Deathly Hallow

      — Так что, ты тоже сбежал от Гриндевальда? — спросил профессор, когда они с Маркусом остались наедине. — Не боишься последствий?       — Разве я сбежал? Посмотрите, я все еще выполняю прихоти его дочери. А их разногласия с отцом меня не волнуют.       Они шли по шумным коридорам, где их, словно речные камни, огибал поток детей разных возрастов. С Дамблдором то и дело здоровались то приветливые, то сонные, то подобострастные голоса, на Маркуса больше косились и таращились исподлобья. Он был здесь чужаком, важным джентельменом из совета попечителей, чей визит обычно не предвещал ничего хорошего, а отъезд приносил множество вздохов облегчения. Про себя волшебник посмеивался над своим положением и лишь улыбался студентам со слизеринским холодком и надменностью.       — Если на школу нападут, ты будешь сражаться вместе с ней?       — Как она прикажет, — усмехнулся Малфой. — Но Гвендолин надеется, что этого можно избежать.       — Как наивно, — вздохнул Альбус. — Совсем не по-слизерински. Попади она на Гриффиндор…       — …не нашла бы себе места и там. И наверняка бы выбрала тот же самый путь. Вы не правы, профессор, она далеко не наивна. Она просто в отчаянии. Не хочет мириться с тем, что из-за нее погибнут люди. Опять.       Они прошли мимо ряда ланцетовидных окон, и Дамблдор бросил взгляд на холмы и искрящееся под ними озеро.       — Почему бы вам не сбежать и не начать новую жизнь вдвоем в дали от всего этого? Замок я защищу и сам.       — Она себе этого не простит. Просто позвольте ей искупить свои грехи. А потом… я думаю, бегство и правда окажется для нее единственным выходом.       Гвендолин спускалась на шестой этаж в сопровождении гриффиндорки по имени Меган — белокурой девушки, которая шла на два шага впереди и часто оглядывалась на гостью через плечо. И, казалось, имела множество вопросов, которые боялась озвучить.       Но Гвен была рада, что та держала язык за зубами. На пустые разговоры у нее просто не было сил.       — М-мисс, вы еще здесь? — обратилась Меган к зияющей пустоте справа от себя.       — Здесь, — хрипло отозвался тихий голосок слева, и гриффиндорка вздрогнула.       — Простите, я еще никогда не имела дела с… невидимками.       Гвендолин слабо усмехнулась и не вымолвила больше ни слова, пока они не дошли до цели.       В ванной старост ей бывать не доводилась. Маркус, на правах капитана команды по квиддичу, как-то зазывал ее туда на свидание — нагишом и с пеной, свечами, разноцветными пузырями. Но волшебница тогда твердо заявила, что такие развлечения не в ее вкусе.       Сейчас же за пену и пузыри она была готова продать душу. Но это было излишне, да и душа ее оказалась перепродана сотни раз.       Зато Меган — как оказалось, староста факультета — бывала здесь частенько. Витражи с русалками, белый камень под ногами и пенные облака она воспринимала как должное. В отличие от гости, которая, осматривая комнату, невольно сравнивала ее с небольшой, но столь же роскошной ванной в Нурменгарде и молча поражалась некоторому сходству.       — Главное, не забудьте закрыть краны, чтобы вода не полилась через край. Если хотите, можете добавить лилового тумана, розовых мыльных пузырей, аромамасел…       Гвен машинально закивала, пропуская слова мимо ушей — от деталей у нее разболелась голова. Она мечтала лишь о том, чтобы поскорее сбросить с себя грязную одежду и погрузиться в теплую воду с головой.       — Эй, вы тут? Все понятно?       — Да, да, — спохватилась девушка, — благодарю. Можете меня оставить.       — Домовик занесет чистую одежду вместе с полотенцами, — добавила Меган и выскользнула в коридор.       Когда дверь захлопнулась, Гвендолин принялась, чуть ли не разрывая, скидывать на пол все, что мерзкими лапами прошлого царапало кожу и сковывало горло. Светлый мрамор застелили дорогие вещи, заказанные отцом у австрийских и французских модельеров. Где-то под ними сверкал вышивкой один из Даров Смерти.       Гвен блаженно опустилась в душистую пену и принялась яростно соскребать мочалкой въевшуюся скверну. Темное зловоние отцовского ритуала. Пыль подземного царства. Слои застывшей после пыток крови.       Она всего-то хотела сесть на метлу с кульком одежды и исчезнуть в ночи. Но путь до ее цели оказался неблизким. Пора бы ей уже принять то, что за проход между мирами всегда приходится чем-то платить. Как правило, кровью.       Не дойдя даже до поясницы, она, наконец, разрыдалась.       «Скоро все закончится», — все не пропадала из головы сказанная вскользь фраза, которая приносила величайшее облегчение. Скоро все закончится, и ей больше не придется выбирать стороны.       