Цветок папоротника

В следующую ночь Дубок опять стоял на страже, закутавшись в плащ, с двумя десятками воинов. Он наблюдал, как медленно, точно скользкая улитка, ползет по небосводу луна, и выжидал, когда наступит полночь. Казалось, что время совсем остановилось. Как ни прислушивайся, в ночной тишине доносились лишь унылые вздохи его товарищей, да далекое уханье ночной птицы. Никогда еще ожидание не было таким долгим. Терзаемый неизвестностью, Дубок с ужасом думал: а вдруг все напрасно? Неужели его узнали вчера и насторожились? Или "ночные торги" уже закончились, и теперь бесполезно хватать татей за руку? Но вот, наконец, как и вчера, в лунном свете появился возок, бесшумно кативший к воротам. С внешней стороны стены тоже мелькнули темные тени. Дубок насторожился, как почуявшая след собака. От сердца сразу отлегло: значит, все не зря. - Приготовиться, - шепотом сказал он своим спутникам, и стал спускаться по лестнице, достав из-под плаща ключ. Четверо воинов, как и вчера, приготовились отворить ворота. Пятый, с факелом в руках, стал в стороне, закутавшись в плащ с капюшоном, так что виден был один лишь кончик носа. Как и накануне, сидевший на возу среди мешков человек кутался, не желая показывать своего лица. Но Дубок узнал его голос, когда тот тихо произнес: - Луна скрылась за тучей. В то же мгновение несколько воинов выступили из темноты и схватили коней под уздцы, другие подступили к самому возку. Закутанный человек с факелом подошел ближе и открыл лицо, одновременно ткнул факелом почти в лицо сидевшего на возу. - Вот мой ответ: луна скрылась, зато солнце высветит все ваши подлости!.. Здравствуй, Лисовец! Так вот как ты сбываешь меха из моей казны? В багровом свете факела лицо теремного управляющего кривилось, узкая рыжая борода дрожала, глаза вылезли из орбит. - Кня... Княже? - хрипло проблеял он. Князь Борис, бледный в лунном свете, но непривычно суровый, пристально глядел, не моргая. - Да, это я пришел поглядеть, правду ли сообщают об одном из ближайших слуг моих! Что ж ты сам повез меха-то продавать, а, Лисовец? Хотя, впрочем, мы бы все равно твоих посланцев взяли и допросили, просто ниточка тянулась бы дольше. Как ей ни виться, а клубок всегда размотается! Тем временем стражники под началом Дубка ловко захватили в плен одного из приезжих купцов, по имени Талец. Тот, как и в прошлую ночь, явился навстречу Лисовцу на "ночные торги". Самого же Лисовца грубо стащили с возка, развязали мешки. - Погляди, княже! - Дубок достал из-за пазухи шкурку куницы, сравнил с первой попавшейся ему в мешке. - Вот эту ты дал из своей казны; у нее и нос срезан, как делают только для тебя. А вот эту он на продажу вез. Тоже твоя! Князь сам оглядел обе шкурки, действительно отмеченные совершенно одинаково. Затем передал первый мешок своим спутникам, дав им осмотреть добычу. В лунном свете светлим золотом сиял мех лисиц, горели снежной белизной горностаи, отливали лунным серебром угольно-черные шкурки соболей и куниц, лоснился гладкий бобер, мягко переливался пятнистый мех рыси. У всех до единой шкур был точно так же срезан нос, как на первой шкурке. - Значит, вот какие меха ты списал как испорченные, и продаешь в четверть цены? - произнес Борис, задыхаясь, и потряс перед лицом тиуна драгоценной водонепроницаемой шкурой бобра. Пойманный с поличным управитель, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Но двое стражей держали крепко, и он мог только попытаться разжалобить князя. - Я клянусь тебе, княже, порченные это меха, подмокшие зимой! А все остальные мои, я свое продавал! Даю тебе слово, княже, меня очернили! Кому ты веришь, безродным бродягам или своему проверенному слуге? Это мои меха, мои! - Если бы так, ты не стал бы их продавать ночью, подкупать воротную стражу, продал бы их среди бела дня, - возразил князь. - Поищи себе других оправданий, Лисовец. Даю тебе время до утра. Как только взойдет праведное Солнце, соберем суд над тобой. Советую назвать всех, кто заодно с тобой затевал татьбу, этим ты облегчишь свою участь. Услышав о суде, Лисовец задергался