Утешь меня, хён

      Мягкая ладошка скользит по плечу, пальцы невесомо оглаживают кожу через ткань тонкой домашней футболки. На фоне работает телевизор, негромко бормочет телеведущая очередного воскресного шоу, которое так любит Тэхён, наверняка сидящий сейчас у себя дома у плазмы. Друг точно жуёт хрустящие чипсы, развалившись на диване, и хохочет с глупого лица одного из участников, пока я лежу здесь с хёном, наслаждаясь совершенно не шоу. В квартире, помимо телевизора, никто не шумит, воцарилось уютное домашнее молчание, убаюкивающее душу, но куда больше грело сердце ощутимое тепло тела позади. Чимин лежит на боку у спинки дивана и периодически прижимает меня к груди сильнее, будто бы ему всё мало (хотя куда ещё ближе), иногда соскальзывая ладошкой на плечо, чтобы огладить.       С момента нашего поцелуя, произошедшего неделю назад, мы не раз вот так проводили свободное время вместе: молча, в объятиях, заполняя тишину касаниями. Сначала потихоньку притирались, в самые неожиданные моменты решая показать привязанность, но когда брат, оглядев накрытый стол, сам притянул после прихода с работы и поцеловал в благодарность за заботу, то сближение начало набирать обороты. Чимину, по-видимому, нравилось чувствовать меня в своих руках, мне же импонировало это не меньше, но ещё больше я любил часы, когда мог быть на его месте, выполняя роль «большой ложки». Прижимаясь к его спине, словно прячась за ней, и утыкаясь носом в тёплый затылок, я представлял себя маленьким ребёнком, что боялся грозных монстров под диваном. Так чужая защита воспринималась ещё более чутко, против чего явно не были, протягивая руку назад и сжимая моё бедро. Он такой уютный, позволяющий чувствовать мне себя за ним как за каменной стеной.       Не раз сон одолевал во времена просмотра телевизора, но просыпаться по утрам приходилось в комнате на кровати. Если поцелуи становились всё чаще и нередко начинались по инициативе Чимина, спать рядом он ещё не готов, ведь делить постель даже во время обычного сна являлось для него чем-то интимным, слишком важным. Но всё же несколько дней назад, когда я в очередной раз уснул позади хёна, утром, открыв глаза, наткнулся на чужую грудь. Его горячие ладони располагались прямо на талии, глубокие размеренные выдохи ворошили волосы на макушке. Это означало, что он достаточно привык ко мне, чтобы разрешать спать с собой рядом. Волнение охватывало грудь от мыслей, что возможно скоро хён сам придёт в комнату и ляжет в кровать, готовый поделить один сон на двоих.       Ладонь тем временем спускается с плеча, подлезает под руку и окольцовывает туловище полностью. Аккуратно пробравшиеся под футболку и огладившие голый живот пальцы вызывают улыбку. Внезапный поцелуй в основание шеи рождает мурашки под кожей. Такое тоже не в новинку. Чимин любит показывать свою привязанность поцелуями, совсем не означающими, что он хочет чего-то большего. Например, чмок в рёбра, когда он прижимает к себе, сидя на кухонном стуле в ожидании завтрака, который я раскладываю по тарелкам. Или поцелуи в уши вместо приветствия во время чистки зубов в ванной. Всё это было для него нормой, если он желал показать, как любит меня, без каких-либо намёков. Было бы странно, что, не разрешая спать с собой, он хотел бы разделить кровать в переносном смысле.       Бывало и так, что Чимин, увлекаясь мной на своих коленях в поцелуях, укладывал спиной на кухонный стол и целовал без остановки, но всё равно не заходил дальше. Я готов был сгореть от стыда, когда понимал, что натянутое до предела бельё становилось дико влажным, и завидовал его выдержке. Жизнь с хёном оказалась сплошной проверкой на прочность. Весь его вид так и кричал мне: «прикоснись». Смотря, как Чимин занимается работой, как зачёсывает эти влажные угольные волосы назад после душа, как он дремлет, в привычке откидывая во сне тонкий плед, я надеялся лишь на то, что моё сердце не разорвётся от любви и нежности к нему. То, как он надевает чёрные рубашки, как ест и пьёт, как расслабленно читает книги на диване по вечерам, приносило столько удовольствия, и любой крошечный поцелуйчик уже заставлял расплываться под ним. Лежать здесь, принимая его нежность, было так хорошо.       Но сегодня что-то неуловимо изменилось. Может, так казалось из-за времени — на часах только три дня, обычно мы смотрели телевизор уже под вечер, а атмосфера благодаря этому присутствовала другая, или, может, поцелуй стал иным. Пухлые губы поднимались выше, оставляли влажную цепочку, и спускались обратно вниз.       Медленно поворачиваюсь, укладываясь на спину, и тут же получаю поцелуй в оголившуюся ключицу. Рука сама зарывается в угольные волосы.       — Чимин… — шепчу ему на ухо, пока сердце заходится в судороге от тихого звука причмокиваний.       Тот внезапно замирает, мелко вздрогнув, и гулко сглатывает, вытаскивая руку из-под моей футболки.       — Чёрт, что-то я увлёкся.       Он собирается подняться с дивана, пряча взгляд, но останавливается, когда прижимаю его к себе снова. От волнения непроизвольно дрожу, но держу его за плечи крепко, обнимая что есть силы.       — Нет, мне нравится. Продолжай, пожалуйста…       — Не нужно, Чонгук. Нам нельзя.       Такие слова, возможно, и остановили бы раньше, но не сейчас, когда хён позволил быть так близко к нему. Не хочу его отпускать, и потому что Чимин наконец решился, и потому что сам желаю. С того самого дня, как мы сделали это прямо здесь, на этом самом диване. В голове цветными картинками проносится судьбоносная ночь, наполненная жаром, по́том и срывающимся дыханием. Знаю, что свожу его с ума, знаю, что он не может сопротивляться мне, и лишь целую высокую скулу, заходясь в лихорадочном румянце.       — Ты не оттолкнул меня тогда, так не делай этого сейчас, когда мои чувства стали ещё крепче. Знаешь, завтра так хочется проснуться с тобой вместе, начать новую жизнь рука об руку. Ты рядом — мечта моей розовой юности и я счастлив, что судьба свела нас на этой планете. Здесь и сейчас я вижу только моего Пак Чимина, так и ты видь меня как своего Пак Чонгука. Люби сколько угодно, бери сколько угодно, потому что я принадлежу тебе.       Напротив только шумные выдохи и жаркий поцелуй вместо ответа. Нам давно надо было понять: искренняя любовь априори не может быть греховна. Она родилась в наших сердцах, светлая и чистая, вверила хорошее, учила нас заботиться друг о друге, ценить каждую минуту рядом и никогда не отпускать.       — С тобой все мои принципы летят в тартарары́, — бормочет Чимин, оголяя моё тело и откидывая домашнюю футболку.       Любовь не может нести боль и разрушение. Мы говорим, что нам горестно, но никогда не признаём вслух, что минуты рядом с любимыми людьми самые лучшие мгновения в наших жизнях. Мы бесконечно верим и надеемся, находимся в поисках ответов на наши вопросы. Мы живём. И все те слёзы, рвущиеся из глаз солёным водопадом, — подтверждение этому. Они невыносимо горячие, как наши сердца, как наши страждущие души. Мы никогда так не человечны, как в мгновения этих слёз.       Крепкие руки подхватывают под бёдра и поднимают с дивана.       — Будь уверен, твой второй раз будет намного лучше, — обещает он, заходя в комнату.       Я поверил ему, обожжённый холодом мягкого покрывала под спиной. В гостиной лишь остался тарахтеть включенный телевизор.       Это водоворот, это жаркий огонь, это музыка наших чувств. Мы, наконец, нашли дом друг в друге, пришли к конечному итогу, решая двигаться дальше в одном направлении. Столько слов о любви не написал ни один поэт, не наиграл ни один пианист на чёрно-белых клавишах, сколько получил я, сгорая на влажных простынях. В эти мгновенья любой богач, купающийся в золотых шелках и драгоценностях, был так постыдно беден. Наши звёзды разбились друг о друга, и из оставшихся частиц родилась новая, самая яркая из когда-либо виденных человеком. Весь мир замер, а мы поднялись от земли до самых облаков.       Шли дни. Любить хёна казалось чем-то запредельно правильным и ничего более верного мне не представлялось. Просыпаться в одной кровати, готовить завтрак на двоих, обсуждая планы на выходные, встречаться вечером дома было из раза в раз волнительно. Неважно сколько раз мы звонили друг другу, неважно сколько раз говорили по ночам ни о чём — нам не надоедало, наоборот, хотелось всё больше. Мы не отпускали друг друга, по отдельности являлись неполноценными, но, встречаясь вновь, становились единым организмом.       Объятия Чимина настигали меня везде, где бы я не находился, порой предсказуемо, порой внезапно. Он, словно дорвавшийся ребёнок до конфетки, о которой мечтал много раз, лип ко мне по вечерам и рассматривал часами. А по утрам в кровати, подобно ленивцу, что привязывается к понравившемуся человеку, закапывал меня в своих конечностях и одеяле, отказываясь двигаться совсем. Хён объяснял, что никогда не ощущал себя так умиротворённо, и здоровый сон впервые за четыре года пришёл к нему после того, как мы начали спать в одной кровати. Сотни историй о его думках, чувствах звучали в ночи, когда он лежал у меня на груди перед сном.       