Утешь меня, хён

      Полуденное солнце, вышедшее из-за тёмных кучевых туч, больно резало глаза, по ощущениям жутко опухшие. Кое-как приподняв загудевшую голову, осматриваюсь. Всё знакомо: шкаф рядом с кроватью, компьютерный стол, окно по правую сторону. Я дома, какое счастье.       При попытке подняться, чтобы сесть, выходит только медленная возня и страдальческий выдох. Тело не поддавалось, голова раскалывалась, по ощущениям в желудке разросся настоящий пожар, картину завершала убийственная сухость во рту. Пытаюсь сглотнуть, но в итоге жмурюсь — кто всю ночь засыпал мне в рот песок? Если сейчас хоть одна капля воды не попадёт на язык, я умру. Встать выходит с третьего раза от боли в желудке, и ко всему удивлению на тумбочке рядом оказывается стакан воды, таблетка и небольшая записка. Первое хватаю сразу же, жадно делая глоток, и кладу лекарство на язык. Надеюсь, оно поможет, иначе до вечера мне не дожить. Я взял в руки последний предмет, узнавая знакомый почерк.       

«Наверняка утро совсем не доброе, скорее, даже уже обед. Я оставил тебе обезболивающее, так что прими его. Мама утром была предупреждена, что ты, возможно, проспишь чуть дольше обычного. Причина — болезнь, которая якобы сморила тебя вчера во время прогулки с Тэхёном. Не вздумай говорить, где был и чем занимался. Как придёшь в себя, открой в комнате окно на проветривание и приведи себя в должный порядок. Я хочу, чтобы ты подумал над своим вчерашним поведением, извлекая выводы и усваивая урок. Пожалуйста, больше не напивайся. Хотя бы пока не достигнешь нужного возраста, когда сможешь это делать, хорошо?»

