Сгусток

      Бывает так: ты смотришь назад, но видишь лишь тьму непознанного. И тебя не тянет разобраться в этом комке грязи. Хочется просто отвернуться и оставить все позади. И Эррор всегда так делал. И должен был поступить так вновь. Однако, вопреки себе, он повернулся к тьме лицом и заглянул в нее.       Ухнул словно в бездну.       Его грехи, его ошибки, его боль. Там только его чувства и поступки. Сплошной эгоизм, который привел его к тому, что он имел сейчас. Хорошо это? Нет. Плохо это? Ну так. Это просто закономерно.       Эррор отвернулся от прошлого и посмотрел в будущее. Только от него зависело, будет ли оно таким же мрачным и темным, как его прошлое. Или станет чем-то иным. Но для того, чтобы сделать будущее отличным от прошлого, нужно было измениться.       Он уже начал меняться. Он собирался дать жизнь ребенку.       Рука сама собой скользнула на выпирающий сгусток. Уже слишком большой, чтобы его было легко спрятать за одеждой. Живой. Со своей, не омраченной грехами отцов душой. Но с их разрушительной силой губить все и вся. Эррор чувствовал, как силен его ребенок и как эта сила продолжает расти. И сила не ощущалась чем-то светлым. Два сильнейших ублюдка не смогли подарить ребенку ничего светлого. Сила ребенка немного пугала.       Это угнетало.       Эррор не мог ничего гарантировать малышу — да даже свое присутствие в его жизни. Первоначально он собирался отдать его сразу после рождения. Но что звёздные будут с ним делать?       Ведь ничего плохого, верно?       Эррор сомневался. Дрим уже ненавидел племянника, Инк бездушен и не умеет обращаться с детьми. Блу — сам вчерашний ребенок, и ему и без роли няньки есть, чем заняться. Разве что свалит на Папируса заботу. А это отдельная графа волнений.       — Но я тоже в родители не гожусь, — сказал разрушитель вслух и ощутил, как ребенок несогласно пнулся. — И зачем я все пытаюсь усложнить? Родить, отдать тебя им и уйти не задумываясь. Так было бы проще.       Он не знал о желании Инка усыновить ребенка. Художник все никак не мог рассказать об этом Эррору. Может быть, скажи он ему, Эррор меньше бы волновался.       Мысли роились, как мухи, в голове и жужжали, заглушая звуки вокруг. Они не имели правильного или неправильного подхода. Это были просто мысли и сомнения, сваленные в кучу непостижимой попытки возобладать над своей природой и найти верный путь.       — О чем задумался?       Инк вернулся более десяти минут назад и успел переодеться и приготовить какао. Одну кружку он принес очнувшемуся от дум Эррору.       — О будущем, — честно признался черный скелет.       Инк напрягся, ожидая услышать нечто неприятное, но Эррор оставался расслабленным и молчаливым. Он пил какао и вновь погружался в думы, которыми не намерен был делиться.       Затем поставил пустую кружку на кофейный столик и поднялся. Посмотрел на себя в зеркало и ругнулся.       Даже учитывая, что беременный скелет сильно отличался от беременного человека, Эррор ощущал себя именно беременной бабой. Он смотрел в зеркало, видел округлившееся нечто вместо привычного плоского ничего и тихо рычал в раздражении.       — Да ладно тебе, Эррор, — Инк откровенно посмеивался над реакцией разрушителя. Ему, напротив, казался нынешний вид разрушителя очень милым. — Осталось совсем немного.       Подошел и без разрешения поднял алую футболку. На что Эррор лишь вздохнул. Ну, нравится хранителю смотреть на ребенка — так пусть смотрит.       Ребенок полностью сформировался и уже не выглядел излишне хрупким, просто маленьким. И этот маленький стал еще более подвижным, чем раньше. Иногда Эррора аж в сторону вело от его выкрутасов. Не то чтобы неприятно, но… странно. Будто знак того, что ребенку становится невыносимо узилище чужого тела и он просит выпустить его поскорее.       — Месяц где-то остался? — попытался высчитать Эррор.       Один месяц. Осознание этого ударило пыльным мешком. Так мало времени для принятия окончательного решения.       — Все хорошо? — Инк выпил беспокойство, чтобы его эмоции не выглядели наигранными.       — Нет. Все не хорошо, — честно признался Эррор. И поднялся к себе, где он мог предаться размышлениям в одиночестве.       Верного решения не существовало. Было лишь то, что он примет.       Через пару дней Найтмер сделал свой ход. Неожиданно и безжалостно ворвался в светлый мир Фруктовой сказки и, прежде чем подоспели хранители, успел мало того, что убить половину населения, так еще и обратить человека в камень.       — Где он столько магии взял, чтобы такой трюк провернуть вновь? — ужаснулся Дрим, вспоминая, как пробыл такой статуей тысячу лет. Он не мог обратить магию Найтмера и оживить Фриск. Для этого нужно много времени и много сил, придётся фактически поселиться в этом мире, чтобы ему помочь. И не факт, что Найтмер не воспользуется занятостью Дрима и втихую не сотворит еще более страшных вещей.       Дрим, Инк и Блу остались на руинах некогда прекрасного мира, который потерял возможность перезагрузки. А значит, у него было два пути: либо медленно умереть и стать бесцветным наброском, обреченным на становление частью пустоты, либо, если создатель мира впадет в депрессию или в ярость, прозябать в горе и лишениях, медленно превращаясь в негативный мир.       Блу побежал помогать раненым и успокаивать безутешных монстров. А хранители миров и снов остались на месте, понимая, что проиграли Найтмеру еще один мир.       — Что ж, — равнодушно заметил Инк, — зато мы теперь точно знаем, — он повернулся к ошарашенному Дриму, — что твой брат в полном порядке.       Эррор сидел на диване в гостиной и смотрел АндерНовелу, когда ощутил, как сотряслась мультивселенная. Он знал это чувство, когда чаши весов негатива и позитива склонялись в одну из сторон. Со скрипом и скрежетом давно не смазываемого механизма. Но он никогда не ощущал это так остро.       — Думаю, это из-за тебя, мелкий, — тихо произнес черный скелет, поглаживая сгусток. — По ощущениям, Инк продул. Хах, надеюсь, вернется живым.       Вернулся. Как это часто бывало, опустошенным. Перед Эррором Инк не старался быть любезным, счастливым или, напротив, злым. И порой пугал его оболочкой без души и чувств, которая, подобно зомби, двигается, желая утолить голод, жажду, надрать кому-то зад за создание проблем или порассуждать на сторонние темы с гостем дома, в чьей постели он прописался.       — Он вас обдурил, — констатировал факт черный скелет.       — Да, — Инк пожал плечами. Что делать, бывает. Поставил у двери кисть и сел рядом на диван. — И теперь Фриск стоит каменным изваянием посреди разрушенного ФруктТейла. Но как ты понял?       Эррор передернул плечами и признался:       — Я всегда ощущал некоторые изменения в мультивселенной, но впервые так остро. Думаю, это из-за ребенка. Он очень чувствителен к переменам. И, думаю, часть кошмаров были у меня из-за него, — Эррор вспомнил ту часть снов, которые хоть и были неприятными, но не заставляли его вскакивать в ужасе. Например, где он увидел говорящего с небом Найтмера, или тот, где долго шел через лес, покрытый слизью, или тот психодел, где вместо ребенка в нем сидела гусеница с крылышками… брррр!       — Вау! У меня все больше веры в воскрешение ДримТейла.       — Надеюсь, вы не собираетесь мучить ребенка? — напрягся Эррор. — Запирать его от мира и пичкать радужным дерьмом, чтобы он занял вашу сторону?       Инк изобразил удивление и слабо улыбнулся:       — Не беспокойся, я не думаю, что нечто подобное понадобится. Дети доверчивы, и мы планируем осуществить план до того, как ребенок вырастет. Ему не придется делать выбор и мучиться сомнениями. Если в будущем он не захочет вставать на одну из сторон, а захочет вести нейтральный образ жизни, он всегда сможет обвинить нас в том, что мы руководили его действиями.       — Все продумано, я смотрю, — усмехнулся черный скелет и вновь машинально погладил сгусток.       — Не все, — Инк откинулся на спинку и прикрыл глаза. — Далеко не все можно предугадать и продумать. Но я верю в лучшее. Хочу верить.       Эррор кивнул. Он тоже хотел верить в лучшее. Хотел, чтобы жизненная полоса дерьма окончательно сменилась чем-то светлым, новым и приятным.       Раз Даст смог измениться. То сможет и он.