Утешь меня, хён

      Что такое ужас по-настоящему? Увиденный сон, когда подскакиваешь на постели, обливаясь холодным потом, и не спишь до утра в страхе увидеть сумбурный кошмар снова? Ужас — это лохматое чудовище, готовое схватить тебя за ногу и уволочь в свою берлогу под кроватью? Или призрачные глаза, сверкающие едкой желтизной в темноте в твоём шкафу? Может, это звонок в дверь ночью, в то время как ты дома один, просмотренный фильм о неуспокоенном духе старого дома, рассказанная одноклассниками на пикнике в лесу страшилка? Что такое ужас?       Смотря поутру на лицо собственного брата, подскочившего с дивана и разбудившего этим меня, я понимал — я и есть тот самый кошмар, кровожадное чудовище под кроватью и история, от которой волосы встают дыбом.       — Хён… — Голос хриплый после произошедшего. Пытаюсь прокашляться, но не выходит.       Настоящий ужас — это непонимание и страх в глазах любимого человека, готового бежать как можно дальше, лишь бы от тебя. Чимин, бледный, еле держащийся на ногах, убитым взглядом обводил диван, где всё ещё в полусонном состоянии сидел я, нагой, из-за чего все оставленные метки были открыты постороннему взору. Тянусь рукой к ногам и беру тонкий, отброшенный нами вчера ночью плед, чтобы прикрыться. Дикое волнение подбивало сердце больно колотиться в рёбра.       — Я… сделал это? — еле слышно произносит тот с огромными от шока глазами.       Молчу, опуская голову. И пусть всё и так понятно, мне боязно подтвердить, вид брата ясно показывал то, как он относится ко всему. Он смотрит куда-то рядом с диваном, в то место, где лежит использованный нами презерватив, брошенный им ночью, и хватается за голову затрясшимися руками.       — Нет… — бормочет Чимин. — Я не мог… Я не… мог. Чонгук, скажи… скажи, что это шутка. Ты же разыгрываешь меня, да?       Рот намертво сомкнулся, язык во рту онемел и отказывался шевелиться. От стыда лицо горело. Кладу правую ладонь на левую руку и сжимаю, готовый провалиться под землю. Чимин бледнеет ещё больше.       — Только не говори, что я силой тебя…       — Нет! — мигом кричу, поднимая голову. — Конечно же, нет! Вчера я приехал, так как мы волновались о тебе. Едва тревогу не подняли, ты долго не отвечал на звонки, оказалось, что всего лишь напился. Мы разговаривали, а п-потом… — Больше сказать ничего не получалось. Не хватало смелости и мужества, так легко приходящих с алкоголем.       — Тогда почему? — взвывает брат раненым зверем и зло кричит во всю глотку: — Почему ты не остановил меня?! Почему?!       Слёзы скапливались в уголках глаз. Нужно было признаться, прямо здесь и сейчас отправить себя на погибель. Растоптать, раскрыть многолетнюю тайну, что страшнее для него всякого кошмара. Не хочу увидеть разочарование, отвращение, не хочу, чтобы он… возненавидел меня. Если однажды Чимин покинет мою жизнь, солнце погаснет. Но, не узнав правды, хён возьмёт весь удар на себя, сочтёт себя грязным за неправильный поступок, он сломается из-за вины, когда на самом деле преступник находится в лице жертвы. Моя душа может сколько угодно быть грешной, но я не позволю Чимину страдать. Уж лучше сгореть на костре.       — Потому что… — пытаюсь собрать всю волю в кулак, до истеричных выдохов боясь признаться. — Это всё из-за меня. Я в-видел, в каком состоянии ты был и… воспользовался этим. Это потому что… П-потому что…       Поднимаю голову, замечая ещё больший шок. Да, я совершил непоправимое, зная, что после так будет, и нужно отвечать по заслугам. Никто не заставлял меня спать со старшим братом, значит, это только моя вина.       — Потому что… Х-хён, я т-тебя-я… лю-люблю.       Повисает грузная тишина. Резцы до боли впиваются в нижнюю дрожащую губу. Такой силы страх я ещё никогда испытывал, он захлестнул полностью, осел на плечах тяжёлым грузом. Вот бы провалиться под землю или исчезнуть, не томиться в этом чёртовом молчании. В своих мечтах я не раз произносил эти слова, как жаль, что предназначенный не протянет навстречу ладонь. Солёные крупные слёзы катятся без остановки по щекам и попытки остановить их, стереть запястьем — безуспешны. Прячу лицо в сгибе локтя, завывая в голос, не найдя сил, чтобы сдержаться, зубы громко застучали от истерики. Обратно пути нет. Моя война закончилась.       — Я л-люблю тебя.       С того самого школьного дня, с той самой минуты его защиты и заботы я чувствовал себя уязвлённым. Бесконечно мучился долгими ночами, ругал себя и проклинал. Часто ударял ручкой в бедро до невообразимых болей, пытаясь развить инстинкт самосохранения в моменты мечтаний о брате, чтобы это воспринималось мозгом как что-то отрицательное, связанное с физической болью, и морил организм голодом, если думал о нём дольше положенного. «Любовь к нему — это неправильно и грешно», — считал я, упорно продолжая причинять себе вред из глупости. Кто бы тогда всё объяснил двенадцатилетнему подростку, ничего не знающему о чувствах. Неизвестность пугала, я был совсем один, никто не мог помочь мне справиться. И только спустя два месяца понял — это неизлечимо, неисправимо и, наоборот, растёт с каждым днём всё больше.       — Скажи хоть что-нибудь…       Моя любовь прошла множество этапов от непринятия до глубокой привязанности. Я так долго хранил её и надеялся на каплю понимания, но брат молчал, наблюдая за бесконтрольными рыданиями.       Спустя какое-то время послышалось странное шуршание. Я открыл заплаканное лицо, и сердце тут же обмерло. Чимин, собрав вещи, оделся, после чего схватил ключи от машины со столика.       — Хён… — в дикой панике я попытался встать, но лишь пополз по дивану сквозь пронзающую боль в пояснице, наплевав на то, как выгляжу. Глупая мышца в груди обливалась кровью. — Н-не надо, не уходи.       Он даже не обернулся, его лицо оставалось каменным и невозмутимым. Проигнорировав мои просьбы, скоро направился к выходу и обулся так быстро, словно жутко спешил. Готовый умереть, я кричу изо всех сил, надеясь на чужое милосердие:       — Хён, пожалуйста! Не оставляй меня сейчас!       В ответ прозвучал лишь звук захлопнутой двери. Он ушёл.       Я не знаю, сколько времени сидел в тишине совершенно потерянный, пока не потянулся за одеждой. Как в тумане шарю рукой по полу, ничего не видя перед глазами, больше ни один звук не вылетает изо рта. Одевшись, гляжу на полки около стены, где стояло небольшое, среднего размера, зеркало, в нём встречаюсь с абсолютно потерянными, широко раскрытыми глазами. Рассредоточенным взглядом обвожу гостиную. Всё хорошо. Он вернётся. Обязательно. Нужно прибраться, Чимин не любит беспорядок.       Тело буквально деревянное, поясница болит, но я терплю и, упорно ползая на коленях, собираю ватными руками пустые бутылки. Пара из них с пронзительным звоном разбиваются о паркет, когда встаю, и снова собираются в горсти, несколько раз недонесённые до мусорного ведра. Битые осколки режут пальцы, впиваются в плоть, но я не обращаю внимания, в прострации садясь на диван по окончании уборки и раскачиваясь взад-вперёд. Он вернётся, просто ненадолго отошёл.       Проходит час, единственный звук в квартире — размеренный тик от настенных часов и шум от проезжающих за окном машин. Разглядывание ручки входной двери оказывается очень увлекательным занятием. Нужно немного подождать. Я не знаю, чем всё обернётся, но после произошедшего ничего не останется прежним. Сегодня брат убежал, наверняка, с этого момента он теперь будет так поступать, не понимая грязных чувств, станет лгать, прятаться, находить причины лишь бы не встречаться со мной больше. Возможно, переберётся в Сеул, умчится от меня как можно дальше, перестанет называть по имени, отвечать на звонки и сообщения, не приедет поздравить с днём рождения самым первым. В горле неожиданно скребутся кошки, мне хочется расплакаться, как маленькому ребёнку, но, сжимая челюсти, не позволяю себе слёз. Я должен быть сильным. И пусть беспокоюсь о Чимине, на которого свалилось всё разом, о том, что сделал, не жалею ни капли. Эта ночь остаётся самой лучшей в моей жизни.       За одним идёт второй час, во время которого ничего не меняется, только боль в пояснице усиливается, весь позвоночник дико ломит. Это было похоже на боль после усиленных занятий тхэквондо, но я продолжал терпеть и не собирался уходить, веря в то, что дождусь. Неосознанно проводил рукой по кожаной обивке, вспоминая касания обжигающих рук на талии и бёдрах, пока в груди трещали истрёпанные канаты, удерживающие весь мой рассудок.       Ждать — дело сложное. Ты бесконечно долго глядишь в сторону двери, прислушиваешься к звукам на лестничной площадке, заламываешь кисти рук. Тишина окутывает призрачным пологом, сейчас я спокоен, но когда придёт брат — это закончится. В душе борются два желания: чтобы Чимин пришёл как можно скорее, и наоборот, не вернулся, потому что страшно. Я представлял дальнейшее развитие событий, их было много, и любое ассоциировалось у меня со смертной казнью, так какая разница что будет, — исход один.