      Ни прощания, ни подписи.       Щёки залились румянцем. Вот дурак.       В мозгу то и дело всплывали подробности вчерашней ночи. Поездка в такси, вышибала на входе, коктейли у бара, незнакомец, водка и туалет. Как жаль, что я не обладаю способностью забывать на утро то, чего бы не хотел вспоминать. Моё поведение было отвратительным. Трезвый я никогда бы не позволил трогать себя, не поддался на чистой воды провокацию и не додумался вытравить любовь и вообще это сделать таким способом.       Всю жизнь я подсознательно чувствовал, что у нас с алкоголем знакомство не задастся, и не стремился попробовать. Оказалось не нужно. Как и написал хён, приходится сделать вывод: даже капля этой гадости способна довести меня до безумства. О чём я думал, когда взял в руки бокал? Тэхён ведь ни к чему не принуждал, а сказал расслабиться, мне нужно было отказаться или вовремя остановиться. Я не знаю своей меры и не могу действовать так неосторожно. Ещё один вывод приходит с чувством страшного стыда. Доверять сомнительным незнакомцам — дело худое. Они бездушные фигуры с маской на лице, им неинтересно кто ты и к чему стремишься, получение выгоды — единственное, чего они жаждут. Спонтанное решение перечеркнуть всё и броситься в объятия людей, имени которых даже не знаешь, может иметь совершенно неожиданный исход и редко хороший. От воспоминаний о губах на шее и груди хочется помыться. Тот человек видел меня, оценил обнажённые интимные места. Какой позор. Что, если бы призрачный хён не появился в туалете? Если бы я, потерявший контроль над ситуацией, позволил делать с собой что угодно в том грязном и неуютном месте, прямо на раковине? Тревога и страх поселяются в груди, хоть ночь давно позади и сейчас всё в порядке. Остаётся себя только корить глубоко в душе.       Но больше всего пугает ещё один факт, который вспоминается едва медленно иду к окну, чтобы открыть его. Вчера, когда Тэхён уже оказался дома, и Чимин привёз меня к нашему, то я всё ещё не соображал, и странный взгляд брата только сейчас заставляет встрепенуться. Глаза хёна пристально сканировали меня, насколько это было возможным в машине. Он хищными и тёмными глазами осматривал потрёпанный волос, расстёгнутую рубашку на груди, которую я забыл застегнуть, вылетая из туалета, наспех запахнутые джинсы и небрежно висящий ремень. А ещё он цепко разглядывал ворот, задумчиво и долго, прежде чем вылезти из машины, громко хлопнув дверью. Подойдя к зеркалу, замечаю две красные отметины у основания шеи, чуть выше ключиц.       «Он видел это, он понял», — с ужасом проносится в голове.       Теперь брат думает обо мне плохо, считает легкодоступным? Медленно сажусь на постель, закрывая лицо ладонями. Наверняка он считает, что у младшего брата этой ночью была случайная связь, и это до воя ранит. Неправда ведь. Я не такой.       Вчера Чимин помог подняться наверх без лишнего шума, завёл в комнату, переодел и уложил спать. Его лицо было хмурым, но он оглаживал мою голову, сидя на постели.       — Хён, мне плохо — интонация была тихой и убитой, голова бесконечно кружилась, словно находился я в катящейся бочке. С закрытыми глазами было ещё хуже — начинало тошнить.       — Потерпи, скоро станет полегче.       Его голос оставался ласковым, в глазах таилась чуть заметная грусть.       — Побудешь со мной, пока я не усну?       — Конечно, — спустя недолгое молчание заверил брат.       Я постарался взять его за свободную ладошку как можно крепче в своём состоянии, подставляя щёку под другую. Мне было нужно это тепло. Оно было родным и по-настоящему заботливым в отличие от прикосновений незнакомца из клуба. На что я так стремился променять это?       Хён повернул голову к окну. В темноте его профиль казался загадочно печальным, словно он хранил многие секреты, знать которые другим не дано, в нём присутствовала некая отчуждённость. Тогда он сторонился ментально намеренно и не сказал почти ни слова с момента встречи у клуба.       — Чимини-хён зол на меня, — пришёл я к выводу.       Алкоголь делал смелее и совершенно уничтожал кроткую тихую натуру. В комнате стояла гробовая тишина, отчётливо слышалось размеренное тиканье настольных часов. Словно находясь не здесь, а где-то далеко в своих мыслях, тихим, но заставившим замяться голосом тот ответил, так же смотря в окно:       — Ты солгал мне.       Поджав губы, опустил взгляд. Неужели это так его задело? Но если судить по себе, то я непременно бы обиделся, поступи он так со мной. В носу неприятно защипало.       — Прости, — голос тонко дрожал. — Гук-и больше не будет, честное слово. Хён теперь ненавидит его, да? — Чимин повернулся, хмуря брови, и черты его лица смягчились, пока я, пьяно бухтя, продолжал говорить о себе в третьем лице: — Но Гук-и не хочет этого, потому что любит хёна больше всех на свете. Ему будет больно.       