Чимин-хён

Чонгук просыпается от ощущения мягких поцелуев на торсе. Глаза открывать он не спешит, и еле борется с сонной улыбкой, вместо этого решая подождать и посмотреть, что же будет дальше. Тем временем по его телу, рёбрам, бокам и бёдрам ведут тёплыми ладонями, а поцелуи перемещаются уже на живот, заставляя немного дёрнуться из-за щекотки. — Ага, — довольно тянет Чимин и подтягивается так, что теперь находится на уровне лица младшего, — так и знал, что ты уже встал! Доброе утро, — он коротко клюёт Чонгука в нос, продолжая свои незамысловатые ласки. Чон тем временем довольно и сыто потягивается, с наслаждением отмечая приятную боль во всём теле после вчерашней ночи. Никто даже понятия не имеет, как на самом деле он наслаждается тем, как ноют мышцы, как задний проход побаливает, как мысли наполняются сладостными воспоминаниями, от которых снова тянет в паху. Он мычит и облизывает губы, наконец, открывая глаза и смотря вниз, на то, как Чимин пробегается пальцами по тазобедренным косточкам младшего, однако одеяло не убирает, решая пока сохранить нагое тело в укрытии. Чонгук тихо стонет, когда Пак нюхает его кожу и целует лобок, не спускаясь ниже, дразня, улыбаясь сам себе. У него прекрасное настроение — брюнет в курсе, что после таких вот ночей старший буквально светится, даря свою улыбку и позитивный настрой всем вокруг, но особенно — своему мальчику. Чон зарывается пальцами в шевелюру своего парня и перебирает волосы, периодически их сжимая, когда тот порывается убрать одеяло, но в итоге не делая этого. В конце концов, не выдерживая больше сладкой пытки, Чонгук подтягивает Пака к себе и сразу глубоко целует, обхватывая плечи руками и обвивая его торс ногами, прижимая к себе так, чтобы никакого расстояния. Он широко раскрывает рот и урчит, когда его язык осторожно поддевают и начинают вылизывать, одновременно водя пальцами по бокам. В каждом малюсеньком прикосновении чувствуется любовь, которая поддерживает в брюнете жизнь, которая разливается по всему телу, наполняя внутренности чистым счастьем. Чимин может ничего не говорить, но то, как он смотрит на Чонгука, как касается его — именно в этих жестах всё, что и нужно знать. Порой макнэ даже не понимает, отчего ему так повезло, что Пак нашёл в нём ещё тогда, в далёкие трейни-дни, когда Чон не знал ни своё окружение, ни самого себя. Откуда столько терпения и веры в него оказалось у старшего, что он не бросил, а позволил вести в нужном направлении, раскрывал постепенно, любил и влюблял в себя. Солнечное утро освещает небольшую комнату, и Чонгук любуется хёном, проводя пальцами по щеке и губам, краснея от обожающего взгляда напротив и этой мягкой улыбки, которая сейчас предназначается только ему. И не только сейчас — всегда. Он ведёт большими ладонями по гибкой спине и в итоге устраивает их на ягодицах старшего, удобно сжимая две половинки и подтягивая его ближе, улыбаясь на высокий смех. — У кого-то игривое настроение? — склоняет голову набок Пак, позволяя такие выходки парню, подставляя лицо для трогательных коротких поцелуев и не переставая улыбаться. Утренние ласки выливаются в ленивый утренний секс, и Чонгуку нравится так — когда неторопливо, нежно, когда он задыхается не от яростного темпа и шлепков тел, а от глубоких поцелуев вкупе с плавными толчками. Когда тело всё ещё чувствительное от недавних действий, а сам он так хорошо и легко принимает Чимина всего, упиваясь тем, как он будто в коконе. Пак в нём и на нём, а ещё он в кольце его рук и плавится от того, как много нежности в данный момент на него сыпется. — Хорошо? — шепчет в ухо хён, а Чонгук лишь мычит, слишком ленивый, чтобы даже ответить, слишком разомлевший от ласки, как объевшийся сметаны кот. — Милашка, — мурлычет Пак, прежде чем закинуть одну ногу младшего себе на плечо, раскрывая его больше, входя вновь ещё глубже, впитывая стон Чона в себя. Чимин берёт Чонгука потом ещё раз — со спины, пока тот упирается грудью в постель и разрушено хнычет, разводя дрожащие ноги шире, цепляясь пальцами