BTS — RUN

Ты — моё единственное солнце Ты единственный во всём мире

      На часах было шесть вечера, когда дверь хлопнула. Сначала я не понял что происходит, так как незаметно для себя уснул на диване несколько часов назад и сейчас пытался открыть слипающиеся глаза. За окном начинало темнеть, потому не сразу замечаю приближающуюся ко мне фигуру. Брат стремительно подошёл, и, не смотря в мою сторону, холодно приказал:       — Собирайся.       — Куда?

Я зацвёл для тебя, Но меня без конца мучает жажда

      От стыда голова не поднималась. Чимин смотрел в стену, будто там есть что-то интересное. То, что он не желал встречаться взглядами, вызывало неприятное чувство. Неужели он возненавидел меня?       — Я отвезу тебя домой.       — Нет, — сразу ответил я, начиная волноваться.       Брат медленно повернул голову, смотря таким взглядом, что становилось не по себе. Совершенно непоколебимое выражение его глаз и с силой сомкнутые челюсти не предвещали ничего хорошего за этот отказ. Я впервые видел его таким и неосознанно отполз ближе к спинке дивана, подальше.

Уже слишком, слишком поздно Я не могу жить без тебя

      — Я не хочу.       Чимин без слов приблизился, сорвал плед с ног и схватил за руку, поднимая с места насильно. Он потащил на выход без лишних слов, не обращая внимания на протесты, и был похож на зверя, злить которого ни в ком случае нельзя.       — Пожалуйста, хён! Только не домой! — в панике кричу, пытаясь сопротивляться. Запястья оказываются в такой хватке, что едва не трещат.

Даже если мои ветви засохли, Я продолжаю тянуться к тебе изо всех сил

      Чимин с лихорадочно блестящими глазами кричит в гневе:       — Ты можешь хоть раз сделать так, как я прошу, не заставляя меня потакать эгоистичным желаниям маленького ребёнка?! Как ты не понимаешь?! Я трахнул собственного брата! Да я повеситься готов! Мне нужно побыть одному, а ты предлагаешь оставить тебя здесь?!       К концу он шумно дышал, на лице его толстым отпечатком наложились страх, горечь и вина. У меня подкосились колени.       — Хён… больно…       Запястья уже некрасиво краснели под короткими фалангами в дополнение к порезанным осколками пальцам, но выпутаться не выходило. Только спустя какое-то время брат приходит в себя, хлопает остекленевшими очами и осматривает мои руки, замечая синяки и ранки со спёкшейся кровью. Он отпускает, отходя на шаг, не верящим взглядом пробегается по мне, будто не понимает что происходит. Наверняка сам не ожидал, что накричит, ведь никогда в своей жизни не повышал голос на младшего брата.

Сколько бы я ни бежал, как сумасшедший, Всё равно остаюсь на одном и том же месте

      Молчу, с перепугу судорожно вдыхая, и растираю запястья, буквально осязая чужое сожаление.       — Я… — неуверенно бормочет Чимин, неловко переминается с ноги на ногу, отступает, — лучше подожду в машине… — и уходит, тихо закрывая входную дверь.       Стараюсь держаться, делаю частые вдохи, обуваю кроссовки и выбираю в этот раз не лифт — спускаюсь по лестнице. Каждая ступенька — шаг в пропасть, но я иду, наступая на горло эгоизму. Хён и так слишком много настрадался из-за меня, он совершенно прав, хотя бы сегодня ради него нужно уступить. Лестница эта — дорога на эшафот, но выбора не остаётся. Сам повинен в том, что иду на костёр.

