Сгусток

      Инк в легком недоумении осмотрел комнату, в которой оказался. Шикарные апартаменты с не менее шикарным ложем в центре. Все в небесных и солнечных тонах. На столике горят ароматические свечи и дарят запах роз.       — Дрим, — вздохнул Инк, — ну ты опять?       Хранитель снов стоял у двери и заискивающе смотрел на друга. В его руке был зажат ключ, который он — упс! — выронил в окно.       — А ты ожидал кого-то другого?       — И ты даже знаешь, кого, — Инк надулся и показательно сложил на груди руки.       Дрим подошел вплотную и прижался всем телом:       — Знаю. Но его ты получишь однажды в реальности. Не лишай меня сладких сновидений. По крайней мере, сегодня.       Художник возвел очи к потолку и напомнил себе, что это просто сон. Также ему пришлось напомнить себе, что это просто сон лишь для него. Но для Дрима сны никогда не были чем-то оторванным от реальности.       — Ты же понимаешь… — страж опустил руки в бессилии оттолкнуть.       — Знаю, Инк, — Дрим прижал к себе крепче и поцеловал в ключицу. — И я не собираюсь вам мешать. Скажем так, это мой способ сказать прощай нашим отношениям.       — Прощальный секс, ха. Ты невозможен, — хранитель альтернатив увлек его в страстный поцелуй. — Что ж, тогда пусть этот сон будет сладким.       Инк подхватил Дрима и припер к стенке.       — Хах! — с восторгом ахнул хранитель снов. — Я создал нам огромную кровать, как думаешь, для чего?       — Для антуража, — рыкнул Инк и вновь поцеловал. Страстно, развязно с все нарастающим желанием. Бороться с собой не стал. Зачем? Они были друг для друга влажными снами довольно долго. И раз настала пора отказаться от столь странных отношений, то стоило сделать это со всей пылкостью.       Одежду снимать не стал, разорвал, словно голодный хищник шкуру аппетитной добычи. Инк знал: Дрим, несмотря на ауру принцессы из сказок, ненавидит сюсюкаться в постели. Ему нужен был зверь. И Инк становился этим зверем для него.       Он грубо вошел в изнывающее от желания лоно. Заглушил крики поцелуем. И на пару минут сошел с ума, вбиваясь в любовника до треска костей. Доставлял удовольствие им обоим. Доступное только во сне удовольствие. Ведь в реальности максимум, что они могли подарить друг другу, были объятья.       — Ах! Инк! Еще! Да, быстрей! Ах! Инк!!! Я сейчас кончу!!!       Прогнулся, излился и посмотрел на любовника с восторгом.       Дрим любил во снах ощущать власть над собой…       — Моя очередь, — отдышался хозяин сна и лукаво улыбнулся.       … и мстить за это.       В этот раз кровать пригодилась.       Желать быть жестко трахнутым, но, получая власть, обращаться нежным любовником — в этом весь Дрим. В ведущей роли хранитель снов был до одури последователен и нежен. Хотел оставить в воспоминаниях друга как можно больше приятных ощущений от их последнего влажного сна. Наслаждался чужими стонами больше, чем своими. Думал больше о партнере, чем о себе.       Инк любил это в нем. Хищник в умелых руках обращался домашним зверьком. Прогибался от ласк, мурчал от удовольствия и позволял вертеть собой, как вздумается.       А после они лежали на кровати и болтали на отвлечённые темы, будто они и вправду любовники. Будто это не сон. Но…       — Мне жаль, что мы не можем быть вместе в реальности, — сказал Дрим, когда понял: Инк собирается просыпаться.       — Это было бы странно, — Инк смотрел на друга живым взглядом существа, у которого была душа. Но такое было возможно только во сне. — Мы друзья. Явно позволяющие себе лишнего, но друзья.       — Да. Ты прав. Мы друзья. Но неужели ты никогда не думал, что мы могли бы быть чем-то большим?       Слова друга смутили Инка:       — Думал, конечно. Но я понимаю, что это невозможно и болезненно. Тебе не нужен пустой сосуд, который ты не можешь заполнить, Дрим. Тебе нужен тот, кто дополнит тебя.       — А кто нужен тебе? — хозяин сна знал ответ, но не мог не спросить.       — Тот, кто примет меня, — на лице Инка расплылась нежная улыбка. — Равный мне, но противоположный. Тот, кто понимает и принимает меня не только как хранителя, но и как страшное существо из пустоты. Мне нужен тот, с кем я могу разделить общую боль и одиночество. Мне нужен Эррор.       Дрим понимал его. Ведь Инка и Эррора слепила одна стихия, и не удивительно, что их тянуло друг другу. И лучше бы лишь для битв.       — Ты любишь его?       — Если бы мог, любил. Но так как не могу, я заменяю это чувство на ощущение дополненности и своей полноценности, когда я с ним. Это делает меня счастливым.       Что тут сказать. Дрим знал: он не в состоянии изменить решение друга, он не в состоянии стать ему ближе, чем есть, он просто должен принять реальность и перестать забываться сладкими мечтами. Инк никогда не был с ним, никогда не принадлежал ему, он всегда хотел другого.       — Тогда я желаю тебе счастья…       Инк проснулся, обнаружил, что во время сна прижимал к себе спящего Эррора, и едва заметно покраснел. Постарался как можно аккуратнее встать и поспешил уединиться в ванной, чтобы Эррор не заметил красноречивых пятен на пижаме: последствия приятного времяпровождения во снах. Инка не покидало ощущение, будто он причинил Дриму боль. Но вместе с этим он будто понимал, что эта боль правильная. И лучше пусть друг сейчас переболеет, чем потом получит обострение.       Только Инк думал спуститься и приготовить завтрак, как почувствовал, что в одном из миров происходит очередная катастрофа:       — Да будь оно неладно!       Когда Эррор вышел из комнаты с активно дрыгающим ногами Радиером, хранителя след простыл.       — Вот же неугомонный, — зевнул черный скелет.       — Агу! — подтвердил ребенок и вгрызся в зубочесалку в форме рыбки. Рыбка пискнула в мольбе остановить ее мучения.       — Ладно, пойдем поищем тебе нечто более питательное.       Радиер обладал удивительным аппетитом. Он ел все. Буквально. Съедобное, несъедобное — его не колыхало. Во время первого прикорма маленький кошмар перекусал всех, попробовал грызть мебель, пить краски и даже продегустировал себя. Благо последнее было лишь раз, и малыш быстро понял, что есть себя — не вариант.       Глядя на это, Эррор начинал подозревать, что отец его ребенка не Найтмер, а Хоррор. Хотя и вычитал в умных книжках, что для детей это нормально: зубы чешутся.       Пока детеныш грыз морковку, проверяя единственный зуб на прочность, Эррор сотворил себе простенький завтрак и сготовил Радиеру кашу. И лишь когда оба насытились и малыш отправился ползать по первому этажу (естественно под присмотром), Эррор вдруг понял, что доволен той жизнью, которую он ведет.       А голоса, подначивающие его сотворить очередную глупость, он не слушал. Потом. Когда до конца оправится, можно будет и побеседовать с Инком о пользе разрушения миров. Но не сейчас, когда сын так мал, а до былой стабильности еще далеко. Да и хорошо тут. У него есть Радиер, друзья и Инк.       Он всем доволен. Шаг в сторону казался ему шагом в пропасть неизведанного. И Эррор не мог поверить, что что-то неизведанное, что зовет его, может быть чем-то хорошим.       Ребенок вдруг остановился. Увидел на столе печенье, но достать его не мог: стол высокий. Наклонился вбок, и тут за его спиной, будто из ниоткуда, появилась тень. Темная и очень похожая на огромную руку с острыми когтями. Но не успел Эррор испугаться, как иллюзия руки толкнула печенье со стола и развеялась. Ребенок беспечно похлопал в ладоши и впился в печенье с рвением бобра.       Эррор прикрыл лицо рукой и понял, что к таким фокусам отпрыска нужно привыкнуть. И желательно пораньше. Радиер становился сильнее с каждым днем.