Мы будто всю свою жизнь жили так. В нашей общей квартире становилось шумнее, будь то на кухне, в гостиной или в спальне. Уют — это тёплые улыбки, которые дарит Чимин, прижимаясь к спине, его крепкие колени и ощущение дыхания в макушку по утрам. Я, не переставая, твердил о своей любви, зная, что примут, обнимут и выцелуют все щёки, говоря этим «я тоже». Постепенно всё утрясалось, между нами рос комфорт, хоть порой до сих пор приходится прятать красные щёки после близости, но нельзя сказать, что Чимину это не нравилось. Иногда он и сам не гнушался смущать меня моими же словами, произнесёнными в пылу разгоревшейся страсти, получая свою порцию ударов в грудь ладошкой. И всё же обижаться долго на него не выходило.       Кропотливо и доверительно мы приближались к мысли, что готовы быть рядом до конца, теперь чаще думали о будущем, строили совместные планы.       — И что будет, когда ты наберёшь нужный стаж?       Лёжа в кровати, мы наслаждались воскресным утром, как всегда ленясь для того чтобы встать. Время на часах уже за обед. Снова проснулись не по привычке поздно из-за того, что всю ночь Чимин заставлял наблюдать, как под потолком рождаются крохотные звёзды.       — Подам документы в коллегию адвокатов.       Горячие пальцы скользили по голой спине под одеялом, проходились по чувствительным бокам, отчего я редко вздрагивал. На лицо наползает глупая улыбка, когда понимаю, что Чимин специально гладит там, чтобы посмотреть на реакцию.       — Ты у меня такой целеустремлённый, — бормочу ему в ключицы, невесомо касаясь губами горячей кожи.       — Скажи ещё, — просит тот, поднимая меня на уровень своего лица за ягодицы. — Обожаю, когда ты так говоришь.       Уши неожиданно горят, ведь хён ждёт, смотрит прямо, такой весь серьёзный, прикладывает ладонь к щеке, не давая этим отвести взгляд. Возможность говорить ему приятные вещи, глядя в глаза, так смущает.       — Я так горжусь т-тобой, твоей силой, с-страстью…       Чимин весело хохочет, откидывая голову на подушки. И даже совести, чтобы ударить в шутку не хватает, потому что он бесконечно прекрасный сейчас.       — Ты чего это, заикаешься?       — Ни-ничего подобного.       — Да ладно тебе, — отсмеивается он, наконец, и тут же его настрой меняется, приобретая нотку хитринки. — Значит, для тебя я страстный?       Казалось бы, что такого я сказал? Но ведь это Чимин. Смысл доходит не сразу, но стоит только понять, что хён имеет в виду, всё лицо вспыхивает моментально.       — Ой, да иди ты!       Он перехватывает за талию, едва успевая остановить до того, как слезаю с него, и мягко перекатывает нас на другую сторону кровати, подминая под себя и нависая сверху. В тёмных глазах до сих пор искрят озорные смешинки, тёплая ладонь гладит красную щёку. Старательно отвожу взгляд, рассматривая потолок, но Чимин так и норовит поймать его, закрывая обзор.       — Ну, не дуйся, Гук-и.       — Ты всегда подкалываешь меня!       — Это потому что твои красные щёчки — лучшее, что я когда-либо видел. Они похожи на яблочки, и мне так сильно хочется их укусить, — он наклоняется, взаправду прикусывая кожу и слегка оттягивая. — Мой мальчик такой сладкий.       Обида постепенно отходит, в то время как Чимин увлекается, лёгкими укусами двигаясь к губам, и целует. Рука, ранее лежавшая на лице, хватает за бедро и укладывает ногу на чужую поясницу. Делаю вид, что так просто меня не проймёшь, заслужить надо, и вроде бы всё идёт по плану, но он хватает за руки, поднимает их высоко над головой и совершенно неожиданно утыкается в рёбра. Потом набирает воздуха в рот и выпускает его через сжатые губы, как делают родители маленьким детям, заставляя их хохотать.       — А-а-а! Чимин, не смей! — слышу его хихиканье сквозь это глупое гудение. Не выдерживаю и смеюсь, что есть силы, потому что это до ужаса тупо и щекотно одновременно. Что за детский сад? — Это не смешно, хён! Пхахаах…п-прекрати сейчас же!       Никто из нас и не заметил, что обратился я к нему по-старому, но это, видимо, Чимина уже не волновало, так что всё в порядке. Громкий хохот, крики и ёрзанья прерывает звук сообщения, пришедшего на его телефон. Облегчённо дышу, когда тот слезает с меня, и перекатываюсь на другую сторону на живот, чтобы привести дыхание после щекотки в норму. Поднимаю взгляд на часы, удивляясь тому, что уже половина второго дня. Пора бы принять душ и позавтракать, не хотим же мы выходной провести в одной постели, когда собирались съездить на небольшой пикник за пределы Пусана. Встаю с грязных простыней и в шутку морщусь.       — Фу! Ты меня всего слюнями забрызгал! — но его озадаченное лицо выбивает меня из колеи. — Что случилось?       Тот, ничего не говоря, медленно подходит и показывает экран телефона. Открытое диалоговое окно, совершенно пустое с единственным сообщением. От имени контакта всё тело вздрагивает.