Позволь мне бежать дальше Позволь мне продолжить бег

      Горький ком стоит в горле всю дорогу, пока машина несёт нас по направлению к дому. Мы всё ближе и мне нечего ему сказать, даже если и было что-то, то я не смог бы открыть рот. Знаю только, что не хочу с ним прощаться.

Ведь даже если мои ноги разбиты в кровь, Я улыбаюсь, едва увидев твоё лицо

      Молчание между нами невыносимо. Оно ужасно неправильно. Чимин потухшим взглядом смотрит на дорогу, сгорбленный, с опущенными плечами, разбитый. Сердце больно колет. Это я виноват, сделал с ним такое, воспользовался, как ничего не значащим предметом, не считаясь с его принципами и чувствами, построил счастье на чужом горе, а теперь ему приходится отвечать за совершённый в пьяном угаре секс с младшим братом. Я покусился на тело и пробудил в высокоморальном человеке глупые инстинкты, превратил в примитивное животное. Но хён не тряпичная кукла, не игрушка и даже не собачка. Стоила ли ночь наслаждения разрушенной жизни? Определённо нет. Глаза от осознания начинает жечь.

Я снова бегу, бегу, бегу и не могу остановиться. Я опять бегу, бегу, бегу и ничего не могу с этим поделать

      Стремясь всегда приблизиться к нему, я становился всё дальше, и чем больше было расстояние, тем лучше для нас же, но я всё испортил. Мы похожи на звёзды. Они сгорают в объятиях друг друга, по этой причине вечно вынуждены быть на безопасном расстоянии, и если одна звезда устремляется под силой притяжения навстречу другой, столкновение неизбежно. Они умирают, разлетаясь на мелкие частички, остаются пустынным облаком в темноте и взрывной волной затрагивают все соседние тела, навсегда меняя их расположение.

В конце концов это всё, что я могу Любовь к тебе — всё, что у меня осталось

      Этой ночью произошла роковая ошибка — я притянул ту самую звезду, жизнь наша не останется прежней после такой встряски. Мы сгорели, превратились в ничто. Изначально «мы» никогда не имели начала и конца. Чем я только думал, когда целовал Чимина? Моя любовь сделала его несчастным, разрушила жизненные понятия и поставила перед выбором.       Когда машина останавливается у дома, через страх и слёзы смотрю на брата. Не случись между нами связь, то, скорее всего, я готовил бы ужин в маленькой квартирке, пока мой глупый хён валялся на диване, настойчиво прося стакан воды.

Я снова бегу, бегу, бегу Ничего, если я потерплю неудачу

      — Хён, это всё из-за меня, ты ни в чём не виноват, правда. Всё, что хочешь, сделаю, только, пожалуйста, дай мне второй шанс! Забудем эту ночь, начнём заново…       — Чонгук, — прерывает тот сумбурное тарахтение и не смотрит в мои мокрые глаза, — выходи.       — Выслушай, пожалуйста!

Я опять бегу, бегу, бегу Ничего, если мне будет немного больно

      Чимин, тяжело вздохнув, вышел из салона, двигаясь к двери с моей стороны. Открыв её, он схватил за локоть и вытащил из машины.       — Иди домой, — всё так же твёрдо стоял он на своём.       — Хён, прости, я так виноват перед тобой, я клянусь тебе, что…       — Иди в дом! — совладав с сопротивлением, он хватает меня за плечи, смотря прямо в глаза. Пухлые губы искривились в подобии улыбки. — Мы ещё встретимся. Я скоро приеду, и мы всё обсудим.       — Честно? — Родное лицо расплывалось перед глазами, слёзы сами по себе собирались в их уголках, я не мог остановить этот процесс. — Ты не лжёшь?       Секундная пауза.       — Нет.

Я в порядке, даже если ты не можешь быть моим Глупая судьба прокляла меня

      Надеясь на лучшее, крепко обнимаю его, как тогда у моря, замечая то, как Чимин вздрагивает от прикосновений, и шумно дышу, чтобы успокоиться, хоть это и мало помогает. Он не может мне соврать, хён слишком любит меня, и я ему верю. Спустя недолгие десять секунд брат сам отцепляет руки, которые будто окаменели и не собирались опускать. Чимин скупо гладит по голове, стараясь улыбнуться более натурально, следом обходит машину, садясь на водительское место. И едва он оказывается за рулём, кривая, ненатуральная улыбка исчезает. Он смотрит в глаза, медля, сжимает руль до побеления костяшек, я пытаюсь улыбнуться в ответ и помахать на прощание, полный надежды о скорой встрече, но тот глядит будто сквозь, мажет взглядом долго по лицу. Лихорадочные мурашки бегут по спине. Чимин словно запоминает, как делают это люди, навсегда покидающие других людей. И только сейчас становится ясно. Он больше не вернётся.

Это пот или слёзы? Я уже и сам не могу отличить

      Я кидаюсь к дверце на ватных ногах.       — Подожди!       Машина резко срывается с места, свистят шины, и я, как дурак, пытаюсь догнать его, от немого ужаса оглохнув. Он сделал это. Поглядел в глаза и солгал впервые в жизни. Дал призрачную надежду и забрал её. Колени больно бьются о твёрдый асфальт, пока смотрю за тем, как всё дальше уносится от меня моя печаль и радость, мой свет и тьма. Получается только кричать изо всех сил вдогонку. Я не хотел! Не грезил о том, чтобы любить его! Я не виноват в том, что моё сердце решило за меня, сделало зависимым от собственного брата.

Даже моя неприкрытая любовь и бушующий ураганный ветер

Лишь сильнее подгоняют меня и моё сердце

      — Хён, за что ты так со мной?! В чём моя вина?!       Машина скрывается за поворотом, напоследок блеснув ярко-жёлтыми фарами. Улица погружается во тьму. На грани сумасшествия я едва не смеюсь с горечи и досады. Он уехал. Покинул меня, повторяя события вещих снов, приходящих после долгих раздумий по ночам. Лучше бы Чимин ударил, проклял, осыпал бранью, чем молча оставил. Тру лицо запястьем, пытаясь разогнать тучи над головой, утыкаюсь в изгиб локтя, чтобы не закричать. Не хочу смиряться, ведь я ни в чём не повинен.       Приходится встать с саднящих колен, наверняка там появились мелкие ссадины, но боль от них не могла заполнить пустоту в груди. Нет смысла стремиться к нему сломя голову, когда он движется в противоположном направлении. Не могу. Не могу. Не могу.

