У пиздеца глаза карие.

      — Ста-а-асий, я дома, есть чем усмирить мой волчий аппетит? — интересуется Олеся, заходя в квартиру и снимая обувь. К ней навстречу выбегает сперва кошка, а за ней выходит паренёк в фартуке с цветочками. Это Стас. Он немного помладше Олеськи, но ту это не особо смущает. Они в свободных отношениях, они обо всём договорились… Иногда Александровой хочется банальной нежности, чтобы кто-то приготовил ей покушать, и чтобы выслушивал кто-то её занудные истории о том, как здорово было провести полгода с оркестром народников, чтобы кто-то кроме кошки. Стас прекрасно понимал это, он давно Олеську знал, да и нравилась она ему… А кому не нравилась? Слепому, разве что, который не видит. С Олесей было интересно, она не надоедала, не требовала ничего. Может, потому что всё было, хоть и не знал никто, коим образом ей это «всё» досталось, может, потому что гордая была, как кавказец… Красивая была, умная, разговорчивая… Готовить, правда, не умела от слова «совсем», отшучивалась, что вкусно разогревает пиццу. А Стасу нравилось ухаживать, нравилась эта атмосфера полусвободы, и всё равно какого-то томительного ожидания, словно бы сорвётся, придёт, полюбит его Олеська… — О, привет! Ну, я сварил макарошки! — Ты ж мой умница! — Леся коротко целует парня в губы. Она так с любой своей подругой может поцеловаться, но Стас как-то не ропщет, ему нравится. Он не чувствует, что им пользуются, не ощущает обиды. Он видит в Олесе партнёршу, с которой они, услуга за услугу, успешно сотрудничают. Она предоставляет ему жильё, иногда жарко целует по ночам, когда в груди ноет от того, что хочется хотя бы иллюзии любви Олеське… Она одинока, в душе безумно одинока, и понимает, что сама виновата в этом. На втором курсе у неё был шанс начать отношения, что-то попробовать, но она испугалась. А дело было в том, что влюбилась в неё её лучшая подружка — Ника Крымченко. Рыжая, голубоглазая, вся в веснушках, как лучик солнышка, лучик радости, милая девчушка. До одури милая, пахнущая одуванчиками. Ну это себе Олеся придумала, что Ника одуванчиками пахнет, ну просто… А чем ещё? И были они с Никой не разлей вода, какие хорошие подруги, правда панибратства Александровой девочка близко к сердцу воспринимала. — Крым наш, а ты моя, — говорила Леся, абсолютно по-дружески целуя Нику в веснушчатую щёчку. — Лесь… — Что — Лесь? — ей это казалось абсолютно нормальным явлением. Ну чмокнулись, ну подумаешь, ну по дружбе же… Все так делают. А Ника — восприимчивая девочка, видела в карих Леськиных глазах то, чего в них вообще не было. Любовь она видела, глупенькая… Ну и призналась ей на свою голову, краснея, сбивчиво путая слова, отводя взгляд. — Олесь… Я это… Я тебя… Кажется… Люблю… — именно так, тихо, делая паузы. Олеся понимала, что грубостью подруге ответить просто не в состоянии, но и потакать чему-то, что тогда казалось ей противоестественным (а целоваться в щёчку — нет, ммм, двойные стандарты), желания не было. — Ник, — Александрова говорила с ней прямо, но голос дробился на тысячи полутонов. — Ник, ты просто замечательная девочка, и… Мне льстят твои слова. Но я не такая, понимаешь? Я не из этих, — извиняться не стала. А за что? Виновата она была, что ли, что не влекло её к девочкам? Ника понимающе кивнула. Она не плакала, не устраивала сцен. Для неё обнажились истинные мотивы Олесиных поступков, и как бы они прозаичны не были, в сравнении с мечтами Крымченко, она их спокойно приняла к сердцу, как и Олесины поцелуи принимала. Они остались хорошими подругами, даже ближе стали, но сейчас, сидя со Стасом за столом, кушая макароны по-флотски, засыпая у него на плече после одуряюще-жаркой ночи, Олесе волком выть хотелось от одиночества. Даже, когда губы парня приятно касались плеча, когда он во сне обнимал её… Олеся понимала, что не откажи она тогда Нике — возможно, осознала бы себя раньше, приняла бы скорее… Нет же, мучиться, мучиться, мучиться… Гладить Стасовы жёсткие волосы, смотреть на него, счастливого, и мучиться. Не любит Олеся Стаса, да и он её не любит. Они просто партнёры, ничего более. И вот если парню от этого даже проще (ну, а как же — ничем не обременён, никем не связан), Леське — нет. Ей хочется, отчаянно хочется прижимать к себе кого-то, шептать на ушко ласковые слова, гладить, целовать, ласкать, любить! Но любить Олеся, кажется, не научилась… И ей от этого больно, и до тошноты, до ломоты под рёбрами плохо.