Мама [19 мая, 13:27]: Здравствуй, сын. Понимаю, что произошедшее отдалило нас, но я бы хотела встретиться с вами. Не могли бы вы приехать с Чонгук-и?

      Поднимаю взгляд, хлопая ресницами. Прошёл почти месяц с нашей последней встречи, и мысли о новой пока не посещали голову, ведь возвращаться никто из нас не собирался. Вряд ли там будут рады нашему визиту.       Чимин молчал, выжидающе смотря на меня. Я не до конца разобрался с тем, как отнестись к поступку отца. Зол ли? Ненавижу? Или расстроен? С одной стороны понимаю, с другой осуждаю. Но мама до сегодняшнего дня не давала понять, как она относится к нам, никакого вреда она не принесла. И это её «Чонгук-и» сбивает с толку. Неужели не ненавидит?       Для себя делаю выводы, Чимин же, судя по всему, поступит так, как скажу ему я.       — Хочешь поехать? — спрашивает он тихо, на что неуверенно и одновременно осознанно киваю.       Она наша мать. Она растила нас, кормила с ложки, водила в детский сад. Заботилась обо мне, переживала и старалась помочь всем, чем могла, все эти годы. Сейчас, живя вдалеке от неё, осознаю, как это сложно. Чимин говорил верно. Без родительской поддержки взрослая жизнь начинается без права на ошибку, всё приходится делать самому. Даже засыпая в крепких объятиях любимого человека, я нуждался в материнской ласке. Вся эта усиленная забота, все те таблетки и даже чёртова запись к психологу теперь не казались мне глупыми. Я соскучился по ней.       — Н-но отец…       Чимин откидывает телефон на подушки, приземляется на край кровати и, взяв за руку, усаживает к себе на колени. Послушно забираюсь, не стесняясь наготы. Уж чего-чего, а это теперь не так стыдно после всего того, что видел мой розовый слон на столе. До сих пор иногда неудобно перед ним.       — Я не тороплю тебя с решением, если ты не пожелаешь никуда ехать, то мы не поедем, но если решишься, знай, тебя в обиду никому не дам.       Обнимаю его покрепче, вдыхая запах с волос. В последнее время это вошло в привычку.       С отцом встречаться я больше не желал, одного удара хватило, чтобы бояться даже мыслей о нём. Его налитые кровью глаза были хуже всякого кошмара, потому что взгляд у них чужой. Того, кто растил меня с детства, в том человеке не наблюдалось в тот день, и это пугало. Для него мы больше не сыновья. Все его сообщения, приходящие на старый номер, доказательство.       «Лучше бы вы никогда не рождались»       Но ведь то отец, а то мама, которую продолжаю любить по сей день даже после того как она не заступилась за меня. Я не попрощался с ней, не сказал ей ничего напоследок. Всё же в порядке, пока хён будет рядом?       — Давай съездим сегодня?       Чимин только кивает.       — Я напишу ей ответ.       Собираемся молча, мы оба погрязли в своих мыслях. От волнения кусок не лезет в горло, но Чимин заставляет съесть хоть что-нибудь и приходится послушаться. В машине стояла такая же тишина. Я не хотел отвлекать водителя от дороги, заставлять его волноваться из-за собственных дум, вместо этого пытался переключиться на виды за окном.       Пусан цвёл, не в том смысле, что в клумбах пестрели цветы, — сам город будто бы был во всей красе. Залитый солнцем, душный и приветливо раскрывший объятия для всякого, кто стремился пройтись по улицам морской столицы. На них кипела жизнь, строились новые дома, открывались уютные кафе и магазины. Город стал похож на мгновенья расцвета короткой жизни бабочек. Окрестности стали столь красивы сейчас, как будто только для меня, словно я скоро должен проститься с ними, как цветы прощаются с прекрасными бабочками. За наблюдением меня охватила непонятная тоска, и когда вздыхаю, неожиданно чувствую ладонь на бедре. Чимин продолжал вести машину, но мягко сжимал кожу, оказывая безмолвную поддержку. Кладу руку на его и молча переплетаю наши пальцы.       Дом показался на горизонте очень скоро. Бесшумно вдыхаю, чтобы успокоиться. Машина тормозит у дорожки и выбора больше не остаётся.       — Я могу сейчас же увезти тебя отсюда. Только скажи.       — Не нужно.       Пытаюсь убедить его в своём спокойствии и пытаюсь сам себе поверить.       — Чонгук, — зовёт хён и поворачивает к себе лицом, оглаживая щёки большими пальцами, — всё пройдёт хорошо, ладно? Держись ко мне ближе. Со мной тебе нечего бояться.       — Да, — и ещё раз вздыхаю. — Я готов. Идём.       Выхожу из салона, хватаясь за поданную руку. Не спеша подходим к дому, и Чимин нажимает на звонок. Когда за дверью слышатся шаги, он стискивает мою ладонь, я же автоматически делаю шаг назад, вставая за его плечо. Страшно встретиться и посмотреть ей в глаза после всего.       Дверь распахивается. На пороге предстаёт мама, но никто из нас не может сказать что-то первым. Она всё такая же. Темноволосая, пахнущая цветочными духами. Родная. Уголки губ женщины напротив немного поднимаются, она пропускает нас в дом.       — Рада, что вы приехали. Проходите, пожалуйста.       Заходя внутрь, встревоженно ищу взглядом отца, которого в гостиной нет. Всё осталось на своих местах, только семейное фото на стене больше не висит, когда-то гордо стоящие золотые кубки за мои первые места не сверкали на полках. Взор, сканирующий помещение на наличие опасности, сразу замечают.       — Папа… в спальне, — неловко поясняют. — Он не захотел выходить. Идёмте на кухню.       