Петер в снегах

Глава 5 Я просыпаюсь словно от толчка. На секунду кажется, что это тревожная сирена, и моя первая реакция — хватать детей и бежать в бомбоубежище. Через миг понимаю, что это просто сирена скорой помощи за окном. Мы в Блэк Вольф, здесь не падают ракеты и кассамы. Но я уже проснулся. И я голоден. На часах три часа ночи. Я проснулся куда раньше, чем обычно, но это хорошо: светает рано, а темнота — мой союзник. Выбираюсь из дома. На внутреннем дворе еще стоит стол с синей скатертью — вчера мы были слишком уставшими, чтобы убирать за собой бардак после гостей. Ничего, уберу, когда приеду обратно. У меня весь день впереди. Обмазываю номера грязью — вечером шел дождь, грязных луж вокруг дома достаточно. Это — обычная мера предосторожности. Не хочется, чтобы меня засекли по камерам наблюдения, если что-то пойдет не так. Еду быстро. Скоро я за пределами Блэк Вольф, а еще через минут сорок уже вижу огни соседнего города. Он большой — столица провинции, не хухры-мухры. На улицах пустынно, но я не отчаиваюсь: скоро закроются последние ночные клубы, и гуляки выйдут на улицы. Мне останется только выбрать наиболее безобидную жертву. Я не ищу места скопления баров. Люди — как антилопы. Антилопы сильны, когда они в стаде. Антилопа без стада, одна — легкая добыча. Доезжаю до улочки, не освещенной фонарями. Гашу фары, жду. Совсем тихо, ни души. Это хорошо, как раз то, что мне надо. Я на всякий случай осматриваю соседние машины — не сидят ли в них непрошенные зрители? Недоразумения с Дарием мне хватило с лихвой. Никого. Машины пусты. Темно и тихо. Слышу шаги. Молодой парень, лет двадцати пяти. Я сглатываю слюну. Не хочу убивать такого молодого. Да и вообще никого не хочу убивать. Но я не могу — голод гложет меня уже слишком давно. Ничего — я постараюсь взять домой много его мяса. Может, мне даже хватит до поздней осени. Он не умрет напрасно. Парнишка проходит мимо моей машины, не видя меня. Я жду, когда он пройдет еще шагов десять. Так будет легче напасть на него сзади. Неслышно открываю дверцу. Несколько скачков — и я намертво перехватываю ему горло шнурком. Валю на землю. Он силен, но захвачен врасплох, а мой голод делает меня сильнее. Я борюсь не на жизнь, а на смерть. И побеждаю. Осторожно тащу его в машину. Поехали. Еще темно, когда я доезжаю до леса. Машина не любит ездить по лесным чащам, но и тащить на себе семьдесят кило мяса я не готов. Еду, сколько хватает асфальтовой дороги. Вылезаю, обертываю подошвы своих ботинок тряпками, сверху наматываю слой плотного целлофана. Перчатки на руки, шапку на голову. Вытаскиваю тело и тащу по тропинке. Потом оттаскиваю вниз, в овраг. Я выбираю всегда разный лес. Зимой — березовый. А сейчас вокруг меня одни сосны. Сначала наедаюсь до отвала. Даже не думал, что я настолько голоден. Припасы — потом. Светает. Мешок мой полон мяса. Хватит надолго. Главное — хорошо спрятать его от Анны. Сбоку от меня раздается шорох. Я знаю шорохи леса. Это — не олень и не заяц. Резко выпрямляюсь. На меня с ужасом смотрит женщина. Она одета в розовый спортивный костюм и кроссовки. Из тех бегунов, которые пренебрегают беговыми дорожками в спортзалах и аккуратными треками в парках. Такие всегда бегают по богом забытым лесным тропам. И рискуют увидеть то, чего им лучше не видеть. Она отступает, поворачивается, готовясь бежать. Я не даю ей ни малейшего шанса. В два прыжка я за ее спиной. Но не душу, а попросту перерезаю горло ножом, которым только что резал куски мяса. Она падает. Я тяжело дышу. Два трупа, и один из них — незапланированный. А я даже не могу ее съесть. Уже почти полностью рассвело, скоро здесь будут другие бегуны. Черт! Проблема в том, что несчастную свидетельницу могут начать искать в этом участке леса — скорее всего, это ее обычное место бега. И найдут, как и парнишку. Я не могу оставить их здесь. Но и тащить в машину два окровавленных трупа я не собираюсь. Вытаскиваю лопату. Я не буду копать яму — здесь их хватает и без меня. Сваливаю их обоих в глубокую вымоину под деревом и засыпаю землей. Я не ленюсь — еще не хватало, чтобы их вымыло после первого же дождя. Разравниваю насыпь, насыпаю сверху кучу листьев, внимательно разглядываю землю в поисках своих следов — она сырая, и если бы не меры предосторожности, отпечатки ботинок были бы видны. Больше этого я сделать ничего не могу — да и не успею. Еду домой, молясь, чтобы жена и дети еще спали. Они спят — после вчерашнего барбекю все устали, и мне это на руку. Я тщательно прячу пакет с мясом на дно морозилки, сверху набрасываю кучу пакетов с говядиной и индюшатиной из Костко. Проверяю машину, промываю садовым шлангом все, что можно промыть. На шум вышла сонная Ирис.  — Что ты делаешь? — сказала она недовольно.  — Мою машину, милая.  — Я не хочу в садик — капризно протянула она.  — Сегодня воскресенье, не надо идти в садик — утешил я ее.  — Ну ладно тогда. Я пошла завтракать.  — Мама проснулась?  — Нет, она спит. И Том тоже.  — Хорошо — пробормотал я. Обычно после охоты я был полон сил и благодушия. Сейчас все было не так. Я устал, очень устал. И я не находил себе места. Если тела найдут, то начнут искать маньяка. И даже если меня не обнаружат в этот раз, все мои будущие вылазки станут практически невозможными — полиция будет начеку еще очень, очень долго. Я могу дождаться зимы, когда и охотиться, и прятать следы куда проще. Но до зимы надо дотерпеть. Дожить. Пять лет назад мы с Анной жили в небольшом городке на юге Израиля. Только-только родилась Ирис, ей было всего пару недель от роду, когда у нас началась очередная заварушка. Мы с Анной были привыкшими к заварушкам — если живешь в Сдерот, будь готов ко всему. Ни для нее, ни для меня не было в новинку бежать в бетонное бомбоубежище на улице при первых же звуках сирены. До рождения дочки мы не заморачивались. Во время воздушной тревоги заходили в ванную комнату — в ней не было окон. Слушали звуки сирен и целовались. Сирены были частью нашей жизни, и воспринимались, как неизбежное зло. С рождением Ирис все изменилось. Теперь Анна хватала младенца и мы неслись на лестничную клетку, где уже стояли соседи с нижних этажей. Все громко переговаривались, шутили, чтобы заглушить от детей звуки сирены и бухание ракеты. Этот ритуал мог повториться в любое время дня и ночи. По десять, пятнадцать раз в день. Прямо возле нашего дома кассам пробил крышу соседнего здания. В соседнем городке погиб четырехлетний ребенок, которого задело осколками упавшей ракеты. Мы переселились в бомбоубежище — не было сил бегать в подъезд каждые полчаса. Там сидело уже две соседские семьи с детьми. Дети мало разговаривали, и только вжимали голову в плечи, когда начинала выть сирена. Это не помогло. Анна по ночам рыдала и не могла заснуть, и я отправил ее к родителям в Хайфу. Сам я никак не мог уехать — работу и учебу еще никто не отменял. С их отъездом мне показалось, что стало легче — я знал, что даже если пробьет нашу крышу, погибну только я. Однажды я очнулся оттого, что почему-то стою посреди ночной улицы, хотя еще вечером лег спать дома в своей постели. Вокруг меня сотрясался воздух. «Красный цвет. Красный цвет» — гремела сирена. Небо и правда было красным — от песка, жары и пыли. Августовское небо в пустыне. Метрах в ста от меня что-то бухнуло. Очень громко. Должно быть, сбитая ракета упала туда. Я опустил глаза и увидел, что пальцы мои в темной крови. Что я сижу на коленях возле чего-то мертвого тела, грудная клетка его раскурочена, и между поблескивающих в свете фонарей реберных костей виднеется что-то темно-красное, влажное и округлое. До сих пор я не знаю, кто был этот человек. Убил ли я его сам, или волей случая оказался возле мертвого тела той ночью. Я вдруг понял, что мне не хватает воздуха. Каждый вдох был как всхлип, или скорее как хрип; горло сузилось и я испугался, что задохнусь прямо здесь, возле трупа. Мое сознание отключилось еще на пару мгновений, а когда я опять пришел в себя — в руке у меня лежало темно-красное сердце, а рот был полон какой-то жижи, мяса и крови. Меня стошнило сразу же, на месте. И тошнило еще очень долго. Не помню, как я добрался до дома. Не помню ничего, что случилось после этого — только к вечеру я словно вернулся к реальности, когда Анна приехала домой с Ирис, сбежав из Хайфы. Обняв жену, я подумал, что случившееся мне приснилось, причудилось. Посттравматический синдром, бла-бла-бла. Не мог я жевать чье-то сердце. Не