Утешь меня, хён

      Ключ проворачивается в замочной скважине, и дверь открывается, выпуская душный, спёртый воздух наружу, тут же овеявший наши лица. За окном медленно вечерело, потому все стены пожелтели от солнечных лучей, не раздражающих чувствительные глаза тёплыми оттенками. Захожу следом за братом, морщась от неприятного ощущения пульсирующей щеки.       — Идём на кухню.       Слушаюсь, прижимая своего розового слона к себе как можно ближе, и сажусь на один из стульев, пока хён копается в морозилке. Осматриваю знакомый интерьер, замечая на подоконнике новый цветочный горшок, лишь бы случайно не встретиться взглядом с братом, когда тот повернётся.       — Вот, лучше поздно, чем никогда, — присаживаясь, он прикладывает к опухшей части лица что-то холодное. — Придётся потерпеть. Синяк останется.       Я молчу, принимая помощь, несмело смотрю из-под ресниц. Родное лицо так близко, в каких-то паре-тройке жалких сантиметров. Не верится, что эти губы полчаса назад добровольно поцеловали меня, кончики ушей от этого горят, что сразу замечают. Чимин передаёт мне замороженную куриную грудку, которую прикладывал, и поднимается с корточек, говоря что-то о чае.       Между нами стоит неловкое молчание, пока он включает электрический чайник, достаёт заварку и беспокоится о сладком. Делает вид, что ничего не произошло, наверняка размышляя о своём поступке в машине. Не могу оторвать от него взгляда, вспоминая его слова и говоря себе, что пока рано строить предположения, нужно дождаться, когда Чимин сам решится объяснить, какой смысл вкладывал в них. Но меня всё ещё трясёт от произошедшего. У порога стоит сумка с вещами, хён простил меня за мой поступок, отец больше не желает иметь ничего общего с нами. Как думает мама — неизвестно, ведь она так и не дала понять, как относится ко всему. Вроде пыталась просить прекратить, но и не заступалась. В любом случае, обратно мы вряд ли вернёмся.       Когда дымящаяся кружка оказывается прямо перед носом, прихожу в себя, кивая.       — Спасибо.       Чимин ставит вазочку с конфетами с нечитаемым выражением на лице. Он серьёзно будет делать вид, что чай самое важное сейчас? Брат задумчиво глядит в окно, держа такую же кружку в руках.       — Хён, ты так и не объяснишь почему… — договорить не выходит из-за смущения, но ещё больше краснею, когда Чимин поворачивает голову.       — Тут нечего объяснять. Ты сам всё понял.       Киваю, стесняясь, стараюсь не сжиматься. От волнения дрожат руки.       — Как… долго?       — С того момента, как ты попал в больницу перед моим переездом.       Пытаюсь быстро сосчитать и удивлённо замираю. Получается… где-то около четырёх лет.       — Я внезапно понял, что готов отказаться от всего ради того, чтобы остаться рядом со своим младшим братом. Твоё лицо было белым, сам ты корчился в ужасной боли, смотреть на такое оказалось сплошной мукой. До того момента никогда в жизни не желал разделить с кем-то тяготы, перетащить на себя чей-то груз. Это пугало до чёртиков, потому что сердце замирало только от мыслей о тебе, и тогда я уехал.       Могу представить, что он чувствовал, когда понял в чём дело, ведь прошёл через это сам, только вот в отличие от семнадцатилетнего Чимина мне никто не мог объяснить, почему меня так тянет к брату. Наверняка он прошёл все стадии от непринятия до любви за четыре года. Поначалу всегда страшно, но со временем привыкаешь к мыслям об аморальности таких чувств, сейчас из нас никто не говорит, что это неправильно, — смирились и свыклись. Я вспоминаю те редкие приезды хёна домой, звонки, оставшиеся без ответа, бесконечные отговорки. Он пытался избавиться от чувств, остыть ко мне, но между всеми его нечастыми визитами только сейчас понял разницу. Те объятия, в которые так стремился, становились всё крепче. И как раньше не заметил?       — Но ты же…       — Что? — подбивает Чимин. — Спал с другими?       Медленно киваю. Это самые неприятные воспоминания, но они часть нашей жизни.       — Да, пришлось поступиться принципами, — горько усмехнулся хён. — Но, тем не менее, случайные связи были для меня не так неправильны, как любовь к тебе. Я хотел доказать себе, что сексом можно заняться и без любви. А когда привык через какое-то время, подумал, что и с нелюбимым человеком прожить можно, если с тем, к кому стремится сердце, быть не получается.       Мне знакомо это, я так же чуть не совершил ошибку. Мы думали с ним одинаково, пытались огородить себя от этой любви.       — И тогда ты встретил Чихо? — доходит до меня, когда осознаю, к чему он клонит.       «Он выглядел очень загадочно, отстранённо смотрел на потемневший горизонт и, по-видимому, не собирался уходить, несмотря на то, что полностью вымок до нитки. А когда я попросила прощения за то, что Дали его облаяла, то Чимин лишь оглядел меня, и внезапно предложил сходить с ним на свидание. Он вверг меня в шок. Наверное, это судьба»       — На самом деле я часто ходил в тайне на море один. Знаешь ли, постоянно играть в образе очень трудно и мне хотелось остаться в тишине. В тот день я не переставал думать о тебе, потому что, представляешь, впервые в жизни приревновал. Тогда стало понятно, что случайных связей мало для того, чтобы забыться, нужен был другой вариант. Я был отчаян, а Чихо появилась весьма кстати.       — Ты использовал её?       Девушку становится даже жалко. Её взгляды в день знакомства говорили сами за себя, но для брата она так и не стала той, кто вылечил его сердце. Никто не достоин такого отношения к себе. Однако Чимин спешит оправдаться.       — Не совсем. Чихо хорошая девушка, и я ни разу не солгал ей о своих чувствах, просто никогда не говорил «люблю». Она замечательная, время, проведённое с ней, было полно радостных моментов. Но полюбить её так и не получилось.       Откладываю уже подтаявшую куриную грудку на стол, вглядываясь в своё отражение в кружке чая. Там прекрасно видно насколько сильно опухла левая часть лица.       — Но ты собирался сделать ей предложение, — говорю, впредь не поднимая головы, но краем глаза вижу кивок.       — И я бы сделал.       — Так что же на самом деле случилось?       Чимин замолкает, отпивая из чашки, и долгое время молчит, я не решаюсь задать вопрос снова, ожидая. Что, если бы он в тот день вручил Чихо кольцо? Получается, нашей совместной ночи никогда бы не произошло, я бы не признался родителям и не узнал о чужих чувствах. Представить даже трудно как бы мы жили, похоронив такие секреты в себе, не полюбив отныне никого другого.       — В тот вечер, — решается брат наконец-то продолжить разговор, — когда ты соврал мне, а сам поехал в клуб…       Щёки тут же краснеют, пальцы судорожно от волнения сжимают розового слона на бёдрах.       — …я ощутил такой гнев, — признаётся он громко, отчего голова опускается ещё ниже. — Ты солгал, променял меня на Тэхёна.       — Это не так! — вскидываюсь, но тут же тушуюсь. — Он позвонил позже.       — Неважно, — отмахивается тот. — Я объездил весь Пусан, пришлось разыскать номер Тэхёна, ведь ты на звонки не отвечал. Но в машине… эта чёртова рубашка… Чонгук, — обращает брат на себя внимание, — ты с кем-то переспал?       Выражение карих глаз такое умоляющее и словно говорило «солги мне сейчас, только солги, если это правда». Сначала смысл до меня не доходит, и взгляд Чимина меркнет, сам он горбится, думая, что ответ положительный. Такая реакция вынуждает аж подпрыгнуть на стуле.       — Нет! Конечно же, нет, хён!       — Но твоя одежда и шея…       — А… это. Я немного с алкоголем переборщил и, в общем, там мужчина…       Он в угрозе хмурит брови, выпрямляясь.       — Но между нами ничего не было. Клянусь.       — Что ещё за мужчина? Он тебя пытался споить? Чонгук, ты с ума сошёл?!       — Нет, он всего лишь угостил меня водкой.       Глаза Чимина резко округляются. «Идиот, это то же самое!».       — В смысле… Я просто… Просто забудь, я сразу же оттолкнул его, когда… — «ты пришёл», — понял, что ошибаюсь.       Брат смотрит неодобрительно, но успокаивается, прислоняясь обратно к столешнице. На его губах виднеется лёгкая улыбка.       — Это поэтому ты выл, что «не делал этого»?       — Да, — я неловко почесал затылок.       — Тогда я подумал, что ты переспал с кем-то, и на следующий день, собираясь сделать Чихо предложение, вместо планов о дальнейшем с ней будущем думал только о чужих засосах на твоей шее. Зрелище неприятное по правде. И в ту секунду, едва она села напротив, совесть не позволила мне привязать её настолько крепкими ко мне узами. Она достойна того, кто будет любить её всем существом, а не того, кто в такие важные моменты думает только о том, что не хочет, чтобы к его младшему брату прикасались незнакомые руки!       Он бьёт кулаком по столешнице от досады, сжимая челюсти. Горячий чай в правой руке ошпаривает ему ладонь, но тот даже не дёргается.       — Я забрал целый год её жизни. Всё ради чего? — зло шипит брат с горящими глазами.       — Хён…       — Чтобы в один прекрасный день лопнуть её мыльный пузырь из-за мыслей, в которых мечтаю быть на месте того, кто трогал тебя руками! Мечтать стать тем, кто оставил эти чёртовы засосы!       Я чувствовал его вину и горечь. Какого это — забрать у другого право на счастливую жизнь, осознавая, что ничего не можешь дать взамен? Чихо могла найти человека, который бы искренне её полюбил, готового заботиться и оберегать, дарить самое лучшее, главное, — то, чего она заслуживает. Чимин всегда был правильным, но совершил немало ошибок, надеясь справиться с ранее неизведанным и пугающим, но они всё копились по одной, тогда как отвечать за них приходится разом. Он раскаивался. Не могу его винить не из-за моей любви, а из-за понимания, что на мне грехов не меньше. Мы все когда-то оступаемся, знай Чихо всей правды, она бы не смогла долго злиться, если такая хорошая, как брат о ней говорит.       — Но потом пришёл ты, — тихо пробормотал он, не смотря в глаза. — Не знаю, как такое произошло… Я думал: «какой замечательный сон». Раз сон, то почему бы не позволить себе то, о чём грезится? Я так испугался, когда увидел тебя утром, чуть не выпрыгнул из окна.       — Не вини себя. Я сам этого захотел.       — Да как ты не понимаешь? — Чимин поднимает полный печали взгляд. — Ты не заслуживаешь быть разложенным в твой первый раз на обычном диване в пьяном угаре.       — А мне понравилось! Ещё никто и никогда не был со мной так нежен…       — Чонгук, — брат виновато прикрыл ладонями лицо, — прекрати.       Ставлю игрушку на стол, поднимаясь со стула, и приближаюсь к нему, чтобы убрать руки и обнять изо всех сил.       — Я был так счастлив отдать свои тело и душу, ведь столько лет хранил себя для тебя, — шепчу ему на ухо, наслаждаясь долгожданным теплом любимого тела. — Только не исчезай больше. Не оставляй меня одного, ладно?       Чувствую грудью быстрые сердечные удары разволновавшегося от такой близости брата и решаюсь посмотреть в глаза. Невольно сглатываю, измеряя расстояние между нашими губами. Сейчас совершенно нет преград, так почему бы не…       — Не нужно, — руки брата ложатся на талию и мягко отталкивают, когда тянусь за поцелуем.       — Н-но ты же сказал…       — Чонгук, пойми, — качает тот головой, — я не могу принять тебя. Для меня ты всё ещё младший брат. Этот поцелуй будет неправильным.       — Но в машине…       — Это было лишь моим доказательством. Я и так наделал много ошибок, и пока способен только на такое.       В груди поселяется лёгкая боль от отказа. Он не может посмотреть на меня, как на парня, позволить быть с ним, разрушив дозволенные границы. Как приблизиться к Чимину? Какими дорогами последовать до его сердца? Как дать понять, что я всё сделаю ради него? Может, нужно больше времени и усилий? Не так легко отказаться от принципов и убеждений, но сдаваться желания у меня нет, тем более, после признания. Пока мне достаточно и того, что чувства взаимны.       — Хорошо.       Отстраняюсь на шаг, решая подождать момента, когда хён сам будет готов пойти навстречу. Главное, не отпускать.       — Уже поздно, — предупреждает брат, смотря на часы, где показывало только семь вечера. — Тебе нужно разобрать вещи и принять душ перед сном. Учёбу и работу никто не отменял.       Мы выходим из кухни, от неловкости пряча взгляды, но тут же застываем возле дивана. Я помню ту ночь, воспоминания ещё слишком свежи, сердце от этого едва не выскакивает из груди. Но и последующее утро тоже приходит на ум, когда я почти сошёл с ума из-за бегства Чимина. Трясу головой, сгоняя видение. Ни к чему оно. Осознаю, что кровать всего одна, помимо неё лишь этот диван, с которого мы глаз свести не можем.       — Хён, а где я…       — В спальне, — не дослушав до конца, перебивает брат. — Я не могу себе позволить оставить тебя спать на неудобном диване.       — А ты… со мной? — интересуюсь не без надежды.       — Нет. Постелю себе здесь.       Становится немного стыдно за вопрос. Господи, он ведь ещё не готов.       — Угу.       Между нами витает неловкость весь вечер, едва нам стоит поймать друг друга на подглядывании во время занятия своими делами. Выкладывая одежду на кровать, случайно из спальни засматриваюсь на Чимина, перемещающегося по периметру гостиной в домашней одежде и мягких бесшумных тапочках. Раньше, шесть лет назад, он был совсем другим, обычным привлекательным парнем, увлекающимся разными хобби, но теперь тот — взрослый мужчина, внимательно изучающий договоры под мягким светом торшера в тишине и короткими глотками пьющий горький кофе. Такой серьёзный. Он хмурит брови, потирает подбородок и откидывает мешающиеся влажные после душа волосы назад. Хотел бы я присесть у столика на противоположной от него стороне, чтобы без преград наблюдать за тем, как Чимин работает, полностью погружённый в бумаги. Чувствуя слежку, брат поворачивает голову и ловит мой взгляд, я тут же возвращаюсь к прерванному занятию. Между нами есть особое напряжение, которое мы чувствуем, и оно щекочет нервы, подбивая сердце ускоряться до бешеного ритма.       В десять вечера ложусь в прохладную широкую кровать, накрываюсь одеялом, но долго ворочаюсь, не в силах уснуть. Вот уже который час через незакрытую дверь в комнату проникает тёплый одинокий луч из гостиной, и я решаюсь встать, шлёпая босыми ногами по полу. Брат совершенно отвлечён и не замечает, когда к нему приближаются со спины. Тихо стою какое-то время, не решаясь выдать присутствие, но всё же подаю голос.       — Ты не собираешься ложиться?       Тот вздрагивает от неожиданности и немного поворачивается, поднимая взгляд.       — Скоро лягу. А ты что ещё не спишь?       — Хотел пожелать спокойной ночи перед тем, как усну.       — А, конечно. Доброй ночи, Чонгук-а.       Он отворачивается, обращая внимание на бумагу перед собой. Неуверенно подхожу к спинке дивана, сомневаясь в том, что собираюсь сделать, но чувствую, что должен. Наклоняясь, обнимаю за плечи, не встречая сопротивления, наоборот, брат легонько сжимает ладонью мою.       — Люблю тебя, — шепчу в ухо, — хён.       Возможно, этого было недостаточно, чтобы разрушить стены, но, засыпая после в кровати, я ощущал, что стал к нему всё же немного ближе.

