Мой доктор

Доктор Лектер с непроницаемым выражением лица наблюдает за тем, как Уилл старается удобно устроиться в кресле. Доктор Лектер улыбается про себя, и в улыбке, четким рельефом вырисовывающейся в его сознании, много нежности, есть место заботливости. Чуть глубже - за улыбкой, никак не затронувшей мимических мышц, есть место и желанию. Даже целому букету желаний. Доктор Лектер опирается на стол локтями, сплетая пальцы в замок, когда Уилл, удивительно точно выбрав самую неудобную позу, напряженно замирает в кресле и, кажется, даже не осознает, что болезненно морщится, то и дело прикасаясь пальцами к вискам, отчего очки в темной оправе, слегка перекосившись, сползают к кончику носа. Этого Ганнибал не любит - не любит, когда Уилл морщится от головных болей, не любит, когда он не спит ночами, и не любит, когда у Уилла сползают очки. Уилл немного жмурится, когда Лектер возвращает очки на их законное место, но жмурится не болезненно, а почти благодарно, и становится похож на одну из своих собак. Доктор Лектер расспрашивает Уилла о его снах. Даже не расспрашивает - Лектер очень наводяще молчит и Уилл, с неким облегчением подчиняясь его воле, начинает говорить - медленно, полушепотом, еле шевеля губами. И дело не в том, что Грэм не хочет вспоминать свои кошмары - в этом нет необходимости: они всегда рядом с ним, отстают на полшага, мертвенно-холодно или обволакивающе жарко дыша в затылок, мелькают на границах бокового зрения постоянно, заставляя смириться со своим существованием - он просто не хочет говорить о них, ведь то, о чем ты слишком часто говоришь вслух, имеет привычку обрастать реальностью. Но с Лектером это не так страшно - и Уилл в очередной раз поднимает глаза, заканчивая рассказ о том, как он снова оказался глубокой ночью посреди автодороги. Уилл немного дрожит - еле заметно, той дрожью, что пробирает тело, когда скопившийся внутри холод дает о себе знать. Ганнибал заваривает чай - непривычно крепкий, в меру терпкий, с пряным привкусом и, возможно, с щепоткой красного перца. Уиллу нравится такой чай - он дурманит, и появляется желание закрыть глаза, найти, наконец-то, удобную позу в удобном кресле, задремать, наблюдая из-под ресниц, как его доктор что-то пишет аккуратным ровным почерком на дорогой, приятной на ощупь бумаге, как складывает листы в кожаную папку и убирает ее на ее личное место. Уиллу не нравится такой чай - он вспоминает, что на самом деле нужно будет встать, поблагодарить своего доктора за то, что он в очередной раз не стал демонстративно исследовать его, попрощаться, может быть пожав руку, и ехать домой, где нет таких чашек, в которые ему наливают согревающий чай. Горячий напиток приятно жжет губы, а от пара, исходящего из кружки, у Грэма запотевают очки. Ганнибал бы подпер щеку ладонью, с умилением наблюдая за Уильямом, если бы не был собой, или если бы дело происходило в другой вселенной. Уилл покачивает чашку по кругу, держа ее обеими руками, создавая на поверхности чая воронку, которая притягивает его взгляд, заставляет замереть на несколько секунд. Чашку Уилл тоже хочет себе. И чай. И доктора. Себе. Чтобы можно было говорить "мой доктор". Хотя... кому говорить? У Уилла так много своего и в то же время - так мало. Свой мир, свое мышление, свое виденье чего угодно. Свой взгляд на людей. И так мало вещей, которые он называет своими. Дом, собаки. Хотя дом - понятие относительное, с некоторых пор в доме Ганнибала Уиллу уютнее, чем в собственном. «Мой доктор» - Уильям ни разу не произносил этого вслух – ни наедине с собой, ни наедине с Лектером. Так хочется попробовать это словосочетание на вкус, перекатить на языке мягкую комбинацию звуков, прижать кончиком языка к нёбу, распробовать, впитать в себя и всегда говорить только так. Лектер забирает опустевшую чашку из рук Грэма, и тот неосознанно тянется за ним, когда он отстраняется.