку, вскрикнул радостно и удивленно: - Веселина! Что случилось?