Размыло
11 июня 2019 г., 17:09
А ты, родной, не страшись Всем, кто упал, с неба подарочки... (ИльяМазо)
В больнице тащило стерильностью и безжизненным запахом одежды. Душный отклик из автобуса так сильно разнился с этим, что защипало нос. Не по-божески утёрся рукавом, огляделся по сторонам, почему-то постоянно цепляясь глазами за синие бахилы на всех проходящих, и отплыл сначала к гардеробу, затем к турникету на входе. — Вы к кому? — Пульмонологическое отделение, четырнадцатая палата. На удивление, меня легко пропустили. Видимо, прозрачный пакет с яблоками и моё тщедушное выражение лица показались охраннику убедительными. На этаже был какой-то странный рассадник зелени, автоматы с падающими с полок снэками, снующие врачи и ковыляющие старики. Я снова утёрся, задевая рожу шуршанием. Палата была двухместная — почему-то я думал, что Зар выделит ей полноценное помещение, — вторая койка пустовала, но смятое покрывало и печенье на тумбочке подсказали. Мария лежала лицом к двери, близоруко водя пальцами по книжке и сипло выдыхая. Подняла глаза от корешка и посмотрела. Его взгляд. Цепкий, немного приторный и спокойный. — Рома, да? Захар мне сказал, что ты придёшь, — она улыбнулась, отложила книгу и тут же забавно завозилась, приглаживая чёрно-крашеные волосы на висках. — А я, лахудра, лежу тут, надо было хотя бы причесаться! Ты прости, присаживайся, вот стул, возьмёшь сам? Мне тяжеловато. Скороговорка вышла настолько странной, что я не сразу сообразил, что это точно ко мне обращено. По ней было видно, что она не волновалась, а лишь шутила. Выглядела она для больной замечательно и ухоженно. Я повторил. — Ну что ты, тут даже на бигудях не полежишь. Хмыкнул. Мама постоянно на них спала и по утрам выходила к плите исключительно с этим разноцветным ореолом над макушкой. — Я Вам принес… Яблоки. Подумал, что должны быть вкусные. По осени. Совсем дебил. — Ты садись, садись, — она снова разулыбалась, морща глубокие борозды складок на лице, и хлопнула ресницами. О чём с ней разговаривать? О трафике на дороге? О том, какие у медсестёр тут белые халатики? О том, когда придёт её сокамерница? Нервно покусал заусенец на пальце, оторвал под мясо, тут же пряча на черной джинсе выступившую кровь. — Тебе, наверное, не очень удобно сидеть со старухой… Что-то мне подсказывало, что спорить бессмысленно. — …но я давно хотела на тебя посмотреть. Голова мотнулась к ней так быстро, что у меня мушки перед глазами блеснули. Паршивая реакция, но прикидываться было поздно. — В каком смысле? — Захар всегда скрывал от меня тех, с кем встречался. Я твердила ему, — она постучала по воздуху указательным пальцем с аккуратным красным ногтем, — что я его приму любым, а он отпирался и говорил, что это всё временно и не стоит меня беспокоить. Считал, что мне жизнь этим портит. Ты разве портил ему жизнь? — Нет. — Вот и я думаю. Ты на вид славный, да и он всегда так рвался домой, что было понятно, что это не «временно». А он упирался всё и упирался, ни о чём не рассказывал, ни во что не посвящал, так, проговаривался с именами, да и то нечасто. — А что он Вам про меня рассказал? — Тебе. — А? — Не нужно ко мне на «Вы», дорогуша. Чувствую себя ещё дряхлее. — Тебе. — Только хорошее, — она улыбнулась, пару раз вздрогнула, давя кашель, и как-то совсем по-старчески вздохнула. Я беспардонно рассматривал её худое, свёрнутое под одеялом тело, взлёт татуированных бровей, сморщенный рот и не мог понять, что испытываю. Это была часть Зара. Его огромная, сердечная часть. Умирающая. Которую он оставил на попечение мне. Разве так можно делать? Так поступать с ней и со мной? Уничтожительно. — Рома, а где ты учишься? Или работаешь? — она прервала поток, закрыв плотину, и выжидательно посмотрела мне в лицо. Я положил яблоки на столик и, поболтав ногой, глянул в сторону пустой кровати. — Последний курс, там с дипломом такие развлекухи, что…***
Я не заметил, как время отсчитало несколько часов — и не потому, что мы без умолку болтали, а потому, что с Марией всё было спокойно и легко. Мы иногда замолкали, ища зацепки для тем, а иногда даже перебивали друг друга — когда дело коснулось студенческих историй — или поглядывали на темнеющее за окном небо и повторяли «как быстро темнеет». Живи всю жизнь, но всё равно будешь удивляться быстротечности солнца по осени. Хоть в двадцать два, хоть в… приблизительно семьдесят. Я ушёл от нее, пообещав зайти уже завтра после пар, спросил, что принести. Она покрутила головой, словно хотела отказаться от всего, но тут вошёл медбрат и завладел всем вниманием. Я ретировался, на пролётах поводя плечами, снимая синеву с подошв. Что-то завозилось в груди, когда я уже стоял на остановке и, прикуривая, смотрел на зажжённые окна больницы. Что-то заскрежетало, когда пришёл в общежитие. И что-то растеклось по рёбрам, когда встал под душ. Веки размыло, рот по кривой уехал вниз, костяшки на руке прикушены, чтобы не в голос. Так нельзя с людьми. Надеюсь, у неё в больнице не было причин плакать.***
На следующий день я принес бананы и соевый шоколад, боясь, что на другой может быть аллергия. Яблоки лежали на месте, но, кажется, пары штук не хватало. Я улыбнулся, разложил гостинцы и сходу начал нести какую-то ахинею про ёбнутого препода по экономике, при этом здороваясь с обеими слушательницами. Оказалось, что она сама отказалась от одноместной — скучно. Мария и её соседка, призраком лежащая рядом, глядели на меня и словно питались моей разговорчивостью. Забирайте сколько хотите. Пейте, ешьте, чтобы осталась оболочка. Мне не жалко. Я выжму до конца. На четвёртый день Аршак, вошедший буквально за минуту до меня, развесело уточнил: — Ожил, Ромыч? Пойдём бегать сегодня, или хандра прошла? — Прости, что до этого пропускал. Я как-то… — Да нормально всё, чё ты. Никогда не выкатывай извинения за просто так. Я осмотрел его с огромных лап до самых коленок, подавился смешком и принялся искать запиханные под кровать кроссы. Это было похоже на разборки в капоте машины отца — я ничего не понимал, тыкался туда-сюда, расспрашивал о запчастях, а он тёр свои перемазанные чернотой руки и странными взрослыми формулировками описывал эти внутренности. Мария рассказывала о молодости, о мелком Заре, о талончиках в СССР, о подростке Заре, который постоянно конфликтовал с ней, требуя независимости, о странной моде в девяностых, о поднимающемся по карьере Захаре, который в какой-то момент схлопнулся и перестал с ней ментально перекликаться. Она говорила о том же человеке, с которым я жил и с которым целовался при встрече, но это был другой Захар Алиев, не тот, что по утрам ел исключительно из крошечной плошки. Но тот, что так же пристально смотрел. Я сказал, что мы расстались. Но я сам лип к этим историям, как клещ. Мария поначалу отфильтровывала, но единственный сын — это её ценность. Я не хотел отбирать у неё возможность похвастаться им. Это прожигало мне изнанку, но придавало сил. Парадокс брошенной собаки.