за наволочки и позволяя себе тихие стоны, потому что не знает, встали ли уже остальные хёны или нет. Так хорошо, что хочется просто раствориться в этом моменте, растянуть его на вечность и наслаждаться. Он не прикасается к себе, отлично зная, что Пак доведёт его до оргазма одними лишь умелыми движениями бёдер. Поэтому только бездумно просит, чувствуя обжигающие губы на шее и зубы на загривке, которые добавляют щепотку остроты этому наполненному ванилью утру. Чонгук кончает, как и всегда с Чимином, со слезами на глазах, потому что сдерживаться не получается, потому что всегда слишком, даже когда Пак с ним нежен, как сегодня. Старший продолжает глубоко толкаться, пока брюнет не начинает подвывать от сверхчувствительности, а потом слизывает солёную влагу с щёк и губ и дарит ленивые поцелуи, пока Чон не успокаивается. За завтраком остальные мемберы тактично не обращают внимания на чуть ковыляющую походку макнэ, а Хоби так вообще, сама безмятежность — хотя именно ему пришлось прошлой ночью свалить из своей же комнаты, чтобы дать голубкам приватности, которая является такой редкостью для них. Вместо этого парни обсуждают предстоящий концерт и какой-то благотворительный вечер, где им нужно присутствовать хотя бы на несколько часов, чтобы засветиться. Вечер этот оказывается одним из многих, на которых они уже бывали, созванный ради благородной цели вроде пожертвований для детского дома или в какой-нибудь фонд по борьбе с раком. Множество разодетых, богатых, влиятельных гостей, где боишься даже подышать не в ту сторону, чтобы вдруг не стать центром обсуждения. Знаменитостей развлекательной индустрии тут мало, скорее, тут различные бизнесмены и светские львицы, однако то тут, то там можно увидеть знакомые лица. Всё пышет роскошью, пафосом и показухой. И оттого Чонгуку тут совершенно не нравится. Почти весь вечер он не отходит от Чимина и держится где-нибудь поблизости. То стоит за спиной, пока тот с кем-нибудь разговаривает, то быстро сканирует зал на присутствие парня поблизости, когда его самого утягивают в разговоры, то просто держа руку на его плече, чтобы чувствовать рядом. Брюнет и сам не знает, как это объяснить, однако одно лишь присутствие Пака рядом вызывает у него чувство спокойствия. Комфорта. Ещё с ранних лет Чонгук борется с приступами лёгкого беспокойства, особенно когда он в большой компании незнакомых людей. И чем больше он проводил времени с Чимином, тем больше физически и морально к нему привязывался. Пак — его зона безопасности, его персональный островок надежности. Просто быть рядом — уже необходимость. Острая и, возможно в каком-то смысле немного нездоровая. Но у всех свои способы выживания в этом мире, и Чонгук нашёл свой. Некоторые так его и не находят, поэтому он считает, что ему ещё повезло. Когда десятки лиц сменяются, иногда это кажется слишком, и Чимин будто чует это, тут же ища Чона взглядом. А когда находит — либо посылает успокаивающий взгляд, либо сам подходит и поддерживает за поясницу, без слов передавая, что рядом, если нужен. И брюнета сразу отпускает. Тугой комок беспокойства внутри, который не даёт нормально вздохнуть, рассасывается от одного лишь прикосновения, и Чонгук снова может свободно дышать. Он давно уже принял, что немного зависим от Чимина, однако в нём просыпается гордыня, стыд и что-то ещё, когда ему говорят об этом в лицо. На самом деле, этого ещё ни разу не случалось — мемберы слишком тактичны, и им не надо что-то говорить, они и так всё прекрасно видят. Однако на этом вечере много прямолинейных людей, которые, пожалуй, именно этой своей прямотой и добились столь высокого положения в обществе. Чонгук даже не знал, что поведёт себя так, ведь ещё ни разу не сталкивался с тем, чтобы кто-то открыто прокомментировал его связь с Чимином. — Вам очень повезло с молодым человеком, — Чонгук слегка дёргается, когда по левую сторону к нему бесшумно подкрадывается какая-то девушка, на вид старше брюнета лет на пять. Она идеально вписывается в общую атмосферу: на ней