В комнате, где всё случилось, так же отсутствует то, что было связано с нами, — красивый цветочный горшок, когда-то подаренный маме на день рождение Чимином, пропал с подоконника. Это нормально, скорее всего, отец не хочет держать вещи в доме, напоминающие о неправильных детях. Нас принимают вроде бы радушно, но взгляд мамы так и норовит опуститься на наши сцепленные руки, после чего она замечает, как оглядываюсь на вход, придвигаясь к брату ближе, и стыдливо отворачивается. Я ничего не мог поделать со страхом оказаться с отцом лицом к лицу.       — Я беспокоилась, что вы не захотите появляться здесь больше, — разливая чай, делилась переживаниями женщина.       — Чонгук пожелал встретиться.       Она присела на стул, поднимая виноватые глаза.       — Можно ли мне попросить прощения за то, что позволила ему ударить?       — Не нужно, — голос мой донельзя скрипучий. — Я не зол на тебя.       Её лицо немного проясняется.       — Правда?       — Да.       — Так зачем ты нас позвала? — задаёт интересующий его вопрос Чимин.       — Он, по правде, не желает вас видеть, — начинает она с самого больного. — Когда Чонгук признался, что… испытывает к тебе чувства, это было неожиданно, мы пришли в общий шок, папа… сами понимаете. Но потом ты сказал… Всё это произошло в один день, вся наша жизнь перевернулась с ног на голову. Я не прошу вас его прощать, но прошу понять. Для него это неприемлемо не потому, что он сам так считает, а потому что рос в строгой консервативной семье. Мы никогда не встречались с таким.       — А ты?       Мама вздрагивает, когда перебиваю её, и печально улыбается.       — А я мать. Я не могу считать своих детей неправильными или плохими. Если бы вы сказали, что любите людей своего же пола, было бы проще… — она замолчала, жуя губы. — Но я приняла это. Мои дети — всё, что у меня есть.       На душе становится немного легче. Она не ненавидит нас, и этого достаточно.       — Едва не сразу я хотела поговорить с папой, но всё без толку. Он был очень сильно зол и не мог смириться. Я пыталась отговорить его отправлять те сообщения, что это неправильно, что глупо, но он ни в какую не слушал.       Невольно сглатываю, вспоминая сообщения, из-за которых приходил к хёну по ночам, не в силах справиться с истерикой.       — Он запрещал нам встречаться, писать вам. Но до недавнего времени, после немного смягчился, но всё ещё не хочет принимать. Сейчас папа, скорее, больше обижен, чем ненавидит. Для него это трудно. Он мужчина, у них эмпатия развита плохо, наверное, он не поймёт никогда. Не держите на него зла, и ты, Чонгук-и, не держи особенно. Он совершил ошибку и по-любому уже пожалел о ней тысячу раз.       Медленно киваю. Между нами повисает давящая тишина. В ближайшие минуты становилось всё более неловко, мы трое глядим в чашки с чаем, не решаясь о чём-то поговорить. Это странная тишина, атмосфера у неё как у расцветшего Пусана. Через пять минут по кухне проносится быстрый вдох.        — Кстати, сынок, ты не хочешь забрать свои награды? Уверена, они тебе очень дороги. Я спрятала их на всякий случай в твоей комнате, туда никто, кроме меня, не заходит.       — Да, — отвечает за меня Чимин. — Мы заберём их.       Мама провожает нас до лестницы, в её уставших глазах плещется грусть. Никто из нас не обмолвился о возвращении, все понимали — наши дороги вот-вот разойдутся. Её цель: позвать нас, чтобы проститься… Возможно, она только сейчас осознала, как и я, что теперь мы можем не увидеться из-за отца, и она пропустит моё поступление в университет, не сможет общаться с нами как раньше. В груди от этого давило так, что ломало кости. Было больно до дрожащих губ и сжатых кулаков, потому что эта встреча последняя. Каково это — прощаться с родным домом навсегда? Уходить куда-то, где не будет самых дорогих тебе людей, кроме брата? Поднимаясь в собственную комнату, я сжимал ладонь Чимина, не глядя в глаза матери, оставшейся у подножья лестницы. Хён всё понимал без слов.       Мы собирали в коробку мои медали, сейчас не приносящие никакой радости, складывали кубки и грамоты. Точнее, этим занимался Чимин, пока мой взгляд скользил по стенам родной комнаты. Проститься с местом, в котором вырос, было нелегко. Жаль, что время не может останавливаться по щелчку пальцев как того мне сейчас хотелось бы. Было до жути тоскливо.       Чимин поглядел, как присаживаюсь на кровать, проводя ладонью по покрывалу, приземлился рядом. Он пытался заглянуть в глаза, но я не мог посмотреть в ответ, чувствуя сильно опустившиеся уголки губ.       — Не грусти.       Пытаюсь улыбнуться, но выходит что-то кривое, однако и то медленно сходит на нет. Чимин обнял ладонью мою щёку.       — Чонгук…       — Ничего не говори, — шепчу тихо, качая головой. Ладонь хёна невесомо оглаживает, и только подставляюсь, желая почувствовать нужное тепло. — Обними меня.       Тот придвигается ближе, прижимает к груди. Вдыхаю запах духов, прикрывая глаза, и стараюсь расслабиться. Кто же знал, что всё это окажется так тяжело принять? Моё сердце медленно билось, будто напуганное предстоящим прощанием с родным домом и родителями. В носу колко щипало, и если раньше плакалось от боли и отчаяния, теперь хотелось плакать от серой тоски.       — Почему так больно?       