Слезы текли сами, и каждая выносила из ее глаз осколки зеркала, что искажало мир, превращая прекрасное в уродливое. Даже она сама уже не казалась себе не такой уж противной.       Вода забирала с собой не только тяжелые мысли, но и оставшиеся крупицы сил.       Гвен почувствовала — уже не в первый раз, — как темнеет в глазах и тяжелеет в легких.       «Только не снова, — пронеслось в голове. — Мне бы просто прилечь и отдышаться…»       Маркус смотрел на обнаженную девушку уже около минуты и все не мог сдвинуться с места. Ее очертания скрывали сгустки пены, волосы едва колыхались в голубоватой воде, а измученное лицо, казалось, выражало долгожданное облегчение. Хотелось сострить, сказать что-то вроде: «Для той, кто так отчаянно пытался стереть меня в порошок пару лет назад, я спасаю тебя слишком часто» или «Ты что, опять решила соблазнить меня и утащить на дно Черного озера, чертова русалка?» Но слова застревали в горле.       В итоге парень нехотя отвел взгляд и, не с первой попытки, закрыл извергающие воду краники. Затем поднял с пола полусырое полотенце и присел рядом с Гвен.       — Надеюсь, ты не оторвешь мне руки, после того как очнешься, — вздохнул он и, подцепив ее под руки, потянул на себя и укутал в мягкую ткань. Девушка навалилась на него всем телом, хлестнув волосами по лицу. Маркус поморщился: за легким цветочным ароматом шампуня все еще тлело зловоние бездны.       Неловко придерживая ее за плечи, вторую руку он просунул ей под колени и прижал Гвен к себе, слегка пошатнувшись. Дыхание будто замедлилось. Они ведь были вместе два месяца, и за это время они ни разу не носил ее на руках. А видел обнаженной — всего несколько злосчастных минут, захмелевший и недостойный этой картины, почти не отпечатавшейся в его сознании.       Ее едва ли можно было назвать первой красавицей факультета, родовитые слизеринки выглядели куда утонченнее и изысканнее. Но во внешности Гвен было что-то потустороннее и истинно дьявольское — хотя бы глаза, доставшиеся от отца. Сейчас же она заметно побледнела и осунулась, а после подземелий Министерства вообще выглядела не лучше гоблина-голодранца. И все же с тех пор, как она вцепилась в его походный свитер дрожащими руками и доверчиво прижалась к его спине, он ни разу не подумал: «Ну что за уродина», — хотя, к стыду своему, позволял себе подобные мысли в отношении многих юных особ.       Если бы его спросили об этом сейчас, он с трудом бы смог дать ответ на вопрос, любит ли он Гвендолин или нет. Любил ли ее хоть когда-нибудь? Любил ли кого-нибудь вообще?       Он уже не знал, что это за чувство. Запертый в скорлупу Малфой-менора, он оборвал почти все свои контакты и растерял большую часть тех, кого еще мог считать друзьями. Маркус чувствовал, как его душа усыхает все сильнее с каждым днем, проведенным вдалеке от людей. Где уж тут чувствовать хоть что-то отдающее любовью?       Кажется, что-то похоже происходило и с Гвен. Поэтому они, два обожженных полена, встретившись на балу в Нурменгарде и соприкоснувшись лишь пару раз, высекли друг из друга ничтожные искры, но так и не сумели разгореться. Теперь же… оба вырвались на свободу и решили погеройстовать. Можно ли считать, что их души начали путь к исцелению? Очнувшись от мыслей, Маркус хотел было направиться в коридор, но вдруг спохватился: разве можно разгуливать по школе с полуголой девушкой на руках?       Только если для того, чтобы унизить ее, как она когда-то унизила его. Маркус тот час же поежился от этой мысли. Неужели пару лет назад он не упустил бы возможности протащить ее по школьным коридорам, обнаженную и барахтающуюся у него на плече?       Через два месяца после злосчастного Хэллоуина он вернулся домой сам не свой. Притихший, чрезмерно скрытный и раздражительный.       — Ты словно котел с передержанным зельем. — заметил его отец, пуская дымок от сигары в своем кабинете, — Вот-вот взорвешься. Присядь.       Маркус, не поднимая взгляд, опустился на кожаное кресло и сжался от холода. За окном давно стемнело, и казалось, что скоро надо будет отходить ко сну. Но это ощущение было ложным — стрелки едва перевалили за семь. В темноте завывал ветер и бились о стекла одичалые снежинки. Руки нехотя потянулись к припекающему сбоку камину.       — Отец, почему ты до сих пор не обсуждал со мной помолвку и брак?       Вазилис изумленно вытянул лицо и уставился на сына. Тот быстро отвел взгляд и сделал вид, что чернота ночи за окном ему гораздо интереснее предстоящего разговора.       — С чего ты заговорил об этом?       — Разве вы с матерью уже не подобрали мне партию? Еще тогда, когда я только появится на свет.       Мужчина прикрыл глаза и выпустил еще несколько колец дыма.       — Не было нужды. В тот год мы получили пророчество, что грядущий век будет неспокойным. А это значит, что от много придется отречься, чтобы выжить. Ни к чему было создавать лишние связи и давать лишние клятвы. Всему свое время.       — Значит ли это, что я… свободен в своем выборе?       — Ты все еще наследник рода Малфоев, сын. Ты свободен ровно настолько, насколько твои действия не затрагивают наследие семьи.       — На такой ответ я и рассчитывал.       Маркус закинул ногу на ногу и наконец перестал дрожать.       — Но ты все еще не ответил на мой вопрос. Почему завел об этом разговор?       — Я хотел узнать… кого из «цветника» ты бы предпочел видеть в качестве моей невесты.       Малфой-старший частенько сравнивал семьи, следящие за чистотой крови, с оранжереей. Самые изысканные и роскошные цветы были ядовиты, остальные же располагали скромными колючками и особого интереса не представляли. Ведь урон от небольшого ростка аконита стоит порезов от тысячи роз.       — Девчонка Нотт кажется неплохой партией, ее отец сейчас на взлете в Министерстве. Хотя характер у нее строптивый.       Маркус чуть нахмурился, вспоминая дурную привычку вышеупомянутой волшебницы до боли прикусывать его нижнюю губу во время поцелуев. Они расстались примерно год назад, когда она заявила, что не намерена тратить свое время на того, для кого «какие-то метлы и мячики» важнее свиданий с ней, а затем подожгла его форму для квиддича.       — Или эта… Джейн… или Джуд Эйвери. Ее старший брат обзавелся своим делом и получает неплохие деньги из Нового света.       В памяти Маркуса встало несуразное лицо со выдернутым носиком и вечно краснеющими скулами.       — Джоан, — лениво поправил он, — Джоан Эйвери.       — Но тебя мой выбор не особо воодушевляет, я прав? Значит ли это, что у тебя на примете есть вариант получше?       — Наоборот, отец. Любой твой вариант окажется намного, намного лучше того, что могу предложить я, — он наконец посмотрел прямо на Вазилиса, его глаза недобро блеснули.       — Отчего ты так уверен? Что же это за вариант?       — Сорняк с ядовитыми шипами, что маскируется под безобидную фиалку. Скажи, что ты думаешь о Поттерах?       — Поттеры… давно залегли на дно. Помнится, нынешний глава семьи успел поучаствовать в нескольких конфликтах, после чего его вышвырнули из Визенгамота. А тебя интересует, верно, его дочь Гвендолин?       — Я бы не стал спрашивать, если бы не… Мне кажется, она не так проста. Есть что-то, что мы о ней не знаем. И она может быть опасна. Не лучше ли предупредить угрозу заранее?       — Сорняк с ядовитыми шипами? Неужели ты был неосторожен настолько, чтобы пострадать от ее иголок и яда?       — Это… неважно. Я всего лишь хочу знать, что она такое. Потому что до сих пор я встречал разных девушек, но никто, никто не смел вести себя так, как она. Даже та «строптивая девчонка Нотт».       — Мой тебе совет, сын, оставь этот сорняк в покое. Придет время, и его выкорчуют руки садовника... — Маркус замер и едва заметно подался вперед. — Гвендолин и правда не так проста. Я слышал, она связана с Гриндевальдом, а значит, ей не стоит объявлять войну. Кто знает, где окажется этот сорняк через пару лет…       Маркус побледнел еще сильнее, а в его потемневших глазах затанцевали язычки пламени.       — С Гриндевальдом? Но Поттеры не разделяют его идей.       — Дело не в этом. Несколько лет назад ходили слухи о том, что девчонка Поттер попала в Азкабан за пособничество Гриндевальду. Деталей не знает никто: ее брат щедро платил репортерам за молчание. Вот только с тех пор Поттеров негласно подозревают в измене, как бы яростно они ни восставали против крамольных идей. А уж когда дочь Поттера попала на Слизерин…       — Странно, что в школе не было слухов о ее происхождении.       — На Слизерине ей и так суждено было стать белой вороной — взять хотя бы то, что Поттеры всегда учились на Гриффиндоре. А слухов у нас на островах и так хватает с лихвой. Разве ты сам не знаешь, что затаившийся в Европе Гриндевальд волнует британских волшебников не больше, чем новый директор Кастелобрушу? Пока наши люди не гибнут от его рук, всем плевать.       — Но что если… случится нападение? Разве аврорам не строит провести расследование и обезвредить Гвендолин заранее?       — Им недосуг. К тому же… Я только что говорил тебе, не стоит развязывать войну. Как и не стоит давать лишних обетов. Если предсказание верно и миру предстоит перевернуться, лучше не наживать себе лишних врагов. Тем более благородным цветам не подобает бросать вызов сорнякам.       После того разговора жажда мести выкипела сама собой. Он стал держаться от девушки подальше, не желая, чтобы она навлекла беду и на его голову. А то, что она навлечет, он знал точно. Почувствовал это еще тогда, когда она, заставив его обрядиться в костюм Смерти, сняла заклинание со своих глаз и предстала копией преступника перед всей школой.       А потом отец оказался прав и они встретились вновь. Вот только на этот раз по отношению к их с Гвендолин прошлому Маркус чувствовал лишь холодное равнодушие и толику ностальгии. Или ему хотелось так думать.       Кончиком ботинка он подцепил мантию-невидимку и подбросил ее повыше так, чтобы она приземлилась поверх волшебницы.       — Видела бы ты меня сейчас, принцесса. Чего только не сделаешь, чтобы сохранить твою честь.       Гвен очнулась в больничном крыле и сразу же пожалела о том, что пришла в сознание. Голова раскалывалась, а тело знобило. Зато вокруг пахло чистотой и лекарствами, внушающими надежду на скорое исцеление.       — Эй! — тихонько позвала она и услышала глухой скрежет ножки стула о плитку.       К ней потянулась рука, и, прежде чем она успела коснуться ее кожи, волшебница неуклюже перехватила человека за запястье и прижала чужую ладонь ко лбу, блаженно выдыхая.       — Ты меня еще и обжечь удумала? — воскликнул Маркус, кидая на тумбочку нудный сборник по лекарственной травологии.       — Ты такой холодный, Малфой. Неудивительно, что ты никогда меня не заводил, — она скинула его пальцы со лба и, хмурясь, повернулась на бок.       — А ты просто огонь, знаешь ли. Смотри не спали себе мозги. Постарайся не думать слишком много. Ну или думай обо мне, если эти мысли охлаждают твою голову.       — Только если будешь напоминать о себе слишком часто.       — К твоему счастью, это я умею делать превосходно.       — Молодой человек! Разве я не сказала вам, что больной нужен покой? И почему вы не сообщили мне, что она очнулась? Первокурсники ведут себя рассудительнее, ей-богу!       Из-за ширмы показалась полноватая целительница с чепчиком на голове и тут же оттеснила Малфоя от кровати.       — От его трескотни голова раскалывается, мадам Моррис! — скорчила Гвен жалобную гримасу и злобно зыкнула на возмущенного Маркуса, который, послав ей укоризненный взгляд, исчез в коридоре.       — Сами же его подначиваете, мисс Поттер, — заметила женщина, ощупывая ее лоб.       Отвыкшая от этой фамилии, Гвендолин чуть вздрогнула. Здесь ее знают не иначе, как Гвен Поттер. Девчушку, которая вечно расшибала колени во время полетов на метлах и почти никогда не навещала после этого травмпункт. Девчушку, которая частенько задерживала книги, взятые в библиотеке, отчего ей приходилось задабривать подарочками мистера Хексена и становиться невольным слушателем его рассказов. Девчушку, которая старалась не привлекать к себе лишнего внимания, чем была похожа на мать, но чье имя все равно оказывалось на слуху — как и имя ее отца.       Волшебница вдруг поняла, что уже тогда была собой. Сделав круг и вернувшись туда, откуда начала свой побег, она приняла это отвергнутое ею имя.       «Ты Поттер, Гвендолин. Поттер была твоя мать, и Поттер воспитали тебя такой, какой ты стала», — сказал ей отец, когда она последний раз отправилась в Хогвартс с платформы 9 ¾. И только сейчас она оказалась готова ответить ему кивком, а не неловкой, вымученной улыбкой.       — Удивительно, что вас за время обучения я вас почти не встречала. Вы почти не болели и сами умудрялись обрабатывать все свои раны всякими примочками.       Гвен невольно усмехнулась. Она и правда обходила целителей стороной, не желая валяться в кровати и пропускать уроки. Отдых ей быстро наскучивал. За это ее то и дело упрекал Блишвик, которому приходилось перевязывать ее раны и иногда таскать чуть ли не на руках, когда она едва могла ходить от жара.       — Зато ваш приятель попадал сюда частенько. Особенно ему досталось на последнем курсе. Сказал, что снова упал с метлы, но с такими ушибами…       — Это была не метла, — слабо фыркнула Гвен, — это я одолела его в честном поединке.       Мадам Моррис лишь покачала головой и поджала губы.       — Отдыхайте. Не знаю, через что вы прошли, но ваш организм значительно истощен. У него едва ли хватает сил, чтобы исцелиться.       — Неудивительно, — пробормотала волшебница и наконец закрыла глаза.