сильней. Скаля зубы, как лис, попавший в капкан, он завизжал в лицо своему подельнику Тальцу: - Это все ты виноват! Сам же меня подбил, обещал молочные реки с кисельными берегами, потребовал, чтобы я сам передавал меха! И я, дурак, поверил тебе, решился князя обмануть, - зачем?! Купец тоже возмутился, не оставшись в долгу. Гневно затряс пятерней перед лицом тиуна, да только его тут же ухватили за руки. Но рта заткнуть ему никто не мог. - Это ты меня винишь, Лешак рыжий? Да мы с тобой не первый год уже знакомы! Ты и раньше только искал, кому бы сплавить то, что плохо лежит! У тебя самого золота и кун, поди, больше припрятано, чем в княжеской казне! Тут Лисовец завопил еще пронзительней и злее. Но его уже никто не слушал, потому что бывшие здесь воины - и княжеские, и из городской стражи, - дружно расхохотались, будто заржал целый табун коней. - Взгляните, братцы! Вот, значит, как бывает: лис попадается на приманку, а тать - на лисью шкурку! А иные, более алчные, уже предлагали, услышав о богатствах пойманного: - А что, братцы, не пошарить ли нам в амбарах у сего татя? Дозволь, княже, а! Его все равно выставят на поток, того не миновать, а мы бы успели первыми... У Бориса виски уже наливались знакомой с детства болью, голову будто стягивал железный обруч. Разоблачение Лисовца не доставляло князю ничего, кроме горечи и разочарования: как-никак, это был человек, которому он верил, на которого полагался с первых своих дней в Овраже. Хотелось бы сейчас оказаться наедине с Веселиной и обнять ее крепче крепкого, смыть ее поцелуями всю грязь этой ночи. Однако он знал, что все только начинается, и надо вытерпеть до конца. Следовало как-то утихомирить людей, и он взмахнул все еще горящим факелом, требуя внимания. - Тихо! Молчите все: князь будет говорить! - прикрикнул Дубок, к облегчению Бориса. - Благодарю вас за помощь, добрые овражане! - начал князь в наступившей тишине. - Обещаю, что сей тать не уйдет от наказания, как и все, кто помогал ему. Но на поток его имущество отдано будет лишь после суда! Как только взойдет солнце, позвоним в гонг, созовем судное вече. Все-таки попался не последний человек в Овраже, надо решить... - Нечего решать! - зашумели было воины. - Суд нужен, когда вина не доказана, а здесь все ясно!.. Но Борис решил настоять на соблюдении законов, хотя голова уже раскалывалась от боли. - В Сварожьих Землях испокон веков принято все важные решения принимать, лишь когда светит Солнце - Око Богов! Только оно может проследить, доброе ли дело затеяно. Ночью, без присмотра Солнца, нельзя подписывать никакой договор, нельзя сватам сговариваться о помолвке молодых, нельзя и заключать торговые сделки... кроме таких вот, как эти, - Борис презрительно показал в сторону Лисовца с Тальцом. - Кто же тогда мы, если беззаконно, прячась от солнечного света, разорим усадьбу Лисовца? Сами тати? Нет, следует творить суд при солнце, по закону и обычаям предков. Среди воинов произошла короткая заминка, но Дубок первым крикнул: "Да здравствует князь Борис Градиславич!" Княжьи дружинники подхватили вопль, и овражане спустя мгновение присоединились к ним. Подойдя к Лисовцу, князь спросил, осветив факелом его лицо: - Скажи пока еще не суду, а мне одному: пошто крал из казны? Мало без того было жалованья, да того, что само к рукам липло? Глаза тиуна, такие же рыжие, как его встопорщившаяся борода, бегали, как мыши, упорно не желая встречаться с глазами князя, тонкие губы злобно кривились. Наконец, он сплюнул, едва не попав на сапог Борису: - Ты хочешь знать, да, князь? Я хотел навсегда покинуть Овраж! Такая ненависть прозвучала в его интонации, что люди разом смолкли, повисла странная тишина. Но Борис тогда не понял ее значения и проговорил недоумевающе: - И для этого надо было красть? Уезжал бы, куда глаза глядят, если тебе твой родной город совсем не дорог! Лисовец рассмеялся тонким лающим смехом. - Овраж должен быть дорог? Мне? Послушай, мальчик, да ты, видно, не знаешь, куда попал? Тебе не сказали, приглашая княжить? Город-то проклятый!.. Когда еще овражане были отдельным