Мы всю свою жизнь жили душа в душу. Я любил свою семью и сейчас перед глазами проносились тысячи совместных дней. Вспоминались все печали и радости, наши с хёном дни рождения, когда мама готовила ужин, а отец в тайне развешивал праздничные гирлянды до нашего прихода из школы. Помнится до переезда Чимина мы всегда обожали выбираться из дома на пикники, в парки аттракционов и даже бывали на различных квестах всей дружной семьёй. Позади столько счастливых улыбок. Как со всем этим расстаться?       — Ты сам знаешь ответ на свой вопрос.       От этого становилось только хуже.       Тянусь к нему, прикладываюсь своим лбом к его, пальцы зарываются в угольные пряди. Мне было важно чувствовать Чимина именно сейчас, поэтому целую его, растягивая горько-сладкий поцелуй. Это всё ради нас, во имя нашего счастливого будущего. Чужое присутствие такое успокаивающее, не знаю, что делал бы в одиночку.       — Всё ведь наладится?       — Обещаю. Не сомневайся.       Ласковая ладонь заботливо убирает пряди волос с лица.       — Идём?       Киваю, и он поднимается с кровати, потянув меня за ладонь.       Мы спускаемся не спеша. По сжатым челюстям замечаю, что Чимину самому тяжело оставлять дом. Всего на мгновенье его взгляд скользит до двери комнаты, в которой он жил до семнадцати лет, но очень скоро тот становится решительным, его рука сжимает мою. С очередной ступенькой будто прощаемся со своим прошлым, оставшимся в комнате с исполосованными стенами, мы сами закрыли его, когда вышли за порог. Стараюсь держаться, ведь, несмотря на всё, в наших сердцах до последнего будут живы воспоминания о детстве и юности.       К удивлению приводит появление отца. Неосознанно прячусь за хёна. Мужчина стоял с матерью у входа на кухню, и, едва заметив нас, отвернулся. Молча, словно так и должно быть, Чимин и я проходим мимо, к двери, чтобы обуться. Мама идёт провожать, но он так и стоит чуть боком, упрямо глядя только в окно на кухне. В его гордом профиле проскальзывала некая печаль, что заставило мой страх отступить. Он так же вырастил нас, был рядом во все мгновения наших жизней, но после того, как уйдём, мы больше никогда его не увидим.       «Сейчас папа, скорее, больше обижен, чем ненавидит», — вспомнились слова мамы.       Сколько прошли вместе! Если бы мне был дан шанс начать вновь, я бы непременно выбрал те счастье и печали, каждую пядь, которую пришлось пройти. Кто прав, а кто виноват? Кто нас рассудит? Но уходить, не сказав ему ничего напоследок, неправильно. Стоящий за спиной брата, я посчитал нужным не прятаться впервые в жизни и смело шагнул вперёд.       — Чонгук… — тихо позвал брат, вставая рядом.       — Никто из нас не выбирал этот путь, — негромко, но достаточно, чтобы услышал нужный человек. — Подарок ли, беда — никто не посчитал нужным спросить это у нас. Я и хён не хотели любить друг друга, всё случилось не по нашей вине.       Мужчина зло сжимает челюсти, но замолкать не собираюсь.       — От самого начала до конца мы проходили наш путь в одиночку, пока правда не всплыла наружу. Я не прошу прощения, не ищу твоей милости, просто хочу, чтобы знал — дети, которых ты вырастил, стали такими не по твоей ошибке.       Отец вздрогнул, переводя на меня взгляд. Его реакция предсказуема, ведь он наверняка винил себя во всём, весь этот месяц перебирал варианты, почему так произошло, и уверял в том, что вина лежит на его плечах. Никто в нашей семье не остался непричастным, страдали все. Пусть наша боль несравнима, это не значит, что отец страдал меньше.       В гостиной повисла тишина. Разрушило её только глухое, из-за натиска больных эмоций:       — Никогда больше не возвращайтесь в этот дом.       Мама тихо всхлипывает. Лишь ради неё я улыбаюсь здесь в последний раз, хоть глаза горят от выступивших слёз.       — Конечно.       Родные люди никогда не говорят «прощай».       Уже на выходе принимаю объятия не удержавшейся матери, прижимаюсь в ответ, наконец-то найдя силы на вдох. Она плачет и напоследок целует в щёки, шепча на ухо:       — Я буду писать вам, — отстраняется и тянется к Чимину. — Береги его, ладно? Ни за что не давай ему остаться одному.       — Да, мама.       — Удачи.       — И вам.       Уходить, не оборачиваясь, — главное правило всех расставаний, потому что взгляды вдогонку — самое тяжёлое испытание. Хён ладонью на спине твёрдо провожает до машины, не давая времени усомниться в выборе. Легче никому не станет. Встречи рождены для прощаний, они заканчиваются ими всегда, неважно когда — месяц, годы спустя. Это неизменно, как вода, что никогда не устремится вверх, как заветренные памятью, отныне забытые города. Нужно привыкать смиряться, отпускать людей, когда этого требует время, не держать их, если они имеют желание покинуть тебя. Нужно оставлять их, но никогда не произносить слов прощания. В жизни главное — учиться играть по её правилам.       Думая об этом, я чувствовал опустошённость, пальцы до побеления костяшек впивались в бёдра. Глаза были сухими, но на языке поселилась знакомая горечь. Всё будет хорошо, Чимин обещал.       За мыслями совсем не замечаю, как автомобиль останавливается совсем скоро. Поднимаю взгляд и удивляюсь обстановке, что совершенно далека от привычной многоэтажки, а улыбка хёна невероятно загадочная.       — Прогуляемся у моря?