***

      Любовь к хёну — сплошная горечь, бесконечная борьба, шаги в неизвестность и мокрые подушки по ночам. Шести лет было достаточно, чтобы понять эти вещи после сотни столкновений со знакомыми граблями, и всего две недели, чтобы убедиться в обратном. Чувства к хёну — это полёт над землёй, уверенность в завтрашнем дне и тепло его заботы. Может, между нами и нет того прежнего комфорта из-за смущения, но теперь я стал замечать более важные вещи, что прежде не рассматривались. Уход из дома и реакция отца сейчас не воспринимались мной серьёзно, потому что Чимин не давал усомниться в том, как я дорог ему. Пусть не прикасался дольше положенного, пусть старался держаться на расстоянии, но постоянно был рядом. Я будто прозрел и наконец-то увидел силу чужой любви.       Он ласково гладил по голове, когда будил, готовил завтраки, подстраиваясь под вкусы, возил в школу, вставая в выходные и добровольно лишая себя сна. Думал, что не замечаю, как в моей тарелке оказываются кусочки понравившегося мне мяса, едва отхожу ему за водой, какими ровными стопочками лежат в шкафу мои вещи, и как он заходит ко мне ночью, дабы укрыть одеялом голые ноги. У меня появлялись дополнительные, доходчиво объясняющие материал справочники для подготовки к приближающимся экзаменам, всегда был собран рюкзак, ведь сам я забывал делать это заранее вечером, в спешке по утрам оставляя некоторые тетради дома на столе. Эта незаметная помощь стояла за спиной каменной стеной.       Часто я ловил на себе чужой взгляд. Хён не спешил отворачиваться, смущая такой прямолинейностью, и в глазах его плескалось что-то, от чего невозможно было усидеть на месте. Любой мой шаг прослеживался, на очередное моё появление Чимин реагировал незамедлительно. Создавалось ощущение, что он всегда поблизости, присматривает за мной. Порой я сам проходил мимо беспричинно, ведь хотелось чувствовать спиной чужой внимательный взгляд. Тот, довольно тяжёлый, прошибал на дикие мурашки.       Хён до сих пор спал в гостиной, а я всё так же приходил перед сном, обнимал родные плечи и говорил «люблю». Лёжа в кровати после этих жестов, вспоминал нашу первую ночь, не сдерживая мечтательных вздохов, которые наверняка были слышны в соседней комнате, так как дверь всегда оставалась открытой (я отказывался признавать, что подаю этим сигналы, надеясь на приход). Иногда фантазия доводила до приятных спазмов внизу живота и нетерпеливого ворочания с бока на бок. Чимин там, лежит на том самом диване, где впервые сделал меня взрослым, и прийти, лечь к нему, прижимаясь спиной к груди, хотелось до жути. Я не раз задавался вопросом: а он вспоминает нашу ночь, думает о ней и скучает ли по мне? Хотелось его рядом, из-за нахождения с ним в одной квартире жажда росла сильнее, руки едва сами не тянулись прикоснуться при любом удобном случае. Но, наверняка, ещё было рано.       Приходилось терпеть, ломаться и воссоздавать себя для чужого комфорта. Снискать доверие Чимина я поставил себе первой целью в его завоевании. Пусть это не было войной за любовь, ведь одолевающие грудь чувства являлись взаимными, но это была борьба за право находиться рядом. Любая стена между нами должна рассыпаться в пыль без возможности восстановления. И для начала следовало прекратить обращаться к нему как брат — именно из-за этого Чимин не может снять с меня ярлык. Теперь никакого «хён» (если только про себя, так как очень нравится), было исключительно твёрдое «Чимин». Порой это вызывало немного недоумения или ступора с непривычки, но заметно приводило в восторг — я видел, как поднимались уголки пухлого рта и блестели глаза. Да, это всё как-то по-другому, волнительно и приятно звать его так, потихоньку пробираясь через стену убеждений и принципов к самому сердцу. Дорога к Чимину полна открытий.       Так, через несколько дней в очередной вечер, когда пошёл сказать ему «люблю», вместо того, чтобы признаться, шёпотом пообещал:       — Я обязательно коснусь твоего сердца.       И сказано было так уверенно, что брат впервые во время таких минут поглядел мне прямо в глаза. Возможно, мне показалось, но когда нога моя коснулась порога комнаты, у дивана послышалось тихое «я буду ждать».       