племенем, сглазило их Лихо Одноглазое! Сперва вымер княжеский род, а затем и на весь город бедствия стали валиться, как орехи по осени. Вот поэтому здесь, кто хочет жить долго и благополучно, старается уехать прочь. И я тоже хотел, как только соберу кун побольше, чтобы в другой земле устроиться получше, не нищенствовать. Да вот нечистая подстерегла раньше! И тебя подстережет, князь, если задержишься в Овраже дольше! Так что лучше собирай вещи и поезжай, откуда пришел, пока не поздно! От такой вести Борис отшатнулся, как от удара. То, что поведал Лисовец, разом объясняло все странное, что он успел заметить в Овраже за несколько месяцев, прожитых здесь. Все, о чем предпочитали молчать, что скрывали даже от своей молодежи, а тем более - от приезжего князя. Трудно было поверить в такую жестокую, невероятную правду. Как это можно - обречь на несчастья целое княжество? Он бы не поверил, закрыл бы уши от злорадства Лисовца, как от холодного ветра. Но, обводя растерянным взором окружающих овражцев, видел, как те, один за другим, отводят глаза и качают головами. Они смотрели под ноги, в сторону, прочь от своего князя, как будто он и впрямь уже стал для них чужим. - Почему молчите? - поинтересовался Борис, чувствуя, как пересохло в горле. Никто не хотел отвечать. Наконец, Дубок взглянул в глаза князю, произнес коротко и хрипло: - Да. Это правда, - и он отвернулся вновь. Борис понял, что следует теперь же вернуть их доверие. - И вы думаете - я сейчас же соберусь уезжать подальше от Лиха, оставлю вас одних, да? Я никуда не собираюсь ехать. Я князь в Овраже, и останусь им, пока овражанам будет угодно. Здесь мой дом. Он проговорил эти слова чуть поспешно, чтобы не услышали, как дрожит его голос. И, повернув голову, встретил блестящий взгляд Веселины. Ее, конечно, никто не звал на ловлю татей, но она пришла сама, и теперь гордо улыбнулась князю. Ее присутствие приободрило его, как всегда. Только бы Веселина была рядом с ним, и ему ничто не будет страшно. За разбирательствами у ворот прошла изрядная часть короткой летней ночи. Уже поднялась на небо в алой фате невесты румяная Заря, чтобы запрячь белоснежных коней в колесницу мужу-Солнцу. Тут князь распорядился: - Вот как раз и Солнце красное восходит. Допросить этих татей, кто еще им помогал, а затем надеть оковы и отвести на площадь. Созывайте вече и совет старшин. Скоро звон вечевого гонга оповестил встающих от сна овражан, что за ночь произошло нечто необычное. Протирая глаза, стряхивали с себя остатки сна и спешили на площадь, отчаянно надеясь, что на город не обрушилось нового непоправимого несчастья. Но такого никто не ожидал! Посреди возвышения на площади на отдельной скамье сидел в оковах всему городу известный человек - княжеский управитель Лисовец, один из богатейших людей Овража, а с ним - один из приезжих купцов, и еще более десятка человек, служивших при княжьем тереме и в городской страже. Остальные обвиняемые тоже были в Овраже хорошо известны. Услышав, что им предъявляют, горожане стали переговариваться, глазея на них удивленно, а то и со злорадством. Закованные в цепи люди сидели с подавленным видом, ни на кого не глядя. Иногда то один, то другой начинал всхлипывать и уверять, что не виноват ни в чем, его попутала нечистая. А сотник Клещ, в разорванной рубахе, с синяком под глазом, ругался не переставая. Увидев Дубка среди княжеских кметей, он вовсе рассвирепел, бряцая цепями: - Это все ты, вонючий щенок, скотина подзаборная! Я так и знал! Ты, крысячий хвост, нас погубил, смешал с болотной тиной! - дальше посыпались такие оскорбления, каких не приведет в своих трудах ни один летописец, особенно если сам их слышал хоть раз сказанными против себя. Но князь Борис положил руку на плечо Дубку в знак признательности. - Ругань из уст татя, изменника не может опозорить преданного мужа, защитника своей земли!.. Добрые овражцы! Мы собрались здесь судить преступников, пойманных с поличным на краже из княжеской и городской казны. Они уже признались в содеянном, а доказательства их вины таковы, что отрицать ее трудно. Но, может