мог! От мыслей об этом снова затошнило. В новостях о мертвом человеке ничего не сообщили — а ведь происшествие подобного рода наверняка попало бы на первые полосы всех местных газет. Это подтвердило мое предположение о галлюцинациях. И я успокоился. Впрочем, еще год я не мог есть мясо ни в каком виде. Анна готовила мне вегетарианские блюда и недоумевала. А потом… Потом пришел голод. Наверное, я все-таки был везунчиком. Двоих моих жертв объявили пропавшими и в розыск, но никто не искал их в лесу. Точнее, может и искали, но леса здесь необъятные. Даже с собаками прочесать все невозможно. Особенно, если не знаешь, где искать. Но этот случай стал для меня предупреждающим звонком. Я был до сих пор слишком беспечным. Я непростительно расслабился, посчитав, что здесь, в Канаде, мне будет проще. Все оказалось с точностью до наоборот. Дома меня не засекли ни разу, а здесь — уже дважды: один раз Дарий, и второй — эта несчастная. После этого случая я часто думал: почему я не убил Дария так же, как ту женщину? Ответ был прост: я убил бы его, если бы заметил его в ту ночь, так же как ее. Но он был достаточно умен, чтобы открыться мне, когда вокруг нас была куча людей. Открыться так, чтобы мне стало понятно — он не будет никуда сообщать, не будет болтать. Взамен, как я осознавал сейчас, он попросил не так уж много: потешить свои амбиции, выставить себя этаким благодетелем общины, приведшим в нее коэна — впервые за десять лет. Что ж, могло быть и хуже. Я спинным мозгом чувствовал, что он не представляет угрозы для меня. Куда больше меня беспокоило его нездоровое внимание ко мне, которое я замечал даже сейчас, после того, как все карты были выложены на стол. Он следил за мной взглядом на мероприятиях, на общинных ужинах, на дружеских сабантуях. До сентября я был освобожден от своей тягостной обязанности в синагоге: летом не было ни одного праздника, так что я мог отдыхать. Хотя меня позвали еще два раза на выкуп первенца, я привык к этому, как привыкают ко всему. Кладя ладонь на лоб младенца и благословляя его, я не думал об истинном значении моих слов. Это были всего лишь слова. В августе мы поехали на дальнее озеро. Оно было огромным и несомненно очень красивым, но все же в подметки не годилось Средиземному морю. Впрочем, выбирать не приходилось.  — В будущем году можно поехать на Кубу. Майк с семьей поехали на Кубу — сообщила Анна, мажа себя кремом от загара.  — Поедем — сказал я — если дети не устроят нам сумасшедший дом в самолете.  — Я хочу на море! — сказала Ирис, уныло перебирая сероватый песок — на море песок лучше.  — Будете хорошо себя вести — поедем — обнадежил я ее. Том боялся воды, поэтому зарылся в песок, и рыл совочком ямки. На озеро он смотрел с хмурым подозрением. Я вспомнил, как однажды заставил его, рыдающего и сопротивляющегося, окунуться в полуторагодовалом возрасте в море по пояс, после чего он полдня не слезал с рук матери. Кажется, я устроил ему в тот день нехилую травму.  — Том, хочешь на море? — спросил я его в порядке эксперимента.  — Нет — лаконично ответил он.  — Он до сих пор помнит — хмыкнула Анна.  — Да он всего боится, даже Санта Клауса — пожал я плечами.  — А я не боюсь! — гордо сказала Ириска. Впрочем, на воду она тоже косилась без особого энтузиазма.  — Пойду окунусь — Анна поднялась, отряхнула с себя песок.  — Еще полчаса, и домой? — спросил я детей.  — Нееет — дружно взвыли они.  — Дома есть мультики. И мороженое — я знал, на что напирать.  — Хочу домой! — Том немедленно поднялся, осматриваясь в поисках машины.  — Еще полчаса. Вон мама купается — охладил я его пыл.  — Привет, Каган. Я обернулся. За мной стояли Дарий и Лиза Повары. Живот Лизы был уже огромным. Я даже удивился, что она приехала сюда на пляж — в двух часах от больниц Блек Вольфа.  — Привет — щурясь на солнце, сказал я.  — О, Лиза! — вернувшаяся в эту минуту Анна искренне обрадовалась приятельнице.  — Мы решили съездить на озеро, прежде чем я осяду дома с ребенком и подгузниками — поделилась с ней мадам Повар.  — Садись ко мне — Анна похлопала по нашей четырехметровой пляжной подстилке. Лиза тяжело села. Я бы даже сказал — осела.  — Дар, купишь мне мороженого? — спросила она, отдуваясь.  — И мне! — закричали Том с Ирис.  — Тебе тоже? — спросил я жену. Уже было понятно, что через полчаса мы домой не поедем. Что ж, я никуда, по правде, и не торопился. Та кивнула. Дарий двинулся в сторону дальнего киоска, а я, преодолев искушение пойти в обратную сторону, пошел за ним. До следующего киоска с мороженым было два километра. Все нафиг растает. Какое-то время мы шли молча.  — Странно видеть тебя… таким. Примерным семьянином… отцом — сказал Дарий.  — Может, хватит мусолить эту тему? — предложил я.  — А ты смог бы? Если был бы на моем месте?  — По крайней мере, постарался бы. Хотя бы, для того, чтобы не раздражать понапрасну человека, который тебя пугает.  — Ты думаешь, я тебя боюсь?  — Разумеется.  — Нет. Не боюсь.  — А что же тогда?  — Я просто не могу понять, как такой человек, как ты, может существовать в моей реальности. Ты… ты как существо из другого мира. Исчадие ада.  — Мда — таких эпитетов я не ожидал.  — Если я мог бы — утопил бы тебя прямо здесь. Его слова прозвучали с такой явной ненавистью, что я оторопел. Я ожидал от него неприязни, отвращения — но не до такой степени. Он и правда мечтал убить меня — я это чувствовал.  — Держись от меня подальше — это все, что я мог сказать в ответ. Ускорил шаг и оторвался от него. Когда он подошел к киоску, я уже расплатился, и до детей и женщин тоже дошел без него. Анна с удивлением посмотрела на меня, но ничего не сказала. Лиза, кажется, и вовсе не замечала ничего, кроме мороженого и своего живота. Всю дорогу до дома во мне кипело раздражение на Дария. Если можно было бы убить его! Но, во-первых, он слишком близок к моему ареалу. Во-вторых, у него беременная жена. И в-третьих, я не хочу его есть. Убивать человека только потому, что он испытывает к тебе искреннюю неприязнь — гиблое дело. Он угрожал мне, но реальной угрозы я от него не чувствовал. Нормальный человек, даже сотни раз прокручивая в уме убийство своего неприятеля, почти никогда не отважится на то, чтобы совершить это в действительности. Страх быть пойманным, страх угрызений совести Раскольников-стайл, множество табу и моральных блоков — вот что разделяет обычных людей и маньяков. Я тоже ненавидел и боялся убивать. Просто в определенный момент все это становилось неважно. Точнее, недостаточно важно для того, чтобы остановиться. А он — он не сможет. Я знал это. Второго сентября мы отпраздновали день рождения Тома — днем поехали все вместе в зоопарк, а вечером пригласили пару наших друзей с детьми, с которыми Том и Ирис хорошо дружили. Третьего сентября Анна сообщила, что Лиза Повар родила мальчика, о чем та уже успела растрезвонить во всех соцсетях. Значит, через месяц я буду держать руку на лбу сына Дария. А он, гордый отец, будет смотреть на меня в бессильной злобе. Ну и хрен с ним. На работе мне нравилось: с первого сентября повысили зарплату, мы с Кевином доделали еще один долгоиграющий проект, а еще в честь двадцатилетия компании всем сотрудникам устроили прекрасный вечер в шикарном ресторане. Но несмотря на то, что я работал в Ониксе больше года, ни один из коллег не стал мне по-настоящему другом или хотя бы приятелем. Я никого из них не приглашал на летнее барбекю, и меня тоже ни разу не приглашали в гости. Анну это немного беспокоило: она считала, что чем прочнее будут мои связи с коллегами, тем прочнее положение. Может быть, она и была права, но навязываться в гости я не хотел и не умел. А приглашать самому… пока я не был к этому готов. Возможно, немного позже. Но не сейчас. Анна тем временем тоже нашла работу — помощником библиотекаря в местной библиотеке. В Израиле она много лет работала менеджером в отделе кадров, и я, признаться честно, ожидал, что здесь она начнет искать работу по специальности. Но, получив должность помощника, жена прыгала от радости.  — Чтоб ты понимал. Это же моя мечта! Никаких тупых клиентов, никаких телефонов! Книги, вежливые посетители, тишина в библиотеке!  — Я вижу, ты уже начала практиковать дежурные фразочки — хмыкнул я. Анна чмокнула меня в щеку.  — Говори что хочешь, но я счастлива.  — И я — признался я.  — Потому что у тебя счастливая жена?  — Нет. Потому, что наконец смогу воплотить в жизнь одну маленькую фантазию… Она расхохоталась.  — А я ждала, думала — скажешь ты это, или все же совесть не позволит?  — Нет у меня ни стыда, ни совести — я с притворным смущением развел руками.  — Оно и видно. Она поднялась со стула и начала рыться в своей сумке.  — Что ищешь? — поинтересовался я.  — Мои очки для вождения машины. Ты же что-то там говорил про фантазию? Какая же это фантазия — без очков? В такие моменты я понимал, как же мне повезло с женой. Незаметно наступил еврейский новый год, а значит, я опять должен был благословлять паству «Врат Жизни». За день до этого я решился и позвонил Дарию.  — Послушай — сказал я ему очень мягко — ты серьезно хочешь, чтобы я продолжал делать то, о чем ты попросил… прости, потребовал полгода назад? Может, закончим этот неудачный эксперимент? Он помолчал. Видимо, обдумывал мои слова.  — Думаю, это невозможно.  — Почему?  — Во-первых, придется придумывать правдоподобную причину твоей отставки. А во-вторых… люди ждут твоего присутствия на службе. Им нравится, что у нас теперь есть свой коэн. Ты не можешь этого видеть, но в те дни, когда ожидается твое присутвие, народу в синагоге приходит раз в десять больше, чем в остальное время.  — Ну да! Потому что девяносто процентов людей приходят туда исключительно по праздникам. Как и я.  — Не только поэтому. Раньше и по праздникам мало приходили. А сейчас… люди хотят, чтобы их благословляли. Им кажется, что это что-то меняет в их жизни к лучшему.  — Ох, Дарий…  — Да я понимаю тебя. Я сам жалею. Раз тысячу пожалел о своей просьбе. Но ты сейчас, как ни смешно это бы ни звучало, держишь на своих плечах моральный уровень нашей общины. Я не выдержал и расхохотался. Услышал и его невольную усмешку.  — Это всего лишь церемония, Каган. Формальность. Не принимай все так близко к сердцу — сказал он. Его слова прозвучали почти… по-дружески.  — А что насчет твоего сына? — вспомнил я — на это ты готов? Это тоже — формальность?  — Да — сухо сказал он — тоже.  — Ну… хозяин-барин. Тебе решать.  — Я уже давно все решил. Сделаешь выкуп, и мы проедем эту тему.  — Как вы его назвали? — спохватился я.  — Джонатан Хаим — ответил Дарий.  — Понятно. Это о многом мне сказало. Имя Хаим, «жизнь», дают людям, чье здоровье находится под серьезной угрозой. Разумеется, я не стал расспрашивать, и Дарий добавил после короткой паузы:  — Он много пережил во время родов и после них тоже. Дай ему хорошее благословение, Петер.  — Дам — ответил я коротко. На новый год синагога была полна народу, как никогда раньше. Многих я видел в первый раз в жизни — потом оказалось, что они приехали из соседних городов. Дарий был царем этого вечера. Молодой отец, перспективный бизнесмен, благодетель и меценат — он олицетворял собой облик успешного человека. Я не мог не признать, что он был одним из самых влиятельных людей в Блек Вольф, пусть даже население города едва перевалило за сорок пять тысяч. Ко мне тоже подходили знакомиться, одна молодая пара из соседней деревни заручилась моим обещанием приехать к ним на выкуп первенца. Не знаю почему, но я согласился. Анна сияла. С тех пор, как она нашла работу, жена стала спокойнее и счастливее. Я бы даже сказал — увереннее в себе. Пока я возился с детьми, она увлеченно разговаривала о чем-то с пожилым джентльменом, в котором я с беспокойством узнал владельца Оникса. Я лишь понадеялся, что она не убеждала его в эту минуту сделать меня генеральным директором и партнером. Ирис угощала Тома шоколадом, которым ее угостила жена Майка.  — Папа — сказала она — а когда я вырасту, то тоже буду так смешно держать ручки? — и она попыталась скопировать жест коэнов.  — Нет, Ириска — я улыбнулся — девочки не могут этого делать. — Почему? — Дурацкие правила — больше никакого объяснения мне на ум не приходило.  — А Том? Может?  — Думаю, что да — я задумался. Не то, что меня это сильно волновало, но через десять лет я, по идее, смогу сплавить свою роль сыну. Если, конечно, буду к тому моменту жив, и не буду гнить в тюрьме пожизненно за каннибализм.  — Нет! — категорично ответил Том — Ийис будет, а я не хочу! Я наклонился к нему и прошептал на ухо:  — Ты очень похож на меня, малыш. Оставалось лишь надеяться, что в нем, несмотря на нашу схожесть, никогда не проснется голод.