JK — 그때 헤어지면 돼 (Roy Kim cover)

      Мы медленно выходим из салона, направляясь в сторону, куда местные нечасто забредали. Небо над голубой водой облачное, солнце скрылось за белоснежным полотном, отчего было не так жарко. Оба молчим, идя вдоль кромки воды, думаем о своём. В какой-то момент, когда от места, где оставили машину, мы отдалились на приличное расстояние, Чимин положил ладонь на талию немного хозяйским жестом, но я сделал вид, что не заметил это.

Любить меня не так уж и трудно Просто обнимай меня так же крепко

      У нас обоих появилось множество привычек по отношению друг к другу. Хён затормозил, поворачивая меня лицом к морю, прижался сзади и уткнулся носом в щёку.       — Так нужно, — говорит, имея в виду недавнее прощание.       — Знаю, мне попросту необходимо немного времени. Я слишком резко ушёл из дома, теперь покинул его насовсем.

Какая разница, что говорят другие? Мы не можем жить друг без друга, так в чём проблема?

      Чимин прижимает к себе сильнее и вдыхает запах с волос.       — Только будь рядом.       — Всегда.

Мы можем любить друг друга ещё больше

      Мы наблюдаем за морем, как волны тихо плещутся о песочный брег, бурля пеной и почти задевая носки кроссовок. С ним так хорошо и спокойно, не требуется лишних слов, достаточно всего лишь крепких объятий, чтобы обрести уверенность в завтрашнем дне. Чимин такой. Он не говорит о планах, не заставляя волноваться заранее до того, как станет убеждён в дальнейших действиях, но любой шаг просчитан в его голове. Людям этого не хватает, не хватает вот таких людей в жизнях, которые направили бы их, которые не давали бы ложных надежд. Как хорошо, что Чимин принадлежит мне.

Если ты полюбишь другого Если я привыкну жить без тебя

      Спустя десятки минут, умиротворённый тишиной, слышу тихий шёпот на ухо.       — Давай улетим.       Недоумённо поворачиваюсь, замечая весьма серьёзное выражение лица. Что это он говорит такое? Покинуть Пусан?

Если это случится, если это произойдёт Только тогда мы сможем расстаться

      — Давай улетим, — повторяет брат, отстраняясь. Он поворачивает к себе и берёт за руки. — В Нью-Йорк.       — Чимин, ты серьёзно?       — Да. В июне у меня набирается стаж — два года работы юристом. А недавно звонил Намджун, мой знакомый с университетских времён, он на два года закончил раньше меня, получил диплом и уехал из страны, но мы до сих пор поддерживаем связь. У него на работе освобождается место, и он предложил договориться насчёт меня.       Я был поражён поступившей информацией, это не укладывалось в голове. Такие перемены пугают. Как можно вот так покинуть родную страну? Но с другой стороны понимаю — это наш шанс начать новую жизнь, где-то далеко, где нас никто не знает, мы больше не будем вынуждены скрываться.       — Ты закончишь здесь школу и свободно поступишь на кафедру изобразительного.