Второй пункт — задабривание для возможности стать ближе душевно. Любая мелочь способствовала этому. Вкусный ужин, порядок в доме и набранная горячая ванна воды для расслабления после тяжёлого рабочего дня поздним вечером, когда ему чисто физически трудно делать такие вещи самостоятельно. Я встречал Чимина у входа, давая понять, что он приходит домой, где его искренне ждут. Укладывал его бумаги в стопки, не мешая явной увлечённости (о чём говорили частые потирания кончика носа), чтобы он не путался, подолгу копаясь в кипе, заваливающей весь столик, приносил кофе со сладкими десертами для небольшого перерыва и обязательно сидел рядом. Чуть ближе, чем положено, и чуть дальше, чем хотелось бы.       Шаг за шагом я становился его обыденностью, входил в зону комфорта, стараясь не пугать своими порывами. Всё чаще сверкала широкая улыбка, звучал смех и становился громче, продолжительней и счастливей. Открывать Чимина, умело даря тепло любви, было одним наслаждением. Он сам нередко преподносил крохотные подарки, подкладывая их, но виду не подавал. Теперь я понимал, к чему была та переполненная корзинка в магазине после прогулки у моря и огромная охапка чупа-чупсов. Чимин — любитель баловать того, кто дорог ему в таком плане. Когда у него есть возможность, он готов дать мне всё, чего бы я ни попросил. Наверняка его чувства иногда сильнее предрассудков, раз, не позволяя себя рассматривать в качестве возлюбленного, он позволял себе ублажать, ухаживать и заботиться обо мне. Это объясняло, почему у него родилось неконтролируемое желание выкупить всё, на что только погляжу, когда мы вышли в торговый центр за вещами, или его рвение заказать в ресторане любое блюдо, в название которого я тыкал официанту с просьбой объяснить что это, а Чимин думал, будто я в них заинтересован.       Мы жили так, словно ничего не произошло, но брат лично и без разговоров сменил мой номер, ведь приходящие на него гневные сообщения, пусть и редкие, пугали меня не на шутку, пару раз до истерик, когда в страхе я весь дрожащий приходил к хёну с телефоном в руках. Он сменил замок, отдав дубликат нового ключа, и наказывал звонить сразу же, если дверь будут пытаться открыть старым запасным ключом. Так же брат приезжал забирать из школы в свои выходные, заранее стоя прямо у кабинета до окончания занятий, и просил своего знакомого довозить меня до дома в свои рабочие дни, обязательно удостоверившись, что тот проводил до двери. Мы боялись. Но в особенности переживал Чимин, который присылал короткие, порой глупые сообщения в рабочие часы, чтобы не терять меня. И я отвечал, понимая, что так он будет чувствовать себя спокойнее, ведь один раз, случайно уснув после выполнения домашнего задания, я не отвечал на звонки долгие два часа, что послужило появлению на пороге обеспокоенного Чимина, сбежавшего с работы, и проведению долгой поучительной беседы. Хён корил себя, осознавая, что запрещает выходить даже в магазин, и уже собирался снять квартиру, местонахождение которой знать никто не будет. Пришлось долго отговаривать, ведь это неудобно для нас обоих. И как ожидалось, моё желание было превыше всего.       След от удара, словно награда от отца, постепенно чернел, делался уродливым, что мне оказывалось стыдно появляться перед братом в таком виде. Моё лицо становилось всё менее красивым, я не хотел выходить из комнаты и прятал его уродливую сторону, когда Чимин показывался в дверном проёме. Это было из-за мыслей, что понаблюдай, каким выгляжу сейчас, хён перестанет испытывать ко мне симпатию. Дошло всё до того, что я отказывался выходить ужинать, в итоге брат не выдержал, вытаскивая меня из моей раковины, где спрятался, как трусливый рачок, и усадил на стул, не давая вырваться.       — Не смотри, не смотри!       — Чонгук, прекрати! Если ты думаешь, что мне важен твой внешний вид, то ты заблуждаешься.       Я стыдливо спрятал взгляд, но ошарашено замер, почувствовав нежное поглаживание ударенной щеки.       — Это нужно помазать, чтобы прошло быстрее, а не прятаться от меня по углам.       