Он улыбнулся, придвигаясь ближе, скорее всего вспомнив то, как называл меня в детстве этим именем.       — Ну, что ты такое говоришь, как хён может ненавидеть Гук-и, м? Он даже обидеться на него не может.       — И ты не будешь злиться на него?       — Не буду, — Чимин простодушно покачал головой. — Если Гук-и пообещает хёну больше никогда не врать и говорить только правду.       Тогда я чувствовал сердцебиение такой силы, что оно отдавалось в ушах. Это всё вызывало приятные воспоминания, и вкупе с чужим прощением душа запела. Мы все горазды совершать ошибки, но как же хорошо, что есть те, кто способен прощать, принимая нас сердцем, не внатяжку. Я поддался вперёд, игнорируя головокружение, и обнял брата крепко, со всей любовью, которую испытывал к нему.       — Обещаю, — тихо зашептал ему в темноте и единственное за что хотел поблагодарить алкоголь, это за данную смелость: — Люблю тебя, хён.       — И хён любит своего Гук-и.       Его нежные поглаживания, будто лёгкое сказочное дуновение для бессознательного меня, не прекращались вплоть до полного забытья сном. Вспоминая это на протяжении того, как приводил себя в порядок, я чувствовал грусть и счастье одновременно, но ничего не мог поделать. Пусть сокрыты в признании совсем не братские чувства, шанс сказать эти слова всё равно прекрасен. Это чувственно и трогательно. Возможно, он был единственным разом, когда можно было признаться. Мне стало чуть спокойней.       Не переставая думать о нём, я отвлечённо передвигался по дому призраком, понимая, что теперь совершенно точно не хочу пытаться «забыть» Чимина, и уж тем более убивать мои чувства всеми известными способами, включая вчерашний. Да, они приносят немало боли, но, оглядываясь, осознаю: любовь к брату принесла много хорошего, не говоря о том, что жить приходилось только из-за неё. Благодаря ей стал тем, кем являюсь сейчас. Мной каждый день с двенадцати лет двигало желание стать хёну полезным, нужным, и то, чего добился, то, каким стал, полностью заслуга этой любви. Мы все стремимся стать лучше, когда влюбляемся, и богатство, коим сейчас обладаю, нажито непомерными усилиями на протяжении долгого, но сказочного пути. Всякая любовь — великое счастье, даже если она не разделена.       Лёжа на постели в комнате, я глядел на начинающее темнеть небо. Наступал вечер, где-то под ворохом одеяла валялся телефон, в сообщениях которого была короткая переписка с Тэхёном с моими искренними извинениями за то, что друг так и не встретился с Сокджином. Тот, конечно же, ответил «всё в порядке» и поделился тем, что брат Миён теперь пригласил его вместе посетить боулинг. Такой вариант Тэхёну нравился даже больше, в такой обстановке получится намного лучше сблизиться. Голова моя уже не болела, и желудок пришёл в норму, только сухость во рту никак не уходила, так что приходилось время от времени спускаться вниз, делать глоток освежающей воды. Клянусь, больше ни капли алкоголя не выпью.       В очередной раз, отправляясь попить, застаю на кухне вернувшуюся с работы маму. Она озадачено глядит на телефон в своих руках, забыв о пакетах с продуктами на столе.       — Привет.       — Привет, родной, — женщина поднимает взгляд, то ли рассеянная, то ли глубоко задумавшаяся. — Как твоё самочувствие? Чимин звонил утром, сказал, ты плохо себя почувствовал на прогулке, и он привёз тебя домой на машине.       Неудобно мнусь у раковины и беру стакан из шкафчика над ней.       — Да. Погода сейчас влажная, обманчиво тёплая.       — Чонгук-а, ну ты же уже взрослый, привыкай заботиться о здоровье.       — Обязательно, — окинув её взглядом, спросил: — Что-то случилось на работе, что ты такая подавленная?       — Да если бы, — усмехается мама. — Не могу дозвониться до Чимина вот уже сколько часов.       Всё тело тут же напрягается. Брат мог не отвечать на мои звонки, но вызовы от родителей были для него дороже всего. Он отвечал им всегда, раньше это обижало, но спустя какое-то время вошло в привычку. Мама и отец для него святое, никакой причины не найдётся, чтобы не ответить им.       — Хён? А что с ним?       — Я позвонила ему в обед, пригласила их с Чихо на ужин к нам, но он сказал, что не получится. В смысле, вообще больше ничего не получится, — растерянно затараторила родитель. — Они расстались.       Казалось, сердце в моей груди остановилось, и тут же рвануло в длительный забег. Шатнувшись на ватных ногах, поставил стакан с водой на столешницу рядом, хватаясь за неё. Боже, я сейчас взлечу.       — Чимин такой злой был, ни на один вопрос не ответил. Так теперь вот, дозвониться не могу. Как же так?       — Как долго? — спрашиваю я, несмотря на новость. Это важнее.       — Да с обеда, как поговорили. Сейчас восемь, ни звонка, ни сообщения. Я переживаю за него.       Чимин и Чихо не вместе, и от радостного писка сейчас сдерживает только присутствие мамы. Это значит, что девушка больше никогда не придёт к нам, не перетянет на себя одеяло. Теперь брат только мой и ничей больше. Наверняка они знатно поругались. Глупая Чихо его не потянула, не справилась и позорно сдулась. На губах расцветает усмешка. Вот насколько велика сила её любви. Слабачка.       Сдерживая себя, поднимаюсь в комнату и с улыбкой беру в руки рамку с фото, долгое время стоявшую на тумбочке у кровати. Там я и хён. Это был его выпускной. Чимин улыбается во все тридцать два, счастливый от того, что прекрасно окончил школу, рядом я держу букет и разделяю важное мгновенье в его жизни. Брат чуть позади и обнимает моё плечо. Фотография наполнена теплом и светом, от неё веет надеждой того семнадцатилетнего паренька, готового исполнить мечту стать хорошим адвокатом. Пальцы неосознанно гладят изображение. Это я, тот, кто был всегда поблизости, видел все падения и взлёты, являлся свидетелем прекрасного становления из мальчишки в мужчину. Он по праву мой, сегодняшняя ситуация это доказывает. Любить хёна сильнее меня невозможно. Но вскоре приходит запоздалое осознание.       Брат ведь хотел сделать Чихо предложение. Связать с ней свою жизнь, быть до конца дней рядом, создать отдельную семью. Он же… любит её. И даже если девушка не справилась с ним, это не отменяет того факта, что он желал сделать её своей, иметь общих детей, встретить седую старость. Зная брата, с уверенностью могу сказать — Чимин любит, как если бы завтра объявили о конце света. Крепко, верно и жарко. Жизнь его была полна правильности, принципов и устоев. Он — человек чести, чтящий старомодные понятия о любви и преданности. Для него нормально выжидать долгое время перед тем, как что-то сделать. Вспоминается приход Чихо в наш дом, она говорила, что они вместе только год. И я могу поклясться, что за всё это время хён не тронул её и пальцем, поняв серьёзность, привёл познакомиться с родителями и только после решил сделать предложение. Любовь для Чимина дело особой важности, которое должно пройти свои этапы, и те девушки в студенческие годы изначально не рассматривались как потенциальные партнёрши, но вот Чихо брат точно берёг. В этом можно не сомневаться.       Меня захлестнули вина и горечь. Пусть девушка мне совсем не нравилась, Чимину она дорога. Наверняка ему сейчас нелегко, он расстался с единственной, кого полюбил, а я бессовестно радуюсь этому. Я должен быть рядом, поддерживать, утешать вместо того, чтобы скакать от счастья. Хён так много сделал для меня, но ему сейчас некому помочь. Нужно наконец-то повзрослеть, вырасти из маленького жадного мальчика. Хён не отвечает на звонки восемь часов, вдруг что-то произошло?       С быстро развивающимся волнением рыскаю в поисках телефона. Нужно срочно позвонить, но в трубке раздаются лишь нескончаемые гудки. На телефон никто не отвечает ни через пять, ни через десять минут, как бы настойчиво не звонил. Волнение медленно переходит в панику, и я, в спешке одевшись, несусь по лестнице вниз.       Мельтешение замечает мама, сидящая в гостиной на диване.       — Чонгук, ты куда?       — К Чимину, — кричу, пробегая мимо. — Он может быть дома. Съезжу к нему, проверю всё ли в порядке.       — Будь аккуратен, — грустно произносит женщина. — Позвони мне, если он дома, хорошо?       Киваю и выбегаю из дома, у входа схватив дубликат ключа от квартиры Чимина, оставленным на случай потери оригинала. Нужно поспешить. Больно думать о том, что брат в одиночестве квартиры переносит потерю близкого человека.       Мысли не отпускают всю дорогу до знакомой остановки. Я такой идиот. Моя искренняя радость омерзительна. Произойти между двумя могло, что угодно, и повлиять на Чимина по-разному. Всё свалилось слишком неожиданно, вот буквально ночью он сидел на кровати в моей комнате, улыбался после проступка своего младшего брата, а сейчас не отвечает на звонки. Выбегая из автобуса, я лишь надеялся на то, что он окажется дома. Словно во сне, где невозможно заставить себя двигаться быстрее, бег был таким заторможенным, дорога никак не кончалась, сердце застучало в бешеном темпе от вида высотки. В нужном окне свет не горел.       Уже внутри лифт кажется слишком медленным и к тому моменту, как створки открываются на пятом этаже, я готов сойти с ума. Стучу в дверь, нетерпеливо ожидая. Ответа нет. Ещё раз, но уже настойчивее колочу, бесперебойно нажимая на звонок.