быть, кто-то все же найдет слова в их защиту? Вокруг князя Бориса уже собрались овражские старшины. Все важные и собранные, несмотря на ранний час, у каждого на груди серебряная цепь - знак их достоинства. Глядели на князя настороженно, высказываться пока не спешили, но Борис кожей ощущал холодное неодобрение в глазах то одного, то другого. И волновался, как никогда прежде, отчаянно пытаясь скрыть свои чувства. Сегодняшний день должен был проверить, может ли он быть князем овражским. Если хотя бы часть нарочитых мужей примут его сторону и позволят осудить Лисовца - значит, он не зря учился править в эти месяцы. Если же вступятся за пойманного татя, покажут, что сами с ним заодно - то ему не сварить с ними каши. Тогда и впрямь лучше уезжать, потому что, если не сейчас, то потом они все равно его из Овража выживут. Скоро все выяснится... Да еще Лихо это над Овражем! Кого же оно сегодня накрыло черным крылом беды - Лисовца с сообщниками или его самого? "Я - родственник великого князя, который послал меня в Овраж, и поможет, если что, удержать престол", - попытался Борис заверить себя. Но такая надежда была далеко не бесспорной: захочет ли великий князь заступаться за одного из оттесненных Градиславичей? Он понимал, что, скорее всего, приходится рассчитывать на себя одного. Он набрал воздуха в грудь, мысленно представил перед собой Веселину, и приготовился встретить отпор овражских старшин. Те и вправду заспорили, заступаясь за Лисовца, как и следовало ожидать. Вначале говорили медленно, чинно, как подобало нарочитым мужам. Затем разгорячились, стали перебивать друг друга, их голоса отдавались в голове князя все сразу, точно шаги в пустой горнице. - Одумайся, княже: стоит ли тебе губить Лисовца? Ведь сколько лет он ведал городской и княжеской казной, к твоему приезду богатство копил! Благодаря его усилиям ты с первых дней живешь в Овраже, как подобает князю. Убытков-то, может, было на ногату, а прибылей - на гривну!.. - На ногату. говорите? - Борис постарался возвысить голос, чтобы его услышали на площади, и он зазвенел от напряжения. По знаку князя, принесли мешки с драгоценными мехами, показали всем. - Во сколько гривен обошелся бы мне сей убыток? - князь ухватил за хвосты сразу несколько шкурок. Против этого возразить было нечего. Лисовец и сам, видя, что дела его плохи, не только выдал своих сообщников, но и признал, что меха вправду похищены из княжеской клети. Вину его никто не стал бы отрицать, но предстояло еще решить, какое ему вынести наказание. - Княже, не дело тебе начинать свое правление с суровых расправ, - настойчиво убеждал его Собачий Хвост. - Каждый человек может ошибиться, что ж, теперь всех выставлять на поток? А кто тогда на службу княжескую пойдет? Похищенные меха Лисовец, конечно, вернет, заплатит ущерб, как подобает, и хватит с него. Сообщников его довольно будет постегать плетью. За одного битого двух небитых дают, если правильно усвоит урок. Ведь и коня, если заупрямится, взбадривают кнутом, а не бросают сразу волкам!.. Позволь обвиняемым искупить их проступок, княже! После него говорил Черновол, мрачный, резкий, нервно поглядывающий на скованных узников, сидевших под стражей. Он не уговаривал князя, а предупреждал, почти грозил: - Мы тебя приняли с радостью, князь Борис Градиславич, и готовы впредь тебя чтить как овражского князя. Но только чтобы и ты считался с нами, кто тебя пригласил княжить! Управитель Лисовец - муж в Овраже не самый последний, у него по всей округе много родни и друзей. Ты же не хочешь, княже, вызвать недовольство многих сильных людей? Поосторожнее, иначе еще неизвестно, кому отсюда покажут дорогу... Третьим вмешался Щегол, невысокий, лысеющий человек. Тот глядел на обвиняемых, будто не мог поверить, что такое случилось наяву. У него нашлось свое объяснение, с каким подступил к князю: - Это все проклятое Лихо нас всех обморочило, княже! Если оно захочет погубить человека, все устроит ему на погибель, отведет глаза, лишит разума, заставит все делать самому себе во вред! Разве стал бы Лисовец красть по своей воле? Это