Хён вышел, но вскоре вернулся с небольшим тюбиком, облокачиваясь о стол рядом со мной и чуть наклоняясь для удобства. Он поднял лицо за подбородок, нанёс заживляющую мазь, аккуратными движениями втирая её в кожу. Я поглядел ему в лицо, отсчитывая стуки забившегося сердца, и задержал дыхание, когда горящий взгляд глаз встретился с моим. Мазь уже давно впиталась, но хён продолжал гладить щёку.       — Ты — самое прекрасное, что я видел в своей жизни, — прошептал Чимин, как под гипнозом ни разу не моргнув, и внезапно опустил взгляд на губы, тот сразу же затуманился, ресницы затрепетали. Я посмотрел на пухлые приоткрытые губы и почти качнулся от желания коснуться их. Маленькая ладошка легла на вторую щёку. — Никогда… не… сомневайся в этом.       Я почти приблизился к чужому лицу, но Чимин осознанно захлопал глазами, в которых появился привычный блеск, и отпустил, отходя. Хён пометался, не зная куда деться, и забормотал что-то о бумагах, сбегая от неловкости. Поглядев ему вслед, увидел растерянное лицо, слишком милое для такого взрослого парня. Мои щёки неистово горели, я тихо засмеялся, чтобы не смущать его ещё больше.       Но, несмотря на всё это, жить с Чимином было больше, чем попросту хорошо. После двух недель бок о бок мы стали ближе. Теперь легче разговаривать друг с другом, невзирая на недавние признания, ездить к морю, чтобы насладиться сказочной погодой, и смотреть вместе телевизор. Последнее в равной степени и смущало, и очаровывало. Мы были наедине, и брат уже вроде привык, не раз я ловил на себе его долгие взгляды, скользящие от самой макушки до пят, и с оттяжкой смотрел на него. Гостиную короткими вспышками освещал только широкий экран, пока мы безотрывно глядели друг другу в глаза, но ни Чимин, ни я сам не приближались после произошедшего на кухне. И лишь однажды, не выдержав, подполз к нему сам на коленках и прижался к боку, кладя голову на ключицы ближе к груди. Маленькая рука несмело легла мне на плечо. Сердца у обоих разрывали грудину, метались, бились, и мы, не сговариваясь, как-то неожиданно задохнулись от близости, уже не скрывая шумные выдохи. Ладонь на плече горела, наши тела, как бы странно это не звучало, отзывались друг на друга. Испытав столь сердцетревожащий опыт, больше никто из нас не решался его повторить.       В школе дела продвигались лучше — хён был рядом, что помогало высокой работоспособности. На носу итоговые экзамены и выпуск из старшей школы с последующим поступлением в университет. Тэхён после моего первого с момента ухода из дома посещения уроков пытался выведать, почему на моём лице маска, прикрывающая добротный синяк, но я ни в какую не сдавался, продолжая врать о лёгкой болезни, пока сам друг, схитрив, не стянул вещицу. Он пришёл в ужас, обеспокоенный, начал говорить что-то о том, что нужно сказать родителям для поддержки, не подозревая, что хозяином оставленной метки являлся отец, на что я, не раскрывая правды, поведал о переезде в квартиру Чимина. Тэхён же, очевидно, понял и не стал задавать лишних вопросов, изредка интересуясь, не больно ли жевать и стоит ли ему купить мне что-то помягче из еды. Такая забота грела моё сердце и доказывала, что меня есть кому любить помимо отказавшихся родителей.       В остальном мы обсуждали экзамены и планы на будущее, которое, к слову, я совсем не видел. Тэхён хотел поступить на криминалиста, давным-давно определившись, увлечённо рассказывал самый сок в работе своей мечты и интересовался моим выбором. Я не знал, чего хотел от жизни, не имел тяги к чему-то особенному, только время поджимало, нужно было что-то делать. В школе нам часто советовали обсуждать эту тему с родителями, чтобы взвесить и решить, но мечты родителей увидеть младшего сына кем-то из госслужащих была важнее моих желаний. Ни один разговор изначально не имел бы смысла, и в итоге сейчас, потеряв их влияние, я так и не понял, чего хочу.       Этим вечером работа над домашним заданием затягивалась, потому как, пытаясь вспомнить изученный материал, перед глазами я видел лишь белый лист, так как пропустил мимо ушей всё, на уроках перебирая в голове варианты профессий, когда-либо мне нравившихся. Среди скудного списка, увы, должности госслужащего и в помине не было. Задача становилась всё труднее, но я пытался думать только о математике, случайно переключаясь на мысли об университете.       — Всё! Умываю руки.       