BTS — Butterfly

      — Хён, открой! — приходится закричать и дёрнуть за ручку дверь на себя. Другой рукой я стал шарить в кармане в поисках ключа.

Не думай ни о чём Не произноси ни слова

      На удивление дверь легко поддаётся, приводя в недоумение, но, не раздумывая, захожу. Внутри темно и как только глаза привыкают, обвожу взглядом небольшую квартиру, где в гостиной на диване сразу же виднеется тело. Чимин, запрокинув голову на спинку, спит, тихими спокойными вдохами наполняя грудь. Это насколько должен быть глубоким сон, чтобы не услышать, как кто-то стучит? Но сердце замедляется от осознания, что со ним ничего не случилось.

Просто улыбнись мне

      Делаю шаг вперёд, приближаясь к брату, и сбиваю стеклянную бутылку. Она звенит, прокатываясь по паркету, и ударяется о такую же в куче остальных, в нос ударяет стойкий запах перегара. В руке спящего замечаю крепко сжатую, открытую полупустую бутылку. Да, вот тебе и дела. Достав телефон из кармана, пишу маме короткое сообщение.

Вы [20 апреля, 20:58]: Всё хорошо. Чимин дома и спит. Не переживай, я останусь у него.

      Осторожно переступаю через пустые бутылки, присаживаясь рядом. Рука неосознанно убирает прядь чёрных волос со лба. Такой красивый, даже с небольшими мешками, непричёсанный и дурно пахнущий алкоголем. Его белая домашняя футболка помята, резинка спортивных штанов немного набекрень.

Ты настолько прекрасен, что мне страшно

      Замечаю на подлокотнике тонкий плед и накрываю им брата, вдруг он замёрз, ступни-то голые. Бутылка из ладони перемещается на стол, где находится многострадальный телефон на беззвучном режиме, пока я шепчу:       — Хён.       Тот вздыхает, но продолжает спать, чуть причмокнув губами. Мне хочется улыбнуться от того, каким милым выглядит брат во сне, несмотря на возраст его внешность до сих пор мягкая. Я влюбился в него такого.       — Хён, — уже громче.       Чимин пьяно хмурится и медленно приоткрывает блестящие заспанные глаза. Поворачивает голову, рассматривая моё лицо с полминуты, и расплывается в улыбке.       — О! — спокойно восклицает брат. — Чонгук-и… Какой странный сон…       — Я приехал к тебе.       — Зачем? — он тяжело приподнимается, пьяно прослеживая, как плед скатывается с туловища на бёдра.       — Ты долго не отвечал на звонки. Мама волновалась.       Чимин громко усмехается.       — Только она?       «Думает о Чихо»       — Я тоже волновался, иначе тут бы не сидел.       — Тебе лучше уехать домой, — произносит он безразлично, что не может меня не задеть.       Брат осматривает пространство вокруг столика и видит поставленную ранее на него бутылку виски. Тянется к ней рукой, но тут же быстро перехватываю маленькую ладонь, начиная тянуть обратно на диван.       — Хён, пожалуйста, не надо, — прошу отчаянно. — Тебе хватит.       Сердце в груди разрывается от вида такого брата, явно не просто так напившегося. Я должен был быть с ним, чтобы остановить. Чимин на мои слова поднимает руки, говоря этим «как скажешь», и прислоняется к спинке.       — И никуда я не уеду.       Мы сидим в тишине. Сильнее обнимаю чужую руку, несмело кладя голову на чужое на плечо. За окном проносятся машины, и свет от фар периодически ползёт по стенам и паркету. Прислушиваюсь к тихому дыханию и замечаю, как брат сжимает кулаки.