все наваждение нечисти! Слушая их, князь Борис чувствовал, как все сильнее стягивается вокруг головы железный обруч. В ушах звенело так, что временами все звуки сливались в один гулкий шум. Больше всего на свете хотелось прямо сейчас, как в детстве, упасть на мягкую постель, зарыться в перины и одеяла из лебединого пуха, с холодным полотенцем на лбу. И чтобы чьи-то ласковые, заботливые руки подносили ему чашку с лечебным питьем, меняли ему повязку на лбу, закрывали ставнями окно, потому что, когда болит голова, глаза не выносят дневного света... Кто же это? Покойная матушка или няня? А может, Веселина?.. Но нельзя сейчас и мечтать о покое и уюте, пока здесь не решится дело. Следует сейчас же сказать что-нибудь, подобающее князю. Только бы хватило сил убеждать, находить нужные слова, настаивать на своем, чтобы овражские старшины не объединились против него. Ведь не Лисовца большинству из них жаль - представляют, что завтра могут привести и их скованными в цепи. Надо их заверить, что им нечего бояться впредь, если будут свои обязанности исполнять честно. Даже если кто из них и сам нечист на руку - придется пока закрыть глаза, не время ссориться с ними... - Вина бывшего управителя Лисовца и его сообщников доказана. Никто не сможет ее опровергнуть или заверить, будто не он продавал Тальцу меха из княжеской казны. А что такое - "казна княжеская и городская"? Это не только мое имущество, и тратить его я обязан не только на себя и свой двор. Ведь и те гривны, пусть небогатые, что я дал недавно пострадавшим от пожара, тоже были взяты из казны. Откуда бы я взял их, если бы Лисовец и иже с ним все растащили? И на будущую починку городских стен пойдут куны из казны - и не сомневайтесь, я прослежу, как и на что они расходуются, - князь многозначительно остановил взор на Черноволе. - Выходит, что Лисовец с сообщниками крал не у меня одного, а у всего Овража! А это уже иное дело. Вот, допустим - не приведи Небесный Лось! - напали бы на Овраж враги, пришлось бы собирать и снаряжать войско против них. А снарядить-то его кун и не хватит в казне княжеской: куны те у Лисовца в ларях припрятаны или в кошелях серебром бренчат. И пойдут полки овражские в бой на никудышных клячах, в плохонькой броне, с вилами вместо копий! Много людей погибнет, враг придет в Овраж - и все из-за того, что некоторые заботились только о наживе! Здесь Щегол говорил о Лихе. Но истинное Лихо появляется в самых разных обличьях, и неизвестно, какое из них окажется роковым. Не удалось бы совершенно случайно разоблачить Лисовца - последствия могли быть печальны. Князь Борис умолк, утомившись. Теперь все дело за советниками. Встанет ли хоть кто-нибудь за него или нет? Попробуй-ка свороти с места этаких зубров, каждый из которых вдвое-втрое старше него! И ведь Лисовец им свой, хоть и плевать хотел на Овраж, а он, князь - пришлый. Если откажутся судить Лисовца с сообщниками, их будет не переспорить. Может, лучше было, как предлагали его воины, сразу же позволить им взять на поток имущество управителя, а овражских старшин уведомить, когда все будет сделано? Сам князь схватил казнокрада за руку, сам и вынес приговор... Но нет, Борис не жалел, что не совершил самоуправства. Как бы трудно теперь ни приходилось, зато он свято чтит закон. После речи князя, нарочитые мужи некоторое время переговаривались между собой тихо, приглушенными голосами. Со стороны доносилось лишь басовитое жужжание, точно в потревоженном улье. То один, то другой выжидательно поглядывали на посадника Гремислава. Тот за все время суда едва произнес несколько слов, пока лишь приглядывался и, казалось, сосредоточенно размышлял о чем-то. Наконец, посадник поднялся со своего стула, какие нарочно поставили для судей, рассевшихся на помосте полукругом. Трубно откашлявшись, начал, как всегда, так что его услышал каждый из заполонивших площадь людей? - Да, в виновности Лисовца, конечно, сомнений нет! И сам он, вместе с теми, кого подкупил себе в подручные, себя оправдать ничем не могут. Видите, как они сидят в оковах, ни на кого не глядя, мрачные как