Мои воспоминания опадают, Словно высохшие лепестки

      Как пьяный движусь в сторону дома, от которого отдалился на приличное расстояние, перед глазами мутная пелена. Захожу домой, не обращая внимания на звук телевизора с кухни и голоса родителей, тяжёлыми шагами поднимаюсь в комнату. Распахнув дверь, даже не заботясь о том, закроется ли она, осматриваю комнату, металлическая ручка глухо ударяется о стену.       В руках неожиданно звериная сила, в груди жарит раскалённое солнце, дотла сжигая последние канаты. Я хватаю первую попавшуюся вещь и со всего размаху ударяю о пол, наблюдая за разлетающимися кусочками. Раздаётся грохот, но до этого нет дела, пока под руки попадало всё подряд, сносимое в урагане чувств.

Будто преследуя бабочку, скитаясь во сне Я иду по твоим следам

      С рабочего стола скидываются книги, тетради и мелкие принадлежности, они хрустели под ногами, точно моё самообладание, пока я рвал и метал, чувствуя непреодолимое желание разнести комнату в пух и прах. Все статуэтки удачно летят в стену, звеня разбивающимся фарфором, стул отправляется туда же. К чёрту. Мне это не нужно. Тяжёлая гардина валится с потолка, шторы быстро превращаются в обычные лохмотья, яркими лоскутами ложась на ковёр. Ящики тумбочки летят в разные стороны, разбиваются о стол, оставляя после себя глубокие отметины от сильных беспорядочных ударов. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу себя.

Прошу, покажи мне дорогу Прошу, останови меня

      Животный рык вырывается изо рта, когда я заваливаю торшер, приближаясь к стеклянным плафонам у стены. Рука безжалостно сбивает их, и те, сказочно звеня, разбиваются о пол, рассыпаются разноцветным стеклом, играющим в последних лучах закатного солнца. Правильно, пусть это всё исчезнет, превратится в прах. Как заведённый осматриваю пространство, замечая ножницы на столе. Хватаю их и разрываю острием подушки, одеяло и перину. Это всего лишь тупые перья и синтепон.

Прошу, дай мне отдышаться

      Откуда-то издалека доносятся крики отца и матери, их торопливые шаги поднимаются по лестнице и вот-вот окажутся у комнаты.       — Чонгук! Что ты творишь?!       Я не отрывался от перины, собираясь превратить её в месиво, пружина одна за другой выскакивали наружу. Шаги послышались совсем рядом, и, обернувшись, в угрозе заношу ножницы над головой, заставляя родителей отшатнуться в ужасе.       — Идите к чёрту! — не своим голосом кричу я, вставая с кровати и продолжая сжимать канцелярский предмет в кулаке. — Идите к чёрту!       Мама испуганно прячется за отца, который поднял руки вверх, признавая поражение.       — Сынок, посмотри на себя, это же совсем не ты.       — Заткнись! Закрой рот!       — Чонгук, — строго прикрикнул отец, но продолжал отступать к выходу, не сводя взгляда с острия ножниц, — успокойся. Давай поговорим.       — Убирайтесь! Прочь!       — Гук-и, солнышко, пожалуйста, — делает мама попытку, тут же вздрагивая, когда моя рука сама по себе дёргается.       — Я сказал, убирайтесь!       Те постепенно выходят из комнаты, но продолжают стоять на входе, смотря жалостливыми взглядами. Это они меня, что ли, жалеют?!       Быстро потеряв к ним интерес, поворачиваюсь к зеркалу. Там вижу свои бешеные глаза, пылающие блеском, от ярости капилляры в них полопались, и белок приобрёл красноватый оттенок. Зрелище поистине отвратительное. Человек в отражении мерзок, ненавижу его, это он во всём виноват. Металлический будильник, схваченный свободной рукой с тумбочки у кровати, приходится зеркалу весьма кстати, и то в мгновенье осыпается осколками, крошась на частички при ударе с твёрдой поверхностью. На глаза попадает стоящая в углу мягкая игрушка — розовый слон. Он небольшой, со среднего размера ушами, круглыми пуговичными глазами, маленькой улыбкой, его недлинный хобот смотрит вверх, на конце пестря жёлтой тканью.       Я без раздумий хватаю игрушку, занося руку над ней, чтобы вскоре выпотрошить, но на миг она застывает.       «Чонгук-и, это тебе»       Ножницы в ладони задрожали. Моргаю, осматривая игрушечное лицо, украшенное ненатуральной улыбкой.       «Зачем?»       «Чтобы ты не грустил, когда меня не будет рядом»       «Но, х-хён, почему он розовый?»       «Говорят, слонов такого яркого цвета не бывает и на Земле есть только серые, а вот неправда! И ты — счастливый обладатель самого настоящего розового слона. Если будешь чувствовать себя одиноко, посмотри на него и вспомни о том, как люди говорили, что его не существует. Нет никого печальнее него, единственного в своём роде, но пока у него есть ты, так же как и он у тебя, вы никогда оба не будете одиноки»       На маленькую пуговку игрушечного глаза упала первая блестящая капелька, за ней, прочертив влажную дорожку на щеке, вторая. Ножницы с глухим стуком приземляются на светлый ковёр.       — Хён, — шепчу так, что едва можно расслышать, разглядывая игрушку.       Тело постепенно наливалось свинцом, казалось, я весь день таскал непосильные тяжести, и только сейчас лавина усталости обрушилась на меня, поэтому оседаю на пол, прижимая подаренного братом слона к груди. Я так сильно вымотался, вот бы сейчас уснуть, не видеть снов, не мечтать, лёжа в кровати, а прикрыть глаза, забываясь во сне. Хоть один раз заснуть спокойно.       Розовая ткань впитывает солёную влагу до тех пор, пока не поднимаю голову, осматривая комнату. Всё вокруг разрушено: порванные книги валялись по всем углам, белоснежные перья усеяли пол, побитое стекло грудой лежало у стены. Ошарашенные родители осматривали меня, так же стоя за порогом. Поднимаю на них мокрый взгляд, начиная трястись от внезапного озноба. Нет слов, которые бы полностью выразили то, как мне стыдно за своё животное поведение.       — Извините… — шепчу, не зная как сделать так, чтобы они простили. — Мне так жаль…       Лицо мамы искажается, по её опустившимся бровям видно, что она готова заплакать. Женщина срывается с места, подбегая ко мне, и падает рядом, прижимая к груди. Её тепло такое родное, мягкое, его так не хватало всё это время, и я поддаюсь, полностью расслабляясь. Отец, недолго наблюдавший, подходит тоже и гладит по волосам, смиренно оглядывая погром.       — Ты так нас напугал, — плачет мама, беря в ладони моё лицо, целует в висок, раскачивая нас в утешающем жесте. — Не бойся, мы сделаем что-нибудь. Поможем тебе.       Принимая такие ласковые объятия, дарованные с прощением, я не понимал, что происходящее не конец — лишь начало.