Ты словно бабочка.

      — Что случилось? — В ответ молчание. — Почему ты довёл себя до такого состояния?       — Уходи.

Смотрю на тебя издалека, Ведь если прикоснусь к тебе, то потеряю?

      — Я не уеду.       Следую за безразличным взглядом, в место, куда упорно смотрел Чимин, и только сейчас замечаю красную коробочку с кольцом на столике.       — Ты… сделал ей предложение?       — Хотел утром, — он вновь замолчал на мгновенье и продолжил шёпотом: — но не смог.       — Что? Почему?       Это было удивительно. Он с уверенностью сказал в тот день о том, что сделает предложение, не оставив сомнений, но сейчас говорил так разбито.       — Я понял, мне это не нужно.       Сердце резко ёкает.       — А что… Что тебе нужно?       Чимин повернулся, смотря мне в глаза в десяти сантиметрах от моего лица, тяжёлое дыхание на подбородке заставило все внутренности свиться в узелок. Пьяный брат был так близко, что в голову лезли несуразные мысли.       Сдавленно выдохнув, он покачал головой.       — Ты не поймёшь.

Останешься со мной? Можешь пообещать мне это?

      Горечь в родном голосе приносила боль. Хён, что ты скрываешь? Как мне помочь тебе? Я готов на всё, что будет в моих силах, только прошу, не держи тяжесть на плечах, позволь разделить сложности с тобой. Смотря на его печальный профиль, мне хотелось завыть волком.       — И что произошло дальше? — спросил я, хотя уже знал ответ.       — Спустя несколько часов позвонил ей и сказал, что хочу расстаться.       — По телефону? Хён, ты не мог поступить с ней так, разве она не была достойна услышать это при встрече? Ты если уже не любишь, но когда-то всё же любил её.       — Любил…       Я пришёл в большое недоумение. Интонация у этого слова мало сказать странная. То ли утвердительная, то ли вопросительная, то ли удивлённая. Как такое может быть?

Что, если я прикоснусь к тебе, а ты улетишь? Разлетишься вдребезги?

      Чимин поддался вперёд, заставляя меня отодвинуться и отпустить его руку, поставил локти на колени и схватился за голову, раскачиваясь. Пухлые губы некрасиво скривились, он, очевидно, сдерживался от чего-то. Я бы хотел узнать его тайну, дабы помочь, но хён не признается. Мне невозможно смотреть на это. Тяжело наблюдать за тем как тот, кого ты любишь и ценишь больше всего, чувствует себя подавлено, держит в себе что-то, о чём не рассказать, и страдает из-за этого. Он разражается внутри неистовым криком, не смея его выпустить, и терпит. А ты ничем не можешь ему помочь.

Мне страшно

      — Что мне сделать для тебя? — мои глаза уже горели от слёз. Не хочу, чтобы ему было больно. Лучше я позволю истязать своё тело, ломать многочисленные пальцы, и подставлю голову, чем хоть ещё минуту позволю ему страдать.       — Ничего… — обречённый сломанный шёпот. — Ничего…       — А я постараюсь!

Звуки, рождающиеся в моём сердце, пусты. Я не знаю реальность это или сон

      В стремлении поддержать, прижимаюсь к тёплой спине, оборачивая тело руками и сцепляя ладони в крепкий замок на животе. Я буду рядом столько, сколько потребуется, верну ему заботу в трёхкратном размере и не отпущу, пока способен дышать. Разве это не то, ради чего люди любят друг друга? И когда Чимин поворачивается, смотря пьяными и печальными глазами, своих глаз отвести я больше не в силах. Сухие губы притягивают взгляд, мне кажется, будто это не он напился до смерти, а я всё ещё страшно пьян со вчерашней ночи.

Моё сердце всё ещё разрывается из-за тебя, Кусочек за кусочком растворяется в темноте. Я хочу испариться вместе с ним

      Совсем недавно я слышал разговор двух друзей, которые, не стесняясь, делились пикантными подробностями своей жизни. Для Кореи это нормально — громко говорить в метро по телефону о бурных ночках и сильном опьянении. Всем всё равно, никто не придаёт такому значения. Парень рассказывал о ссоре с любимой девушкой, и я знаю, какой он нашёл способ отвлечься от подвернувшейся проблемы, подкинутой весьма капризной подружкой. Эта мысль такая ясная в моей голове, может, потому что сам мечтаю сделать то, что так часто снится в розовых снах. Возможно, я самый страшный эгоист, часто думающий только о себе, и нет мне спасительного прощения, но преодолевая расстояние, целую эти нежные губы со всей любовью, которую испытываю. Исцелить кого-то сможет лишь утешение, и этой ночью я готов стать им и подарить необходимый покой. Хён, моя любовь и моё тепло спасут тебя.