Любить тебя не так уж и трудно, Если чаще тебе улыбаться и ещё сильнее беречь тебя

      Хён знал, что я не разделял мнение родителей о выборе профессии, и видел мою тягу к рисованию, проявляющуюся довольно часто — моя полка со школьными тетрадями завалена альбомами и скетчбуками, множество листов, исчерченных всем, что подворачивалось под руку, находились в разных частях квартиры и собирались им в стопки. Но чтобы связать с этим своё будущее?

Любить друг друга не так уж и трудно

      — Чимин, не думаю, что получу хороший доход с того, чем буду заниматься. Я стану тебе только обузой.       — Чонгу-у-ук, — протянул тот, улыбаясь, — я предлагаю это тебе, совершенно не надеясь на общий бюджет. Это такой вздор. У меня достаточно денег, чтобы обеспечить нас обоих даже сейчас. Я лишь хочу, чтобы ты занимался тем, что ты любишь, понимаешь? Хочу, чтобы твои мечты, наконец, свершились.       — Ну… В отличие от тебя я плохо говорю на английском. Как поступлю, как буду общаться с однокурсниками? Нет, это плохая идея.       Чимин ловит моё лицо, сжимая щёки, и заставляет смотреть в глаза.

Если ты полюбишь другого Если я привыкну жить без тебя

      — Никто не говорит тебе поступать в этом году. Ты можешь пропустить его и сдать вступительные в следующем. Как только переедем, найду тебе репетитора. Я знаю уровень твоего английского, всё не так плохо, как ты сам думаешь. Подтянешь язык, в конце концов, пообщаешься с его носителями, к тому же у тебя есть я, и после поступишь. Люди учатся всю жизнь, тебе же только будет восемнадцать, — видя, как мой рот открывается всё больше, он спрашивает: — Ты доверяешь мне?

Если это случится, если это произойдёт Только тогда…

      Конечно, доверяю, но сейчас это всё так неожиданно. Если Чимин говорит об этом, значит, он подумал тысячи раз перед тем, как предложить. Я готов идти за ним, но даже страшно представить с какими трудностями мы вначале столкнёмся. Киваю ему, отвечая на вопрос.       — Я не говорю, что мы переедем и тебе нужно сразу начать жить как раньше. У тебя будет время привыкнуть, я сделаю для этого всё возможное и буду рядом.       — Да я… готов, — отвечаю неуверенно скорее от неожиданности. — Просто страшно.       — Не бойся. Все великие люди когда-то начинали свой путь, полностью меняя жизнь, и мы начнём.       На меня не давят и даже то, что он говорит, ещё не подтверждённое решение. Выбор за мной. Останься мы здесь, было бы спокойнее, но, уедь отсюда, мы откроем для себя кучу возможностей, конкретно Чимин, который готов на самый первый год проживания взвалить трудности на себя.

Я не собираюсь отпускать тебя, Хочешь ты того или нет

      А всё ради чего? Чтобы быть рядом, не скрываться и жить обычной жизнью, дать мне шанс заниматься любимым делом. Волнительно думать о столь грандиозной перемене, но ещё больше волнует, что делают это, в первую очередь, для меня. Сердце сжимается словно в тисках от его преданного взгляда.

Если я слишком ослабею, Чтобы идти вперёд

      — Хён, ты знаешь, как я тебя люблю?       Чимин смеётся, закидывая голову.       — Это ответ «да»?

Если это случится Если наступит такой момент

      — А как ты думаешь?       — Я думаю, — приближается тот к губам и, прежде чем поцеловать, шепчет: — что тоже тебя люблю.

Только тогда мы сможем расстаться

      Я весь столбенею. Он впервые произносит это прямо. Весь этот месяц моей мечтой было услышать их просто так, а не во время очередного занятия любовью, когда мы оба на эмоциях. Мои губы дрожат, и поэтому, чтобы скрыть, как счастлив услышать их, потому что стесняюсь, утыкаюсь носом в ворот белоснежной футболки.       — Ты чего? — спрашивает Чимин, прижимая к себе.       Глубоко дышу носом, чтобы успокоиться и не расплакаться. От него так приятно пахнет душистым мылом и парфюмом.

Только тогда мы сможем расстаться

      — Да ничего, — вру, сдерживая слёзы. — Вообще-то ты обещал свозить меня на пикник! Почему мы ещё не на нём?       Хён хохочет, крепко прижимает к груди и поднимает в воздух, кружась. И когда отпускает, то щёлкает пальцами по покрасневшему носу. Он всё понял, но не стал заострять внимание.       — Тогда поспешим, нам надо бы ещё заехать за едой.       Мы ушли с берега, шумно переговариваясь. У моря остались только наши следы на песке.