сычи. Видно, что у людей нечистая совесть, и вступаться за них нам неуместно. Князь Борис Градиславич сейчас только говорил нам, что укравший из казны крадет у всего княжества, значит - у всех людей. Мне думается, Лисовец, а может, и еще некоторые люди у нас этого не понимали. Им мнилось: казной должен распоряжаться князь, но князя-то у нас нет, а потому она как бы ничья. А ведь огромные богатства лежат нетронутые, уж Лисовец-то им цену знает! Ну и не выдержал, в конце концов, запустил хищную лапу в чужое добро. - Погоди! Это что, ты его защищаешь, что ли? - спросил Собачий Хвост. - Зачем? Не защищаю я, а говорю, как он сделался преступником, вероятней всего, - продолжал Гремислав. - А защиты у меня для таких подлецов нет и быть не может. Чем еще опасен непойманный тать, оставшийся безнаказанным - его пример заразителен для других. Рано или поздно сменил бы Лисовца другой тиун, да увидел, как хозяйничал его предместник, и при том уважаемым человеком считался, с нами, старшинами, меды пил, и благополучно прожил всю жизнь. Раз Лисовцу так можно было, то с чего ж ему, молодому. нельзя? Он тоже не побоится. А стража наша городская? Кто из них, узнав о татьбе, подобно Дубку, разоблачит преступление, а кто в долю войдет, как Клещ, ежели сам Клещ был всегда на хорошем счету? Или вот Талец. Он сделал себе из Овража дойную корову, а мы его каждое лето привечали как желанного гостя. Чего бы ему не смеяться над доверчивыми дурачками, да еще своих приятелей не пригласить обирать нас? Нет, тати не должны избегать наказания! Их пример - другим наука! У князя Бориса при неожиданной поддержке посадника будто камень упал с души. Он порывисто обернулся, часто моргая повлажневшими глазами, и с огромной благодарностью кивнул Гремиславу, не смея прилюдно высказаться более открыто. Тот многозначительно усмехнулся в седую бороду. После того, как высказался посадник, остальные старшины уже не решились защищать обвиняемых. Поспорив еще немного для приличия, притихли и уже не возражали, когда князь огласил приговор: - За злостные неоднократные хищения из городской и княжеской казны бывший управитель Лисовец изгоняется из Овражской земли до конца жизни, вместе с семейством! Оставить им лишь столько, чтобы не нуждались в самом необходимом. Остальное имущество Лисовца отдаю на поток и разорение! Так же и с сообщниками его. Вы сегодня же навсегда покинете След Небесного Лося, и никогда более не вернетесь сюда. Ни у кого из вас нет в Овражской земле ни рода, ни племени, ни жилья, ни звания, ни имущества. Небесный Лось более не глядит на вас! Вы больше не овражане, вы изгои, лишенные рода! Князь Борис проговорил древнюю формулу отрешения от рода в полной тишине. Конечно, теперь были уже не те древние времена, когда оказаться извергнутым из родного племени означало почти все равно что заживо попасть в Кромешный Мир. Теперь многие люди могли добровольно переселяться в чужие края в поисках лучшей доли, но при этом они не делались изгоями в прадедовском краю, и не лишались покровительства предков-чуров. Теперь же было совсем другое, а старинный обычай был все еще памятен и страшен. Хотя изгоняли из рода лишь за особо позорные поступки, и можно было прожить жизнь и не услышать, как человека отлучают от земных и небесных покровителей. Но зато уж и запоминались такие случаи на много поколений вперед, рассказы от них передавались от дедов к внукам! Едва князь договорил, как толпа на площади заколыхалась, задвигалась в радостном предвкушении, и - сначала медленно, затем все быстрее, - потекла по улице, по направлению к богатой усадьбе Лисовца. - На поток, братцы овражане! Князь отдает нам на поток логово татя! Вернем себе, что он у нас награбил! - слышались вопли со всех сторон, когда толпа, разбухающая, как тесто в квашне, двинулась вперед. Теперь остановить ее смогла бы, по меньшей мере, разве что еще одна такая же толпа. Князь Борис задержался на минуту, чтобы вынести приговор еще одному обвиняемому - купку Тальцу: - Счастье твое, что ты не являешься моим подданным. Верни мне все, что получил от