После нескольких часов мучений над домашним заданием мозги уже закипели, как автомобиль хёна в жару, отказывающийся заводиться. Спина жутко затекла в положении сидя, мой желудок попеременно сжимался от голода — из-за подготовки совсем не удалось пообедать. Бросив ручку на стол, собираюсь захлопнуть учебник, но смешок у порога заставляет замешкаться.       — Ну что, снова не можешь справиться с заданиями?       — Не могу, — приходится признаться. — Вот честно. Что угодно, но не математика. Сколько бы я не начинал, на выходе получается одно и то же, всё бред. Хоть пойди, утопись в раковине!       Брат смеётся, засовывая руки в карманы лёгких домашних штанов. Вздыхает, осматривает свою комнату, в которой я неплохо обустроился, и делает шаг по направлению ко мне, передвигаясь в бесшумных тапочках. А может это он так ходил тихо, медленно переставлял ноги в этой плавной, звериной походке. Притягательный, неспешный и уверенный в себе. Хён присаживается рядом на краешек стула, который я уступил, и заглядывает в учебник, спрашивая номер. В итоге он улыбается слегка по-отцовски, будто сидит с дитём неразумным.       — Это же так легко.       — Поня-я-ятно, — закатываю глаза, слыша короткий смех. — Если ты был лучшим в классе по предметам, дающимся тебе на раз-два, это не значит, что вся математика поголовно легкотня.       — Хорошо. Что конкретно тебе здесь не понятно?       Делаю вид, что думаю, прикладывая палец к уголку рта, и выдаю честное:       — Всё.       Чимин приходит в изумление, но видя, как я смотрю на него, тушуется.       — Хорошо.       Брат вздыхает, достаёт черновик и подбирает брошенную минутой ранее ручку. В следующее мгновенье он погружается в предмет, начиная объяснять так, как понимает сам, а понимал он много. Уверен, тот сравнился бы со школьным преподавателем. Объясняет намного понятнее, останавливается на более сложных заданиях, приводит кучу примеров, ведь всё внимание сосредоточено только на мне. Только вот материал усваивался куда хуже, ведь играл роль преподавателя кто-то намного симпатичнее старого господина Кима. Вместо того, чтобы вникнуть, задать дополнительный вопрос, я считал чужие веснушки, разглядывал взлохмаченные упругие нити угольных волос и скользил взглядом по чувственно-пухлой, чуть подсушенной мякоти губ.       Чимин красив, и однажды узнав, какой он сладкий, вкусить его сейчас хотелось лишь сильнее. Я знал вкус этих губ, знал тепло, влажность и жар розового рта, ощутил когда-то на себе восхищающую жадность и собственичество. Сдерживаться было так трудно, желание рвало изнутри, давило на мозг и требовало прикоснуться. После четверти часа пальцы уже нетерпеливо отстукивали мелодию на столе, глаза прожигали родное лицо, и стоило только опустить взгляд ниже, как в животе всё затянулось в крошечный узелок. Мозг отчётливо выдавал картинку, где во тьме гостиной я целовал эту крепкую шею с маленькой родинкой, как дышал, не сдерживая стонов, в острые ключицы, тычась носом в ярёмную ямку, а короткая цепочка, немного свисающая, билась мне о грудь и холодила разгорячённую кожу. Я чертовски изголодался по тем жарким объятиям.       Было волнительно представить, как тогда бы Чимин прикасался, если под действием алкоголя он буквально расплющил меня по дивану. В его движениях и поцелуях было столько нежности, совершенно неприкрытой, только я, дурак, не понял этого. Хён прекрасно осознавал, что в ту ночь с ним был я, хоть и воспринимал происходящее за сон. Мысль о том, что исключительно со мной он был таким заботливым, рождала в животе приятный дискомфорт и настойчиво играла в голове, будто заезженная пластинка.       В какой-то момент брат поднимает взгляд, натыкаясь на мой, и замолкает. Его кадык нервно дёргается вверх и в шумном сглатывании срывается вниз. Думать нормально не получается от слова «совсем», между нами повисла душная неловкость, но никто не собирался отворачиваться. Настольная лампа мягко освещала периметр вокруг стола, бросала на мягкое лицо Чимина свет, рассеивающийся в сумраке комнаты. Напряжение всё росло, сгущалось и искрилось крохотными зарядами, пока не распространилось со скоростью лесного пожара, затопив всю комнату после моих слов:       — Чимин-а, что, если я поцелую тебя?