***

      В небольшом кабинете раздавалось размеренное тиканье настенных часов. Большая стрелка механизма, сделавшая полный оборот, остановилась на новой отметке, и часы ожили в колокольном переливе, оповещая о том, что уже прошёл час. Ветер из открытого окна колыхал белоснежный тюль, лёгкой волной играющий над светлым паркетом. Помещение создано так, чтобы здесь было уютно: нежного оттенка мягкие диванчики, между которыми круглый кофейный столик, где на стеклянной поверхности стоит колыбель Ньютона, чей мелодичный стук начинал изрядно надоедать, в углу — большой аквариум с мелкими экзотическими рыбками и непрекращающимся гудением моторчика под толщью воды. Ничего лишнего. Светло, спокойно и до жути раздражающе.       — Может, сегодня ты готов поговорить о своей проблеме, Чонгук?       Взгляд напротив добрый и внимательный, но это всё напускное, так, издержки профессии. На самом деле никому не хочется здесь со мной возиться.       — Я не болен.       Мужчина средних лет усаживается поудобнее, закидывая ногу на ногу, и наклоняет голову набок, пристально смотря. Мне становится не по себе, и я ёрзаю на скрипящей кожаной обивке, переводя взгляд в сторону окна, где за стеклом вид на солнечный Пусан на высоте десятого этажа.       — Никто не говорит, что ты чем-то болен.       — Если бы это было так, то я бы сейчас не сидел здесь. Я прекрасно понимаю, почему родители записали меня к Вам. Не дурак.       Подобное повторяется уже третий сеанс, но заканчивается всегда одним и тем же. Господин Юн — приятный на вид человек, ходящий в чопорных костюмчиках недавних коллекций, возможно, был неплохим психологом, если бы давно понял, что работа со мной — пустая трата времени. Но он упорно продолжал гнуть свою линию и занимать моё время, задавая совершенно глупые вопросы.       — Пойми, твои родители желают тебе только лучшего…       — И лишь поэтому не упекли пока в психушку, всего лишь заплатили Вам, чтобы без шума разобраться со своим проблемным сыном. Я должен им ещё и спасибо сказать?       Да, я зол на своих отца и мать, которые сделали такое одолжение. Когда в тот день зашла речь о «помощи» кто же знал, что ей окажется поход в светлый кабинет, где то и дело стучат эти раздражающие металлические шарики. Смотрю на глупый механизм, прослеживая, как они попеременно ударяются друг о друга без конца и края, и жалею, что не могу выкинуть вещицу в окно. Нахождение этого предмета в комнате значительно ухудшает мою жизнь и испытывает терпение.       — Они всего лишь хотят помочь тебе справиться с тем, что волнует тебя.       — А я не хочу, чтобы мне помогали!       Пытаюсь дышать, приводя себя в норму, ведь такое поведение явно не поможет уйти отсюда поскорее, и скрещиваю руки на груди, смотря куда угодно, но не мужчине в глаза.       — Не закрывайся от меня, — господин Юн пододвигается на конец диванчика, собираясь поймать мой взгляд. — У тебя есть явная проблема, и она требует решения. Чем больше ты держишь негатива в себе, тем агрессивнее становишься.       — Я не агрессивен! — неосознанно я повысил голос. Мужчина скептично вздёрнул брови, кивая головой, мол, посмотри на себя. — Хорошо, да! Я агрессивен! А как бы Вы себя вели, если бы Ваши родители считали Вас сумасшедшим, отправляя на приём, где из головы пытаются непонятно что вытащить?       Мужчина задумывается.       — Попытался бы поработать над собой? Пойми, они делают это не ради себя — тебя, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Они волнуются и переживают, учитывая то, каким методом ты пытался справиться с тем, что свалилось тебе на голову. Твой мозг подаёт сигналы, это нельзя терпеть и ждать, когда само пройдёт, с этим надо бороться.       Возможно, он прав, и родители стремятся уберечь меня от дальнейших таких всплесков, но как рассказать о том, что тревожит, что рвёт душу и сердце. В таком мало кто решится признаться и звучать будет ужасно. И ладно только неразделённая любовь к собственному брату, но у нас была связь не без содействия с моей стороны. Мне стыдно думать о произошедшем, ведь поступил я ужасно неправильно, сильно повлияв на чужую жизнь, а поведать об этом какому-то дядечке, именуемому психологом, не решусь тем более.       — Ну же, — подбивает мужчина. — Гарантирую полную конфиденциальность. Тайны моих пациентов навсегда остаются в этих стенах, ты можешь не переживать о сохранности секретов.       