Лисовца, и убирайся из Овража навсегда. Больше тебе сюда дороги нет, ни в какое лето. Я еще поговорю с твоими товарищами, как они могли тебе доверять. Купец готов был упасть к ногам князя, благодаря за проявленную милость, если бы цепи не удерживали его на скамье. - О, княже, я навсегда запомню, как ты меня пощадил! Прости меня, дурака, что вязался в неправедное дело, прости!.. Не слушая его больше, Борис отошел к своим кметям, которые уже держали для него в поводу коня. - Надо поглядеть, как их проводят, - кивнул Дубок. - Лишь бы домочадцев у изгнанников не тронули, да сами бы не передрались, деля добычу. Борис лишь молча вздохнул, садясь на своего Комана. Похоже было, что отдохнуть ему не придется. Взятую на поток усадьбу Лисовца овражане буквально перевернули вверх дном. Когда подъехал князь со свитой, жители уже тащили оттуда меха, золото, серебро, дорогую посуду, все сколько-нибудь ценные вещи. Из подвалов катили бочки с медами, из конюшни выводили коней. Никто и не пробовал останавливать разбушевавшийся народ, они были в своем праве. Семью Лисовца - жену и двух дочерей, посадили в возок. Рослых упряжных коней сразу подменили самыми неказистыми деревенскими клячами, но в остальном, как велел князь, отъезжающим не чинилось притеснения. Женщины озирались по сторонам в ужасе, боясь идти мимо растаскивающей их имущество толпы. Младшая дочь, увидев князя, повалилась прямо в лужу к копытам его коня. - Помилосердствуй, княже! Мы перед тобой ничем не виноваты! Батюшка тебе верно служил! - рыдала она. Борис осторожно заставил коня попятиться прочь от девушки. - Я не позволил поднять на вас руку. Большего я сделать не могу, - тихо проговорил он, сам удивляясь, как люди отчаянно хозяйничают в усадьбе совсем еще недавно важного в Овраже человека, будто в завоеванном городе. Всех осужденных вместе с их семьями в тот же день отправили на телегах прочь из Овража. Князь пощадил по просьбе Дубка одного лишь Туголука, нечаянно способствовавшего разоблачению татьбы. Ради этого и из-за большой семьи стражника, который, к тому же, просто выполнял приказы Клеща, можно было помиловать. Остальных же проводили вон, оставив им лишь самое необходимое. Провожали за городскую стену многолюдной толпой, дразнили, сыпали насмешками. - Эй, вы! Благодарите князя за доброту, а то бывает, что татям и руки рубят! - доносилось до слуха подавленных, опозоренных изгнанников. Как ни долог был тот бесконечно утомительный день, но он все-таки близился к концу, когда князь Борис с гудящей от усталости головой пришел в свои покои. Сквозь открытое окно вместе с летним зноем врывались громкие раскаты смеха и разухабистые песни. У овражан только начиналось самое веселье. Но за ними приглядит городская стража. А ему можно наконец-то отдохнуть. Он вошел в горницу, где на столе в серебристом трехрогом подсвечнике горели свечи. И замер от неожиданности. Навстречу ему из-за стола встала Веселина. Она широко улыбнулась ему, такая красивая и свежая, словно никогда не слышала, что такое усталость, бессонная ночь и головная боль. - Да здравствует князь Борис Градиславич! - воскликнула она, подражая приветственным кличам овражан. - Я так рада, что они поддержали тебя, а не Лисовца! Иначе и быть не могло! Теперь ты воистину князь! - Да брось ты... - Борис устало доплелся до постели и сел на нее. - Если бы Гремислав не вздумал поддержать меня, еще неизвестно, что бы решили остальные. И я пока не знаю, что он потребует за это... К тому же, я, князь, устал, как вряд ли может хоть один землепашец в Овражской земле... В одно мгновение Веселина была возле него. Помогла снять тесный кафтан и стала разминать ему сведенные от напряжения шею и плечи. - Отдыхай, а я скажу, чтобы к тебе никого не пускали, пока ты сам не выспишься! Не беспокойся больше ни о чем. Все прошло хорошо, ты победил, и весь Овраж за тебя. Завтра проснешься со свежей головой, как подобает князю-победителю. Борис не ответил. Едва скинув сапоги и укрывшись легким шелковым покрывалом, он крепко заснул, как только закрыл глаза и положил голову на подушку.