Jungkook — 2U (Justin Bieber cover)

      Ни один мускул на лице брата даже не дрогнул. Он промолчал, потемневшим взглядом осмотрев мои губы. Узелок в животе затянулся сильнее, — Чимин хотел этого не меньше. Но он лишь смотрел, не в силах пойти против своих убеждений, и всё же даже не отстранился, едва моя рука легла на его бедро. Немного подтянувшись, медленно, из-за боязни получить отказ, приближаюсь. Лёгкое прикосновение, почти невесомое, рождает частые мурашки, расцветает в груди благоухающими цветами, такое нежное. Дыхание Чимина учащается, он чуть размыкает губы, но так же не отвечает, из-за чего отстраняюсь на жалкие миллиметры, чтобы дать оценить поцелуй, почувствовать его послевкусие. У меня же горело всё лицо, навалившаяся от волнующей близости духота заставила выступить нервную испарину на спине.

Нет такого расстояния в небе, Которое бы я не пролетел ради тебя.

      Я хотел совсем отодвинуться, когда понял, что реакции нет, как тут же ощутил прикосновение мягких губ, не просто уткнувшихся в мои, а именно смявших в неторопливом ласковом поцелуе. Хён остановился, отодвинувшись, чем спровоцировал тихий чмок, и неожиданно прикусил кожицу под нижней губой, где находилась родинка. Этого было достаточно для того, чтобы я несдержанно хныкнул, ведь это было так любовно, так плавно и трепетно, что сердце заходилось в сладостной истоме.

Нет такого количества слёз, Которые бы я не пролил ради тебя, нет.

      Тянусь вновь в охоте почувствовать тепло и получаю желаемое — Чимин смелеет, целует увереннее. Голова бесконечно кружится, отчего рука на чужом бедре слабеет, и я чуть не заваливаюсь вперёд, теряя точку опоры, но тот вовремя подхватывает, укладывая ладони на талию. Он снова сминает губы, чуть-чуть, едва-едва, будто пробует, пытается уловить собственные ощущения и совсем скоро прижимает к себе сильнее. Маленькая ладошка скользит по спине, ложится на затылок, чувственно оглаживая, и притягивает к чужому лицу. Поцелуй становится продолжительнее, набирает обороты по мере чиминовой увлечённости и отказа от холодного разума. Его сердце стучит как бешенное, посылая удары мне в грудь, и я смелею, запуская пятерню в угольные взлохмаченные волосы.

Каждый вдох, который я делаю Хочу разделить с тобой.

      Сидеть вот так на одном стуле неудобно, вскоре затекает спина, но никто из нас не хочет отрываться, вкладывая в поцелуй все чувства. Пусть так, всё неважно, я не оторвусь от него, пока способен дышать. Готов целовать его вот так каждый чёртов день в своей жизни. Просыпаться ради этого, гореть в остатках тепла и слоняться в промозглом людском океане, где всем дело только до себя. От любви к нему хочется не умереть, а воскреснуть. С ним не просто существую, с ним ощущаю, что живу.

Нет обещания, которое я не сдержал бы Я покорю вершину, как бы высока она не была

      Чужие руки скользят вниз по пояснице, не оставляют без внимания ни один изгиб, ложась на бёдра под ягодицами. Красивая шея напрягается, когда возникает чувство невесомости. Чимин усаживает к себе боком на колени и теперь прижимает намного крепче, целует намного глубже. Именно в эту минуту мне кажется, что я скитался по миру, обивал бесчисленные пороги только чтобы по окончанию оказаться здесь, на его коленях, здесь, где меня держат бережно, возводят до небес посредством сладких поцелуев. С ним любая, когда-либо мучавшая боль перерождается, видоизменяется, расцветает дивными садами. Оно того стоило. Стоило этой нежности, стоило этих минут на его коленях, что даровали чувство защиты. Его руки, обвивающие моё тело, когда-то бывшие страшной темницей, стали стеной, ограждающей от людского зла и любой опасности.

Когда дело касается тебя, Нет ничего греховного

      Чимин не просто целовал, он вкладывал всю свою любовь, всю свою заботу, которую не мог подарить, держась на расстоянии. Пухлые губы, чуть шероховатые, но уже влажные от слюны, чудились сладкими персиками, ловкий язык ласкал, словно щекочущее пёрышко. Я хватался за него, находя отклик, — объятия крепчали и всё равно оставались нежными, похожими на то, как оберегает чуткий садовник капризные к холоду розы.

Давай сплетём наши души вместе Когда дело касается тебя, не будь слеп

      Вскоре хён отстраняется, дышит тяжело и прижимает к себе за поясницу, не собираясь отпускать даже после. Прикладываюсь своим лбом к его, облизываю уставшие губы и всё ещё тянусь, оставляя короткие влажные поцелуи на красных губах. Голова кружится сильнее с каждым чмоком, но не перестаю осыпать ими Чимина, внутри готовый кричать от счастья.

Смотри, я говорю от чистого сердца, Когда дело касается тебя, касается тебя

      — Думаю, сегодня больше не получится заняться математикой.       — Угу, — киваю, потираясь о висок, после носом о нос и открываю глаза.       — Кушать хочешь?       Из груди рвётся тихий смех. Только он может после такого предлагать поесть на полном серьёзе. Мой добрый и заботливый Чимин-хён.       — Хочу.       Тот ловит мою радостную улыбку и уже, расслабленный, хочет поднять меня на руки, чтобы отнести на кухню, но вовремя осекается, что немного задевает, но всё в порядке. Я понимаю, что один поцелуй не способен помочь забыть о нашем родстве. И вопреки реакции чувствую себя хорошо. Хён ответил на поцелуй, значит, он тоже движется в ту же точку, куда и я. Он понимает, что любит, и не собирается бессмысленно бороться, упираясь рогами, хочет быть рядом.       Мы идём на кухню молча. Без какого-либо стеснения берусь за его локоть, и когда получаю в ответ смущённый взгляд, то чмокаю Чимина в щёку, прикрываясь после ладошкой. Сегодня мы сделали шаг навстречу друг другу. Очередной бастион пал, победа в войне, словно солнце перед рассветом, уже маячила на горизонте.