Это здорово — поделиться с кем-то волнующей проблемой, когда ты сам не в состоянии понять как быть дальше, перестать мучиться по ночам от совести и вины за содеянное и наконец-то не видеть обеспокоенных глаз родителей, усиливших контроль над тобой. Мне даже страшно заходить в свою комнату после того припадка. Там уже ничто не выглядит по-старому, полки и стены голы, на столе лишь порванной грудой с заклеенными корешками лежат школьные книги, выпотрошенная постель накрыта тонким покрывалом. Комната стала похожа на обитель сумасшедшего, потому что в порыве ярости оказались разодранными ножницами все обои, с глубокими полосами на стенах за ними. Не помню даже, когда это произошло. Сложно представить что это сделал никто иной как я и, может, мне действительно нужна помощь со стороны, ведь повторения того вечера не хочется. Но глядя после долгой заминки в горящие желанием докопаться до истины глаза напротив, понимаю, что не готов. И никогда не буду.       — Мне нечего Вам сказать, — отворачиваюсь вновь к окну, слыша привычный вздох.       — Хорошо, — смиряется мужчина, откидываясь на спинку дивана. — Сеанс окончен, можешь идти, отец наверняка уже ждёт тебя. До следующей встречи, Чонгук.       Встаю, делаю поклон и выхожу за дверь, направляясь к лифту. Ну вот, наконец-то время вышло, всего-то нужно было потерпеть полтора часа. Сегодня вышло освободиться раньше. Не знаю, сколько придётся ещё раз невозмутимо выжидать окончания сеансов, но уверен, что справлюсь.       У здания стоит знакомая машина, в которую я медленно от неохоты сажусь. Теперь моя жизнь полностью состоит из тотального контроля. Занятия в школе, следом посещение психолога, остальное время свободное, но как бы занятое восстановлением психического состояния в домашней обстановке, и всюду меня сопровождают родители. Возят туда, куда нужно, приезжают за полчаса раньше, чтобы не упустить в случае чего, и не оставляют без присмотра. Коротко — тюрьма мягкого режима. Сейчас мы привычно приедем домой, сядем за стол и начнутся неловкие вопросы о моём продвижении по типу «ну как там… это?» и всё в таком духе. Я понимаю, им страшно, что в следующий раз в моих руках окажутся не ножницы, а кухонный нож.       — Мама приготовила для тебя кое-что особенное, так что поспешим, — жизнерадостно оповещает отец, будто не он сейчас забрал своего сына от мозгоправа.       Утыкаюсь взглядом в окно, наблюдая за сменой пейзажа, ведь на улицу мне теперь выходить тоже нельзя. Родители надеются, что временно, я же думаю, что это полный бред, но не решаюсь перечить. Пусть делают, что заблагорассудится. Но, проезжая мимо пусанского берега, решаюсь задать единственный интересующий меня уже три дня вопрос.       — Пап, — тот откликается, пока неловко заминаюсь. — Хён… Он не звонил?       Лёжа по ночам на диване, ведь кровать в комнате больше не была пригодна для этого, я сжимал своего розового слона и не переставал думать о брате. Боль, с которой столкнулся, как с физической, так и психологической довелось переживать в одиночку. Тело всё ещё болит в напоминание о состоявшейся ночи. Первые два дня мне приходилось довольно тяжело в плане передвижения и всего остального, но никого не было рядом для поддержки с этим. Я чувствовал себя брошенным. Он не позвонил, не отправил сообщение, не волновался о моём состоянии, хотя я понимал, что после свершённого не достоин прощения, не то что заботы с его стороны. Так что приходилось терпеть, глотать горькие комки и стараться жить дальше.       — Позавчера звонил маме, сказал, что вызвали по работе в Сеул. Когда вернётся не знает. Больше ни звонка не было.       — А вы…? — сделал я паузу, боясь произнести дальше.       — Нет, мы не говорили ему о произошедшем. Ему и так волнения хватает во время рабочего процесса. А что?       Отец смотрит в глаза, и тут же отворачиваюсь.       — Ничего.       Значит, они не сказали ему о том, как я разгромил комнату и угрожал родителям, направив острие на них. Оно и к лучшему, не хочу, чтобы Чимин знал о таком. Это может заставить его думать, что в этом виноват он. Но вот в вызове в столицу сомневаюсь, скорее всего, брат решил сбежать от меня как можно дальше, спрятавшись — здесь его легко найти. Я всё понимаю.       Мы подъезжаем к дому, где уже у самого порога нас встречает мама с широкой улыбкой. С кухни приятно пахнет едой, но аппетита совсем нет — наигранно-счастливыми, приторно-сладкими улыбками родителей уже по горло накормлен, но я иду мыть руки, сжимая челюсти. Это будет очередная вещь, которую предстоит вытерпеть.       Уже на кухне сажусь за стол, безразлично смотря на тарелочки. Мама бегает вокруг, расставляет что-то, раскладывает палочки и шутит глупые шутки, наверное, призванные рассмешить, но совершенно плоские. Отец вторит её смеху, поглядывая на мою реакцию, которой всё нет и нет. Мы как в чёртовом кукольном домике, где все делают вид счастливой семьи, у которой нет никаких проблем. Мама, наконец, садится за стол, пододвигая все тарелочки ко мне.