Моя любовь вечна, И мне не нужно ничего взамен, детка

      Мне не страшно стать отвергнутым в этот момент и только кладу дрожащие ладони на родное лицо, неумело двигая губами. Сердце бьётся о грудную клетку, заставляя волноваться из-за отсутствия реакции с чужой стороны, но, не решившись сделать это в данный момент, я бы жалел об упущенном шансе всю чёртову жизнь. Поцелуй был отчаянным и до одури сладким, несмотря на нотки горького алкоголя, он прожигал лёгкие, возносил до небес, жёг глаза слезами удовольствия. Мне хотелось умереть от муки, где любимые руки оставались неподвижными, в то время как я вкладывал всего себя в этот поцелуй. Оторвавшись, шепчу горько:       — Не отталкивай меня… Только не сейчас.       И когда вновь приникаю к его устам, Чимин наконец-то оживает. Его горячий язык пробирается в рот, заставляя задохнуться от шока. Он… ответил мне. Все внутренности сжались в плотный комок до крошечного размера и разом разлетелись щекочущими бабочками, подтверждая теорию зарождения вселенной посредством большого взрыва. Внутри за секунду зацвели сады, зашумели быстрые реки и звонкие птицы. Там, под хрупким щитом из костей и плоти, ожила сама душа, пройдя путь от кромешной тьмы до полного расцвета.       Руки затряслись, я подполз ближе и обнял хёна за горячую шею, его ладони прижали меня к крепкой груди. Дышать от восторга не получалось — пухлые губы до безобразия сладкие. Они оставляли за собой дорожки сахарной пыли, а мокрый и жаркий поцелуй плавил её, заставляя тягучие капли карамели течь в рот. Внизу горело всё, и сразу намокшая, прилипающая ткань белья как-то совершенно не смущала. Вот для чего раньше хранили право первого поцелуя для суженого, не растрачивая себя на других. С любимыми людьми целоваться до смерти хорошо, ты, как воздушный шарик, вот-вот взлетишь в небо от счастья.       Хён не прекращал оглаживать, притягивать и ласкать. Его руки путешествовали везде, тело от них по-настоящему горело в жаркой агонии. Ласки незнакомца из клуба и рядом не стояли с этой жадностью и желанием. Создавалось ощущение, что Чимин не обнимал и целовал, а завоёвывал, но в то же время стремился дарить заботу. Голова кружилась хлеще, чем от алкоголя.       Осознавая, что пути назад нет, и эта ночь такая одна, потянул брата на себя, не прекращая терзать губы, и лёг спиной на широкий диван. Пятки скользят по кожаной обивке, колени согласно разводятся в стороны. Наверное, всё же моё тело будет полыхать в адском огне, ведь происходящее понятно только одному здесь человеку и это не Чимин, затуманенный выпивкой и ничего не соображающий. Собираясь воспользоваться чужим состоянием, точнее его отсутствием, я заранее был готов жариться во всех котлах преисподней. Эгоист внутри попросил ещё один шанс, отказать ему, оказалось, некому.       Осторожно укладываю горячие ладони себе на бёдра и пяткой прижимаю брата ближе. Пах тут же сталкивается с его, обжигающие поцелуи перемещаются на шею.       — Вот так, — шепчу, когда давлю на крепкие плечи, прижимаясь грудью.       Совершенно безумный и нечитаемый взгляд встречается с моим.       — Чонгук…       — Не останавливайся, — перебиваю, вновь целуя.       Он поддаётся, и руки его проникают под рубашку. Будто тысячи мегаватт сотрясают тело, пока Чимин оголяет кожу, не переставая покрывать влажными чмоками подбородок, шею и ярёмную впадину. И в отличие от прошлой ночи, сейчас я уверенно снимал белую помятую футболку, совершенно не беспокоясь. Просить ни о чём не нужно, хён обязательно будет нежным.       Перед глазами была картина в тысячу раз превосходящая по красоте полотна в знаменитых галереях. Это тело прекрасно, не хватит на Земле никаких слов, которые передадут то, что так долго скрывалось под чёрными рубашками. Брат вырос, и предсказуемо его тело стало таким восхитительным. Прижимаясь голым торсом к моему животу, к паху — твёрдым возбуждением, Чимин выбил из моей груди наслаждённый стон. Какая нега, какой жар и приятная тяжесть.       Я прогибался в спине, взмокший и возбуждённый, принимая чувствительные поцелуи в грудь и живот, плавился в стальной собственнической хватке, готовый отдать всего себя. Готовый лечь костьми за эту запретную сладость. Дышать уже тяжело, как будто мы находились под толщей воды, сжимающей воздух в лёгких, и звуки вдохов, вырванных отрывистыми клочками, разносились по комнате вибрацией. Слышать их вперемешку со звонкими чмоками было так хорошо. Чимин никуда не торопился, уделяя внимания каждому сантиметру, каждой родинке на теле. Стаи мурашек побежали по ногам, тело, больше не принадлежащее мне, больно выгнулось под мой хнык, когда он провёл кончиком носа от впадины пупка до вставшего члена и поцеловал мокрое пятнышко на белье.       Как вообще пережить эту ночь?       В столике у дивана был неприметный ящичек, из которого хён, не отрываясь от меня, наощупь достал знакомые серебристые квадратики. В желудке на краткое мгновенье больно закололо. Он всех своих любовниц обхаживал на этом диване, не доводя до кровати в спальне? Был так же нежен и чуток со всеми ними, как со мной? От болезненных мыслей удачно отвлекает поцелуй в бедро. Хён поднялся на уровень лица, приник к губам, и притянул к себе, вновь лаская. Его рука мягко, но настойчиво сжала ягодицу. И хоть квадратики лежали совсем рядом, у моей головы, он не спешил возвращаться к ним, уделяя всё своё внимание давно опухшим губам. Чимин словно хотел насладиться, целовал плечи, ключицы, каждый палец по очереди, разжигая огонь с очередной секундой только больше, и неожиданно перевернул меня на живот, оставляя трогательный поцелуй у позвонков, и, чуть касаясь, медленно опустился по позвоночнику губами. Его пальцы оглаживали рёбра, бока и бёдра, пока он, как одурманенный, водил носом по спине и лишь изредка дарил ощущение мягкости своих губ на коже, порой настолько неожиданно, что я весь вздрагивал.       Маленькие ладони опустились на ягодицы, огладили, сжали и развели в стороны, ткань белья натянулась. Неожиданно хён толкнулся между, отчего я аж задохнулся, с силой до скрипа проводя ногтями по бежевой обивке. Когда проворные руки потащили бельё вниз, настойчиво стягивая по ногам, и отправили вещь в полёт, то получилось только испуганно вздохнуть. Но боялся я не человека, который целовал поясничные ямочки, опускаясь ниже, а потому что со мной это впервые. Горячее тело придавило к дивану, юркий язык лизнул кончик уха. Из-за лёгкого ненастойчивого посасывания внизу живота тянет сильнее, поворачиваю голову, подставляясь и замечая, как брат накрывает рукой один квадратик, на секунду отрываясь. Из-под опущенных ресниц я наблюдал за ним и его зубами, рвущими краешек упаковки совсем рядом у моего лица. Изо рта неосознанно вылетает стон. Какое зрелище.       