Петер в снегах

Глава 6 Выкуп первенца Поваров проходил в синагоге в воскресенье после окончания праздника. Ребенок был немного меньше, чем дети его возраста, но выглядел достаточно здоровым. Я произнес все дежурные фразы насчет выкупа, получил от Дария положенный ответ, и уже от всего сердца благословил малыша. Почему-то мне было жальче его больше всех других младенцев, с которыми я имел дело за эти полгода. Может потому, что он был самым мелким, а может потому, что его отец, в отличие от остальных родителей, прекрасно знал, от кого получает благословение, но все равно шел на это. Лиза была взволнованной, грустной и немного бледной.  — Она возлагает слишком много надежд на эту церемонию — тихо сказала мне Анна, которая была в курсе болезненности ребенка.  — Знаю, но я не Господь бог — прошептал я ей в ответ. Я очень жалел ребенка, и еще боялся, что если с ним что-то случится, Дарий оторвется на мне, как на козле отпущения.  — Конечно, ты не бог. Никто и не ждет от тебя чудес. Просто будем надеяться, что все будет хорошо — Она погладила меня по плечу.  — Пойдем домой? — предложил я.  — Лиза просила, чтобы мы остались на ужин — извиняющимся тоном сказала жена.  — Да? Я не знал — мне совсем не улыбалось оставаться на афтер-пати, но и отказаться в самый последний момент было невозможно. Гостей на ужине было куда меньше, чем я ожидал: Дарий с женой, их родители, братья и сестры с семьями, глава синагоги с женой… и мы. Каким образом наша семья внезапно попала в ближний круг Дария, я так и не понял. Разве что на правах коэна. Тесть Дария поднял первый тост за здоровье Джонатана Хаима, после чего все чокнулись. Несмотря на радостный, но сути, повод, атмосфера была натянутой и невеселой. Я ожидал, что Беньямин Повар на правах деда возьмет слово для второго тоста, но он сидел молча. Вместо него снова поднялся Марк Рубин, отец Лизы.  — По традиции, второй тост должен произнести мой сват, Беньямин, но перед ужином он признался мне, что отчаянно боится выступать перед публикой. Так что я решил бросить ему спасательный круг. Естественно, не бесплатно. Гости вежливо улыбнулись: Беньямин был бы последним человеком, который боялся публичных выступлений. Наверное, тут было что-то другое.  — Я все же произнесу тост — Повар-старший грузно поднялся с места, и Рубин кивнул и уселся.  — Я хочу, чтобы все присутствующие здесь люди знали, что мы рады видеть их сегодня по такому радостному поводу. У меня родился внук — не первый, потому что младший сын успел порадовать меня двумя прекрасными внучками. Но это первый сын моего первого сына. И, хотя ему многое довелось пережить за свою пока что короткую жизнь, я желаю, чтобы следующие сто двадцать лет он провел бы спокойно, счастливо и в окружении еще пятерых своих братьев и сестер. Лехаим!  — Лехаим! — донеслось со всех мест, и все послушно пригубили бокалы.  — Он намекает, что Лиза должна теперь сидеть дома и рожать-рожать-рожать? — шепотом спросила меня Анна — Я бы убила за такой тост. Я встретился глазами с Лизой и кивнул ей. Она слегка улыбнулась и кивнула мне в ответ. Что она думает на самом деле, было непонятно. Я поймал себя на мысли, что считаю минуты до конца ужина. Или хотя бы до того момента, когда можно будет откланяться и поехать домой. Спас нас, как ни странно, Том. Бегавший вместе с остальными детьми вокруг стола, он вдруг начал отчаянно реветь. Анна догадалась посмотреть ему в штанишки и ахнула: под подгузником у него было сильнейшее раздражение. Это было прекрасным поводом спастись бегством, чем мы и воспользовались. Всю дорогу сын отчаянно плакал от боли, Ирис орала, что ей мешает его плач, а Анна пыталась утешить их обоих. Я стиснул челюсти и мечтал добраться до дома. В морозилке оставалось еще пару кило мяса, и я подумал, что пока жена купает детей, я смогу вытащить кусок размораживаться, а ночью поджарить и съесть. Есть размороженую человечину — то еще испытание, но выбирать не приходилось. Пока у меня есть хоть один кусок в припасах, я могу не убивать ни в чем не повинных людей. Дома я первым делом пробрался в бейсмент, с трудом вытащил мясо из пакета — куски слиплись, и пришлось ломать промерзлую массу руками. Отложил один кусок в другой пакет, поменьше, и спрятал в дальний угол бейсмента. К утру будет как раз.  — Пет, принеси Тому мазь для попы! — крикнула мне Анна. Я наскоро вымыл руки и побежал наверх, на второй этаж. По дороге меня заметила Ирис и по привычке заныла.  — Я хочу СОСИСКИ!!! И мультики!  — Иди возьми сама — пропыхтел я на ходу.  — Ааааа!!! — такого невнимания с моей стороны она потерпеть не могла, и самозабвенно отдалась любимому времяпровождению — истерике со слезами. В такие моменты мне хотелось оставить детей на жену и удрать на работу. Хоть на ночь глядя, лишь бы немного побыть в тишине. Господи, какое счастье, что завтра понедельник. Размороженную дрянь я поджарил и съел в ночной тишине, предварительно включив отдушку, чтобы дом не пропах запахом жареного. Потом меня мутило на работе, а перед обедом я банально выблевал в унитаз все содержимое желудка, и только тогда мне полегчало. Вернувшись домой, попросту выкинул пакет с остатками в мусор. Эксперимент с гуманностью провалился: стало понятно, что долго в подобном режиме я не протяну, и сейчас мне срочно требовалось настоящее. Свежее. Живое. Тем временем мои родители решили, что лучшее время для визита в Блек Вольф будет аккурат во время праздника кущей, и заказали билет за неделю до вылета по горящей путевке, не спросив нашего с Анной мнения. Сейчас они расплачивались за свою самодеятельность: восьмого октября пошел снег, и падал всю ночь, как и почти каждый день целую неделю после этого. Так что тринадцатого числа, когда я поехал встречать их в аэропорт, по краям дороги высились сугробы, а температура на улице была минус пять. Не особо холодно для нашей местности, но людям, избалованным средиземноморским климатом, это казалось практически нестерпимым морозом.  — Как вы тут живете? — стуча зубами, спросила мама.  — Так и живем — я включил обогрев сидений, но они все равно никак не могли согреться в своих лёгких курточках и ботинках.  — И это того стоило? Уезжать сюда? — осведомился папа, глядя на сугробы из окна.  — Да.  — А у нас в Ашкелоне сейчас плюс двадцать пять — мечтательно сказала мама.  — И ракеты падают — сказал я, не отрывая взгляда от дороги.  — Да ладно тебе, сколько уже их, этих ракет — фыркнула мама.  — А тут у вас… криминала много? — спросил отец — я летом читал, что здесь люди пропадают с концами.  — Не в Блек Вольф — сказал я.  — Ну так и ракеты не прямо в наш дом попадают — сказал отец. Оставшийся путь прошел в молчании. Отец с матерью смирились с нашим отъездом, но так и не простили до конца, что и дали мне понять только что. Дома Анна приготовила родителям гостевую спальню. Специально к их приезду мы поехали в Икею и купили кровать с матрасом, комод для одежды, пару стульев, лампу и постельное белье. Родители Анны уже сообщили, что собираются приехать в гости весной, а еще вдобавок моя сестра советовалась, выгодно ли сейчас покупать билеты на июль, так что гостевую давно стоило обустраивать с перспективой на будущие визиты родственников. Родители приехали на три недели. В первый день Том и Ирис, отвыкшие от дедушки и бабушки, немного их дичились, но уже к вечеру до них дошло, что именно этим двум взрослым можно легко и без последствий сесть на шею, и теперь вовсю этим пользовались: Том ни на секунду не слезал с дедовских рук, устраивая рев, когда тому требовалось отойти на пару минут в туалет, а Ирис заставляла бабушку раскрашивать картинки, бросать мячик и играть в кукольный домик до полного опупения. Перед сном брат и сестра устроили дежурную истерику, требуя, чтобы их укладывал дедушка, а не папа, а позже, зайдя на кухню, я увидел маму, которая сидела за столом и что-то шила.  — Может, спать пойдёшь? Мы тут рано встаем — сказал я.  — Дошью ирискиной кукле платье и пойду.  — Она тебя будет использовать на полную катушку — предупредил я — завтра тебе придется шить полный куклин гардероб и рисовать пони и принцесс, пока не взвоешь.  — Я — бабушка, Петер. Думаешь, мне тяжело немного побаловать своих внуков? Дома мы с твоим папой все время одни, одни, одни. Я мечтаю с детьми поиграть, обнять их, картошки им пожарить. Но вы уехали, так что это все теперь… мечты-мечты. Я неслышно вдохнул и выдохнул. Слова матери попадали именно туда, куда она целилась — в самое болезненное место. В чувство вины.  — Переезжайте сюда — предложил я.  — Как? Ты мне сам говорил, что это процесс небыстрый. Туристами тут жить слишком дорого, да и медицина, я читала, оставляет желать лучшего. И где мы будем жить, у вас на головах? Дом большой, но не на три поколения.  — Как-то же другие переезжают.  — Да. Как-то переезжают — она перекусила зубами нитку, придирчиво осмотрела платье на кукле.  — Потерпи еще пару лет. Я подам на спонсорство, перевезу вас с отцом сюда.  — Угу — она отложила куклу, поднялась — можно мне искупаться?  — Конечно, можно. Не спрашивай разрешения на такие мелочи, мам. Мама поцеловала меня в щеку.  — Пойду сполоснусь и лягу спать. Папа уже лег, надо заснуть до того, как он захрапит.  — Спокойной ночи.  — Спокойной ночи, дорогой. Она плескалась в ванной, а я сидел и думал, что сдерживаться больше не получается. Утром, когда я проснусь, голод будет терзать мое нутро, и никакие запасы из морозилки, даже если бы я не выкинул их неделю назад, не удовлетворили бы меня. Этим утром я смогу насытиться только свежим, еще пульсирующим сердцем. Я просыпаюсь, как от толчка. На часах всего два часа ночи. В спальне темно, Анна крепко спит, обняв подушку. Я выхожу из комнаты, и слышу богатырский храп отца из гостевой. Дети в своей спальне разметались по постели и спят без одеял, а это рискованно тем, что позже они проснутся от холода и начнут звать Анну. Я не могу подвергать свое алиби такому риску. Укрываю обоих и тщательно подтыкаю им под бок одеяла так, чтоб раскрыться снова было бы максимально трудно. Теперь можно выходить. Я мчу машину целенаправленно в соседний город, без раздумий и остановок. Не самый большой из городов нашей провинции, он достаточно населен и достаточно близок, чтобы я выбрал его сегодня для своей охоты. Я останавливаюсь возле одной из закрытых автобусных остановок, замечая внутри нее одинокого человека. Он не похож на бомжа, которые любят ночевать на прогреваемых скамейках внутри таких остановок. Одет неплохо: куртка North Face, модные джинсы в облипку. Я на миг задумываюсь над тем, почему почти никогда не охочусь на женщин. Может быть, из-за Анны. А может, потому, что не вижу их в это время ночи, гуляющих в одиночку по улицам. Только мужчины столь беспечны и неосторожны. Только мужчины уверены, что можно сесть в четыре утра к незнакомцу в машину, и с ними ничего не случится. Парень подходит к машине.  — Привет.  — Привет — отвечаю я.  — Отсосать тебе?  — Прости, что?  — Отсосу за пятьдесят долларов. Дрочка — двадцатка. Да или нет? Мой основной принцип — здоровое мясо. Ночной хастлер вряд ли вписывается в эту категорию. Я качаю головой.  — Нет, спасибо.  — Тогда гуляй отсюда. Я отъезжаю подальше. Чувствую, как от голода кружится голова. Делаю еще несколько кругов по улицам, но все пусто. Я выбрал неудачное место охоты, и сам это понимаю. У меня есть выбор — возвращаться домой с пустым желудком и с безумием в сердце, или…  — Ну что, передумал?  — Сорок за отсос.  — Хрен тебе.  — Сутенер тебе ценники пишет?  — Спятил? Я сам работаю. Не хватало еще отстегивать половину сутенеру.  — Ну-ну.  — Полтинник. Да или нет? Я же вижу, у тебя уже яйца синие. Жена не дает? Он наблюдателен. Успел заметить обручальное кольцо. А значит, может запомнить меня, как особо подозрительного типа, который непонятно зачем разъезжает по ночному городу, но не снимает при этом шлюх.  — Залезай. Он с готовностью садится ко мне, сразу же кладет руку мне на пах, и меня подбрасывает от неожиданности.  — Погоди, найдем хоть место поукромнее. Не хочу, чтобы патруль меня спалил прямо здесь со спущенными штанами.  — Ты в первый раз, что ли? — хмыкает он.  — Что, так заметно?  — Еще как. Да не трясись ты так, я все понимаю. Только деньги вперед. Я вынимаю из бумажника пятидесятку. Он бросает косой взгляд на фотографии Ириски и Тома в прозрачном боковом отделении.  — Дети?  — Угу.  — Дочка похожа на тебя.  — Знаю. Получив бумажку, он расслабляется и успокаивается, и уже не протестует, когда я трогаю машину. Наверное, факт того, что у меня есть фото детей в бумажнике, тоже играет свою роль. Я еду не слишком долго — не хочу будить в нем тревогу. Доезжаю до маленького темного тупичка на окраине города, останавливаюсь. Чувствую, как сердце мое начинает бешено биться, облизываю губы. С самого дня знакомства с Анной я никогда не был ни с кем, кроме нее. Неужели я пойду на это — только ради мяса, которое даже не кажется мне достаточно здоровым? Это настолько неправильно, что я чуть было не отменяю все. Только гложущий голод заставляет меня молчать. Он ощущается, как черная дыра в животе. Как будто в моем желудке живет огромная черная дыра. Хастлер деловито расстегивает мне ширинку и склоняется вниз. Я чувствую его влажный рот на своем члене, но у меня даже не стоит. Я задумываюсь над новой проблемой: попробовать задушить его, когда у него по рту очень важная часть моего тела, я не могу. Да и в такой позе я вообще мало что смогу сделать — он успеет раньше вывести меня из строя. Шнурок в моей ладони уже влажный от пота, и надо думать быстро. — Постой! Ч-черт… п-погоди секунду — говорю я, пытаясь отодвинуться от его торопливого рта. Он недовольно отстраняется, бормоча что-то про нерешительных идиотов-натуралов. — Может, перейдем на заднее сиденье? — предлагаю я, молясь, чтобы он согласился. — Ладно — отвечает он после секундной заминки. Мы одновременно открываем дверцы машины, одновременно садимся назад. Как именно я должен извернуться, чтобы хотя бы накинуть вокруг его шеи шнурок? Откидываюсь на спинку сиденья, и мне перехватывает дыхание, когда я вспоминаю. Какая удача, что вчера я вытащил детские кресла, чтобы родители могли сесть в машину. Какая удача, что я машинально переложил разводной ключ из багажника на заднюю дверцу, когда загружал чемоданы родителей. Какая удача, думаю я, глядя на его темную макушку, вновь склоняющуюся надо мной, а потом уже без единой задней мысли со всей силы обрушиваю ключ ему на голову. Он обмякает, голова его тяжело падает мне на колени. Я только молюсь, чтобы не было слишком много крови. Это убийство дается мне труднее всех предыдущих. Никогда еще моя будущая еда не сосала мой член. И этот факт не так легко опустить. Добивать его удавкой у меня не хватает сил. Я обматываю его голову его же курткой, чтобы вытекающая кровь не попадала на обивку сидений. Добью его, когда приедем. Это значит, что будет много возни и много крови, придется ждать, пока она вытечет, прежде чем я смогу приступить к еде, но у меня и так почти пропал аппетит. Я не хочу есть его, но это надо сделать — иначе я начну совершать еще большие глупости, чем успел наделать этой ночью. Нахожу на навигаторе ближайший лес. Надеюсь, что в этот раз мне не помешают не в меру любопытные спортсмены. Перед тем, как тронуть машину, вспоминаю кое-что важное. Достаю свою пятидесятку из кармана его куртки. Хорошо, что на нее не успела попасть кровь. Теперь можно ехать. Дома я успел не только прибрать все следы, но и сходить в душ. Я все еще ощущал прикосновение влажного рта к себе, и меня передергивало от отвращения. Хотелось отмыться от грязи, сделать вид, что ничего не было. После душа я сделал себе черный кофе, и только уселся, как на кухню зашла мама.  — Шесть утра! Ты когда-нибудь спишь?  — Мы рано тут просыпаемся.  — Да я уже убедилась — да еще в кромешной темноте. У нас в это время уже светло.  — Я привык.  — То-то у тебя глаза красные от недосыпа.  — Хочешь кофе? — я решил сменить тему.  — Хочу. Анна когда встает?  — В шесть десять. Сейчас начнет детей будить, а я им пока приготовлю какао.  — Что значит — какао? Им надо поесть! Нормальную еду, а не черт знает что.  — Оставь, им еда в горло не лезет в такую рань. Пусть хотя бы попьют чего-нибудь.  — А ты? Так и глушишь черный кофе на голодный желудок? Не боишься язву себе заработать?  — Поем на работе.  — Анна совсем вас распустила — мама взяла у меня из рук чашку кофе и сделала большой глоток. Судя по всему, на ее желудок его вред не распространялся.  — Что будешь делать, пока мы на работе?  — А что здесь можно делать? Может, поедем с твоим отцом в центр, погуляем по магазинам, поищем музеи.  — Разберетесь с автобусами?  — Разберемся, не волнуйся. На кухне зашла зевающая, немного опухшая со сна жена.  — Доброе утро, Ника. Что вы так рано проснулись?  — У нас дома сейчас два часа дня, так что я бы сказала, что мы наоборот, разоспались. Меня скорее удивляет то, что Давид еще спит.  — Хочешь, я подвезу вас с отцом до центра? — предложил я — мне по пути.  — Нет, милый. Я хочу никуда не торопиться, а с тобой нам надо будет ехать не позавтракав и толком не умывшись. А твой отец, если не позавтракает, просто непереносим.  — Ника, я дам вам наши с Петером запасные зимние куртки и сапоги — вспомнила Анна — с вашими вы далеко не уйдете.  — Спасибо, Аннуш… В эту секунду из детской на втором этаже послышался оглушительный вопль.  — МАМААА!!!  — Господи, что случилось? — мать вскочила на ноги.  — Ириска проснулась — зевнув, сообщила жена. Рыдания наверху усилились.  — МАААМААА!!!  — С ней точно все в порядке? — мама выглядела очень обеспокоенной.  — Да, она часто так орет по утрам — успокоил я ее. К крикам Ирис присоединился басовитиый вой сына. Анна вздохнула.  — Пойду приведу их сюда, пока они не разбудили Давида. Пет, приготовишь им какао? И мне чаю. Я залпом допил кофе, поднялся. Мать выглядела так, словно очень хотела что-то сказать, но изо всех сил сдерживалась. Я подумал, что будет не так уж плохо, если они с отцом и правда поедут в центр на автобусе. Они прогуляются, наберутся новых впечатлений и им будет, что обсуждать вечером за столом, помимо наших детей. Потом Том с Ирис окончательно их загоняют, а я лягу спать пораньше, и, будем надеяться, благополучно пропущу лекцию о том, что у нас слишком тревожные дети. К сожалению, ее вместо меня придется выслушать Анне, но та привыкла — ее мать тоже не в восторге от наших методов воспитания. К моему облегчению, сын Дария, по слухам, шел на поправку. Как-то незаметно Анна с Лизой подружились, и жена даже несколько раз ездила к Лизе — помогала с готовкой. Я не очень понимал, почему именно Анна, загруженная по горло работой и двумя не самыми легкими в быту детьми, а теперь еще и нагрянувшими свекрами, должна помогать единственной дочке Рубиных, но жене, похоже, это нравилось, и я молчал. Со временем я стал подозревать правду за этой филантропией: Анна старалась проводить как можно меньше времени дома, пока у нас жили мои родители. Те, казалось, этого не замечали. Они провожали нас по утрам, неторопливо умываясь, пока мы, обжигаясь чаем и кофе, одевали детей в куртки и штаны. Днем мама готовила ужин, так что Анна с облегчением сплавила на свекровь эту обязанность, а вечером играла с внуками. Отец мой не был особо охочим до хозяйства, поэтому он помогал в основном тем, что сидел за обеденным столом и развлекал всех своими разговорами. Я подозревал, что именно любовь отца к разговорам о политике заставляла мою жену почти каждый день напрашиваться к Лизе в гости. Родители ложились спать рано, и Анна наловчилась приезжать домой как раз тогда, когда они умывались, перед тем как отправиться к себе в гостевую. Она радушно здоровалась со свекрами, осведомлялась о том, как прошел их день, а потом шла укладывать детей спать, и на этом их ежедневное общение исчерпывалось. Кажется, такое положение дел устраивало все стороны. Я же ощущал себя довольно-таки двойственно. С одной стороны, я успел соскучиться по родителям, и понимал, что они не смогут приезжать к нам каждый год, так что нужно наслаждаться моментом. С другой стороны, наслаждаться не получалось — на работе не все было гладко, я приходил домой уставшим и раздраженным, жену практически не видел, и вместо тихого семейного времяпровождения был втянут в политические дискуссии и завуалированную критику нашей иммигрантской жизни. Так что к исходу третьей недели родительского визита я с нетерпением ожидал, когда мы наконец останемся с Анной и детьми — нашей шумной и нервной командой — одни.