Rap Monster & Jungkook — Fools (Troye Sivan cover)

      — Вот, сыночек, кушай. Пока не съешь всё, не пущу! — сюсюкается она и трясёт пальцем, делая такой голос, будто разговаривает с маленьким ребёнком.       Боже, как мне это всё надоело.       Надо сказать, постаралась она на славу, на столе и пустого места не осталось. Наверное, нужно ценить её старания, но это опека над младенцем начинает надоедать. Хорошо, что не кормит с ложечки как вчера. Я остался таким же, ничего не изменилось, так почему они ведут себя так, будто деградировал и стал недееспособным малышом? Это только больше заставляет меня думать, что я в самом деле больной на голову или, по крайней мере, отличаюсь от них. Что за отношение? Все люди одинаковые.       Отец пробует еду и прикрывает глаза, выдавая протяжный звук удовлетворения. Он — человек старой закалки, мало когда улыбающийся широкой улыбкой, и смотреть на такое не то что непривычно, а даже отвратительно. У него всегда всё наполовину. Улыбка наполовину, забота наполовину, понимание наполовину, но тут постарался ради сына-идиота, так недавно поехавшего крышей. Они это специально, что ли?       — Ну… — начинает мама, с невозмутимой улыбочкой смотря себе в тарелку. Наверняка боится глаза на меня поднять. — Как… дела?       — Нормально.       Не хочу мусолить эту тему. В этом нет смысла. Я не болен, мне нечего лечить. Мне приходилось терпеть шесть лет, смиряться, ждать, надеяться, но люди имеют свойство ломаться. И как только чувства нашли выход, так сразу болезнь, походы в светлый кабинет, домашний арест (да, они просто не произносят это вслух). Это обидно до злых слёз.       — А поподробнее? — делает она попытку, думая, что не вижу, как она косится. — Вы нашли корень проблемы? Почему ты стал таким?       Выходит только горькая усмешка. В груди всё сводит от боли. Для них я теперь «такой», ну, другой, ненормальный, поехавший.       — Да, — подключается отец. — Господин Юн уже должен был что-то сделать. Я что, в пустоту деньги плачу?       В желудке неистово горит, опускается тяжёлым камнем на низ живота. За что мне всё это? Почему именно я? Кто решил, что справлюсь, когда давал такого рода испытания?       — Ты же сказал ему, почему с тобой произошло то самое?       Сжимаю челюсти, едва не ломая затрещавшие палочки в руках. Сколько можно намекать о моей неправильности? Я и так знаю. Хватит уже. Хочу, чтобы все они замолчали, оставили в покое, не сторожа, не подглядывая из-за угла, дали мне шанс зажить новой жизнью после произошедшего. Я о многом прошу? Эти люди такие надоедливые, глупые, слепые, ничего не видящие дальше собственного носа, упорно желающие добраться до истины. И, прерывая все последующие реплики, тихим, но твёрдым голосом говорю:       — Я люблю хёна.       Мама смеётся с папой на пару, поддерживая свой образ.       — Ну конечно ты его любишь, — щебечет она. — Как и все мы. Кстати, он…       Я резко встаю, и стул, на котором сидел, опрокидывается, пугая её. Всё ещё не в силах поднять глаза, гляжу на носки домашних тапочек и кричу:       — Да осознай же ты, наконец! Я люблю его! Люблю, понимаешь?! И не как брата!       Глаза в страхе зажмурены, но в груди становится так легко, словно я всю свою жизнь был нем, и сейчас мне представился единственный шанс заговорить. С каждым словом голова пустела, она, все эти года загруженная, сдувалась, подобно воздушному шарику.       — Желаешь правды? А вот она, правда: я люблю его, как мужчину! Ну что? Теперь ты довольна?! Так достаточно подробно?       Резкий удар раздаётся в кухне звонким хлопком. Ноги не держат и, пытаясь устоять на них, почти спотыкаюсь о ножки стула за спиной. Левая сторона лица неистово горит, от такого удара запружинили мозги в черепной коробке, в ушах зазвенело. Кое-как приоткрываю веки, замечая ошарашенный взгляд матери, неизвестно от чего больше пришедшей в ступор: от признания или от реакции разгневанного отца. Игнорируя искры в глазах, я пытаюсь мотнуть головой, чтобы согнать напавшее головокружение, но лишь выбиваю из себя же сдавленный стон.       — Как ты посмел произносить в этом доме такие отвратительные слова?! — рычит отец, собираясь выйти из-за стола.       Мама пытается его остановить, сама не в силах справиться с потяжелевшим телом, но тот отталкивает её обратно на стул, снова крича:       — Всю свою жизнь я потратил на это?! Да лучше бы у меня не было ещё одного сына!       Он всё наступал, и от гнева его глаза лихорадочно блестели. В этом блеске я не видел ничего, кроме ненависти, горячей, как пламя огня, готового сожрать тебя, не оставив ни уголька. Яростные выкрики загоняли в угол, из которого не выбраться, от них хотелось выть, как блеющему в страхе перед волком ягнёнку. Позади лишь стена, бежать было некуда. Отец всё подбирался ближе, медленно шагая в мою сторону и сжимая кулак: пусть заботился родитель наполовину все эти года, вновь ударить он собирался в полную силу.       Но когда истеричные выдохи до конца раздробили дыхание, в комнате раздалось удивлённое:       — Что у вас здесь происходит?       Чимин замер на входе, его правая пятка так и осталась поднятой в несовершённом шаге, он глядел в круглые глаза матери, как в замедленной съёмке скользя взглядом от неё к отцу, и лишь потом ко мне. Брат без какой-либо реакции осмотрел с ног до головы и, наконец, остановился на лице, не моргнув ни разу. После секунды мёртвой тишины он несмело сделал шаг, набирая скорость по ходу приближения, и убрал мои руки, поворачивая голову за подбородок вправо.       — Отец, — зашипел брат, в конце срываясь на рык, — какого чёрта?       Он мягко погладил ударенную щёку, но она настолько онемела, что тепла его ладони не чувствовалось. Наши взгляды скрестились. Хён нахмурился, когда я попытался сморгнуть слёзы, хлюпая носом в попытке успокоиться.       — Да ты бы слышал, что сказал этот щенок!       — Ничто не оправдывает тебя от такого поступка! — закричал гневно брат в ответ, из-за плеча тяжёлым взглядом осматривая родителя. — Только тру́сы применяют насилие к своим же детям!       — Это отрепье больше не мой сын!       Чимин застыл, от неожиданности открыв рот. Мама подскочила на стуле, требуя прекратить отца ругаться.       — Я не стану терпеть это в своём доме! — снова кричит мужчина и тычет пальцем. — Да я лучше самолично убью его, чем смирюсь с таким позором!       У меня не было сил слушать, ноги совсем стали ватными. Брат повернулся обратно ко мне, пытаясь говорить уравновешено:       — Чонгук, ты слышишь меня? — дожидается несмелого кивка и продолжает: — Поднимись в свою комнату, хорошо? Подожди там.       — Хён…       — Иди, не бойся. А я скоро поднимусь к тебе. Бегом, давай.       Он подталкивает к выходу, и я перебираю ногами, стараясь как можно скорее покинуть кухню. Отец кричит вдогонку, но Чимин останавливает его, не дав сделать и шагу.       Быстро взбегаю по лестнице, несколько раз споткнувшись, и захожу в комнату. Только сейчас, стоя в тишине, где слышался лишь далёкий неразборчивый шум с первого этажа, я осознал произошедшее. Всё внутри похолодело разом. Только что, несколько минут назад я рассказал о том, что люблю старшего брата. Наверняка, они испытали глубочайший шок, и если мама так и не смогла отойти от новости, то отец весьма быстро отреагировал.       