Прозрачная резинка, блестящая тонким слоем смазки, раскатывается по пухлым пальцам, и вскоре рука опускается, пропадая из поля зрения.       — Расслабься, — шепчет он в губы.       Скользкие пальцы чувствуются между ягодиц, вызывают по телу дрожь, но я делаю так, как сказали.       Всё последующее было похоже на сумасшествие. Мои щёки лихорадочно пылали, влажный взгляд проходился по родному лицу, пока Чимин нависал надо мной, как скала, обнимая свободной рукой поперёк живота. Он заметил, что моя шея не позволяла поворачивать голову слишком сильно, и поднялся немного вверх, чтобы без преград терзать рот сколько ему вздумается. Я горел от той заботы, которую получал.       Хён, много ли девушек стонали под тобой на этом диване, прямо как я сейчас? Целовал ли ты их так же страстно, сладко и трепетно? Ласкал ли голые тела с такой же любовью, даря то райское наслаждение, и смотрел ли так же в пьяные от любви к тебе глаза, не отрываясь? Почему сейчас хочется думать, что направленный на меня взгляд полон нежности, почему позволяю этой иллюзии обмануть себя? Эта ночь такая единственная и кто бы знал, как мне не хотелось, чтобы она заканчивалась.       Чимин был близко настолько, что даже в моих снах он казался дальше. Тяну руку, желая убедиться в реальности, и пальцами явно ощущаю шероховатость карамельной кожи. Пухлые губы целуют моё запястье. Ну почему он такой нежный? Вмиг хочется расплакаться, хочется обнять и прижать, не отпуская до самого конца, чувствовать биение сердца собственной грудью, вдыхать дурман с чужих волос, говоря о любви бесконечно долго. Как только оказываюсь перевёрнут вновь на спину и мне представляется возможность, я льну к родному телу, возвращая все поцелуи, жмусь и прижимаю, позволяя лечь между разведённых ног. Второй квадратик, лежащий у головы, наконец-то подбирается чужой рукой и вскрывается с тихим характерным звуком.       Волнение душит, пока знакомые ладони движутся от бедра до колена, разводя мои ноги в стороны и мигом прижимая одну к чужому боку. Уже через мгновение пальцы на ногах до хруста сгибаются. Чимин целует скулы и щёки, будто извиняясь, но не даёт соскочить, входя глубже, и мне ничего не остаётся, как доверительно сжать его плечи. Терпеть приходится недолго и вскоре, подняв веки, смотрю в чёрные глаза. Они блестят от выпитого алкоголя, но позволяю себе думать, что от безграничной любви ко мне. Пусть обман, зато такой сладкий. И сам, потянувшись, сминаю влажные губы так, как хочу, — мягко, не стараясь проникнуть внутрь, слегка причмокивая. Брат не двигается, выжидает подходящее время, когда боль отступит и, будто действительно зная, не спрашивая разрешения, толкается.       Мир взрывается фейерверком из непонятных чувств. Они смешались в плотный клубок, покрылись неясной дымкой, разобраться в них никак не выходило. Я запрокинул голову, выплёвывая воздух из лёгких в такт движениям, и зарылся обессилевшими пальцами в густые волосы. Становилось слишком душно, ощущений так много, но хотелось ещё больше. Нутро стремилось утонуть в них, раствориться полностью, растаять под горячими влажными поцелуями. Они были везде. На груди, на плечах, на шее, на губах и щеках, за мочками. Всё буквально сгорало, как бумага в огне. И я желал сгореть. Боже правый, почему так хорошо?       — Не плачь, — шепчет Чимин между плавными толчками.       С удивлением понимаю, что слёзы бесконтрольно текут ручьями из глаз. Я счастлив получить это всё после стольких лет боли и терзаний. И пусть тот, кого люблю, до конца жизни не будет принадлежать мне, сам я в этот час принадлежу только ему и никому больше.       Очередное движение заставляет вскрикнуть от наслаждения. Под потолком, куда бесцельно смотрели мои глаза, рождаются ослепительные звёзды, собираясь в целые скопления. Не получалось вымолвить жалкое словечко, только бессвязная речь, совершенно неразборчивая, прерываемая градом стонов в такт нескончаемым толчкам. Я не понимал, что происходит и, прикрыв веки, просил о чём-то, чего не слышал, как рыба, хватая ртом воздух. От быстрых движений теперь до сладкой боли сводило низ живота. Мои просьбы слышали и исполняли, меня держали в руках бережнее, чем хрустальную вазу, чем самое дорогое сокровище в мире. Пребывая от этого на волнах эйфории, я ловил горячие выдохи своими губами, шептал любимое имя на ухо его владельцу, не сдержанно хныкая в него же. Мне нравилось, как оно звучало именно из моих уст, как тяжело дышал из-за этого хён, целуя в ответ скулы, и если будет нужно — сорву голос, до самого конца не остановившись.       Ночь казалась бесконечной. Неспокойное загнанное дыхание и вскрики попеременно до отказа наполняли небольшую квартирку, пока я принимал всё, что мне предлагали, то врезаясь коленками и ладошками в кожаную поверхность, то нависая над мокрым телом и прослеживая полёт капель пота с моего лба на мужскую шею. Занятие любовью для Чимина — ритуал, в котором ты соединяешься с ним каждой клеточкой. Мы понимали друг друга без слов, двигаясь навстречу, в какие-то минуты застывали, смакуя то, каким единым целым являлись, будто идеально подходящие кусочки паззла. Я и не предполагал насколько с ним хорошо, всё, что тяготило меня, крошилось в пыль, становилось незначительным.       И находясь на последнем издыхании, когда от приближающейся волны тело забилось в судороге, губы сами шепчут:       — Хён, я люблю тебя.       В следующую секунду весь мир взрывается и замирает, звуки затихают. В голове поразительно пусто, в глазах белым-бело, и душа вдруг выходит из тела с последним глотком воздуха. Всё пространство вокруг сузилось до нас, и только спустя какое-то время слышу дыхание Чимина, сжимающего мои бёдра до красных пятен. Напоследок толкнувшись, тот завалился рядом и медленно облизал губы, слегка прикрывая веки. В груди быстро-быстро стучало загнанное сердце. Я осматривал родное лицо, уже скучая по крепким объятиям. Хён снял презерватив, кинул его возле дивана, туманными глазами глядя в потолок. Было заметно — его вот-вот сморит усталый сон, разом напавший и на меня.       Не думая, сонно перекидываю ногу через его бедро, усаживаясь сверху, и устраиваюсь на влажной груди, оглаживая большим пальцем чиминову щеку. Его дыхание выровнялось, углубилось, вскоре он тихо уснул под тёплой рукой. Улыбнувшись счастливой улыбкой, прижимаюсь к пухлым губам в последний раз и кладу потяжелевшую голову на плечо.       — Доброй ночи, Чимин-хён.