Взгляд растерянно блуждал по комнате, пока истерика продолжала накатывать. Отец больше не хочет знать меня, и то, какие слова он произнёс, бьют острием прямо в сердце.       «Да лучше бы у меня не было ещё одного сына!»       Может, я не должен был родиться, ведь всё, что делаю, это отравляю другим жизнь. Сначала хён, теперь мама с папой. Это больно и горько, когда ты больше никому не нужен, когда все отворачиваются от тебя. Но ведь я не виноват в том, что полюбил, сам я этого не просил, так почему приходится терпеть это всё? Чимин ясно дал понять — чувства мои ему ни к чему, родители же теперь и вовсе ненавидят.       Щека горит обидной пощёчиной, за спиной не осталось никого из тех, кому я дорог. Есть ли вообще выход из этого всего?       В носу неприятно щиплет. Пытаюсь успокоиться, садясь на пострадавшую кровать, и гляжу на дверь, ожидая вердикта для себя. При резком движении в воздухе пролетает короткая вспышка, заставившая все раздумья тотчас покинуть голову. Я медленно поворачиваюсь и несмело обращаю внимание на вновь проблеснувший луч, ослепивший солнечным зайчиком, отражённым от поверхности знакомых мне ножниц. В голове непонятная пустота, в ней как в водах пусанского побережья — безмятежно, и проскочившая мысль не воспринимается как что-то неправильное. Встаю с места, тревожа танцующую пыль в воздухе, как околдованный холодным блеском стального лезвия, шагаю к столу. В ладонь приятной тяжестью ложится знакомый предмет, чтобы через непродолжительное раздумье, обрётшие силу пальцы сжали его, поднимая ближе к лицу.       Глаза неотрывно наблюдают за взблёскивающим в солнечных лучах острием. Страшно ли… это?       Судорожный вздох заставляет грудь дребезжать, сердце под хрупкими костями замирает от мысли, что это, возможно, мой единственный выход. Ещё большей боли я не переживу. Уж лучше прекратить, пока не стало хуже, перестать надеяться на лучшее, остаться только приятными воспоминаниями, несмотря на произошедшее. Я хочу этого не потому, что им всем станет хорошо, а потому что желаю долгожданного спокойствия в тишине. Чтобы утро не вынуждало меня вновь вставать и делать вид, что вот она жизнь, и я живу, а значит, всё в порядке. Это утомительно.       Ножницы, нагревшиеся от соприкосновения с кожей, с глухим стуком падают на ковёр, когда дверь открывается, пугая меня. Чимин, до этого встревоженный и хмурый, неверящим взором обводит комнату, от которой не осталось ничего прежнего, и затравленно глядит на исполосованные стены.       — Чонгук… — ошарашено произносит брат, но тут же приходит в себя, закрывая за собой дверь. — Где твоя сумка?       Брат уверенно движется к шкафу, открывая его, и вытаскивает оттуда оную, прихватывая заодно одежду с полок. Он делает всё быстро, укладывая вещи в спешке, носится туда и обратно.       — Что ты делаешь?       — Мы уезжаем сейчас же, — непоколебимо оповещает Чимин, заставляя в ступоре остановиться. — Этой одежды тебе должно хватить на первое время, вскоре купим новую. Возьми всё самое необходимое, ничего не забывай. Сюда ни один из нас больше не вернётся.       Я слушаюсь, начиная помогать, трясущимися руками собираю школьные принадлежности, понимая, что конец настал. Чимин твёрдо намерен не появляться здесь, и виноват в этом лишь я. Он бы ни за что не поругался с родителями, они для него — самое главное в жизни. В какой-то момент в руках оказывается та самая фоторамка со снимком в день выпускного брата. Кто знал тогда о сегодняшнем будущем? Что всё будет потеряно из-за меня.       — Не плачь, — Чимин забирает фото, укладывая сверху горы вещей в сумку, его ладони обнимают моё лицо. — Я больше не позволю никому обидеть тебя.       Большой палец оглаживает сильно опухшую щёку. Вытираю мокрый нос, стесняясь этих слёз, и смотрю куда угодно, но не на него.       — Прости меня, хён… За всё, что я натворил… Мне так жаль.       Чимин заглядывает в глаза, стараясь подбадривающе улыбнуться. И пусть улыбка была натянутой, она давала надежду. После всего ему хватает сил всё ещё находиться на моей стороне.       — Мы поговорим об этом позже, когда приедем домой, ладно?       «Когда приедем домой». Отныне он у нас один и ни эта комната, ни соседняя, ни все остальные здесь больше не могут бороться за право быть им. Теперь мой дом там, где хён, готовый принять меня от чистого сердца, не внатяжку. Взгляд неосознанно падает на лежащие ножницы. Это не выход, и трудности — не повод прийти к бегству таким образом. Нам нужно осматриваться вокруг, возможно, рядом есть кто-то, кому мы нужны, кому-то, кто стремится быть с нами рядом несмотря ни на что. На душе стало немного спокойнее, и я киваю головой, позволяя взять себя за руку и вести.       Мы спускаемся со второго этажа скорым бегом, но вокруг, что странно, ни звука, словно дом вымер, и только успеваю попросить:       — Хён, подожди, мой слон!       Забираю розовую игрушку, сидящую до этого на диване, теперь у него тоже новый дом. Уже обуваясь, я замечаю лишь спину отца, который стоит лицом к окну на кухне, рядом с ним находилась молчаливая мама. Такая картина вызывает беспокойство и удивление, но без слов поддаюсь, когда меня тянут вновь. Уже в машине, совершенно озадаченный увиденным, осмеливаюсь спросить, едва Чимин садится за руль:       — Что ты им сказал?       — Он выразил желание больше не видеть сына-извращенца.       Я поджимаю губы, стараясь смотреть только на свои ладони. Это было ожидаемо. Отец всегда презирал людей нетрадиционной ориентации, но полюбил я не кого-то там — родного брата,  но всё равно в груди болит.       — И я сказал, что больше не появлюсь в его доме.       Киваю, сдерживаясь от всхлипа, и только спустя полминуты в шоке распахиваю глаза в момент того, как машина трогается с места.       — Подожди, что? — получается неуверенно. Мне ведь послышалось?       Брат продолжает вести автомобиль, сосредоточено смотря на дорогу. И лишь на светофоре поворачивает голову в мою сторону.       — Ну, что ты не понял? — мягко интересуется брат с лёгкой грустью в глазах.       Сердце подскакивает к глотке, жар поднимается к груди. Я будто бы был на грани грандиозного открытия, чувствовал себя учёным, вот-вот разгадающим очередную тайну человечества. В невозможности связать слова тараторю, начиная заикаться.       — В-в смысле? Х-хён, что… Ты, н-ну…       Брат вздыхает, отстёгиваясь, и пододвигается, нависая сверху, заставив неосознанно вжаться в кресло. Невесомый и тёплый поцелуй в уголок рта сбивает с толку. Я, кажется, забыл, как работают лёгкие, что живые люди моргают и вообще хоть как-то функционируют, но лишь ошалело наблюдал за Чимином, дышащим носом мне на ухо. Розовый слон, сидящий на моих коленях, переживал не самые лучшие времена. Пухлые губы уже не прикасались, оставаясь в нескольких миллиметрах, но жар всё ещё чувствовался в месте поцелуя, кружа голову непревзойдённым трепетом. Странно, наверное, выглядело, как тот, кто уложил его на себя в роковую ночь, в данный момент боялся пикнуть от невинного, целомудренного чмока.       — Теперь понял? — спрашивает Чимин, исподлобья прослеживая реакцию.       — А-ага.       Щёки горят, предательски выдавая. Хён возвращается на место, пристёгиваясь на последних секундах светофора. И только сейчас мне стало боязно вернуться в маленькую квартирку — разговор между нами предстоял очень непростой.