кораллового цвета платье в пол, судя по количеству переливающихся камней — безумно дорогое и на заказ, на шее массивное бриллиантовое колье, пальцы и запястья усыпаны многочисленными блестящими кольцами и браслетами, а в правой руке она изящно держит бокал шампанского. Она кивает взглядом на Чимина, который неподалёку смеётся в кругу каких-то пожилых мужчин: — Он красивый. — Прошу прощения? — раскрывает широко глаза Чонгук, выглядя потерянно и неуверенно. Девушка посмеивается над такой реакцией и крадёт ещё один бокал с подноса мимо проходящего официанта, предлагая брюнету. Тот слишком ошеломлён, поэтому без слов его принимает. Она делает ещё глоток и продолжает: — Простите меня за бесцеремонность, просто я с начала вечера наблюдаю за вами двумя. Вы безумно красивая пара. Я редко встречала такие. — Мы н-не… — совсем теряется Чон, у которого от слов девушки сердце начинает биться учащённее, а беспокойство, которое вроде как только оставило его, вновь подаёт признаки, и он чувствует, что ему нужно побыстрее уходить. Но и разобраться в ситуации следует. — О, не волнуйтесь так, я прекрасно понимаю, что вы держите ваши отношения в тайне. Южная Корея, верно? — она слегка закатывает глаза. — Бросьте, любой, кто хоть немножко приглядится, поймёт, что вы двое вместе. Лично я считаю это очень милым, что вы и пяти минут не можете без него, ища любой повод, чтобы быть ближе, — стыдливая краска появляется на лице Чонгука, потому что девушка не испытывает никакого чувства такта, попадая сразу в цель. — Нет ничего постыдного в том, чтобы нуждаться в присутствии любимого человека. Весь остальной вечер для брюнета проходит, будто в прострации. Отголоски слов неизвестной девушки всё ещё звенят у него в ушах, заставляя испытывать какой-то священный ужас вперемешку со жгучим стыдом. Мемберы несколько раз интересовались у него, в порядке ли он, потому что тот был бледнее обычного, ходя потеряно, не в силах поддержать какой-либо разговор. Неужели он настолько очевиден? Девушку он даже не знал, а она всё поняла, понаблюдав за ними лишь около часа! Ещё не ясно, расскажет ли она кому-то об этом, потому что реакция Чонгука сказала всё за него — он даже не пытался отрицать, слишком ошеломлённый, чтобы что-либо ответить. Он будто язык проглотил, лишь слушая, как девушка говорит то, что, он думал, надёжно скрыто от чужих глаз. И когда об этом говорит кто-то посторонний, то всё звучит слишком стыдно и плохо. Будто Чонгук действительно какой-то зависимый, будто совершенно не может сам по себе, словно щенок, нуждающийся в присутствии и внимании хозяина. Её слова сделали из Чонгука человека, совершенно лишенного какой-либо самостоятельности. И ему от этого становится тошно. И безумно, безумно стыдно. И задевает внутри что-то, похожее на чувство собственного достоинства. Брюнет простой и открытый парень, а оттого манипулировать им становится легко. Хватает всего лишь одного высказанного вслух мнения, чтобы он вдруг решил, что все вокруг видят его именно таким — тенью Чимина, его дополнением, будто просто Чон Чонгука не существует. Будто он неполноценный без хёна под боком. И оттого внутри у младшего что-то щёлкает. Всю дорогу до дома он сидит, как на иголках. Любую инициативу Пака пресекает на корню, без слов и объяснений разворачиваясь, не желая сейчас общаться со старшим. Тот совершенно ничего не понимает, ведь ещё с утра всё было прекрасно. Что могло произойти? Уже в общежитии Чимин пытается поговорить с Чонгуком, выяснить, что случилось, что его беспокоит, и если в обычных обстоятельствах брюнет бы без лишних раздумий сразу всё выдал хёну, то сейчас упрямо молчит, сжимая губы. Так продолжается все следующие дни. Любое прикосновение Пака — и Чонгук уворачивается от него, словно уж. Говорит только по надобности, сразу же сбегая, когда видит, что они остаются одни. Он не думает о Чимине в эти моменты. Всё, о чём он может думать — только о том, как он всё это время выглядел для всех остальных со стороны. Как… как дурак какой-то, наверное. Скорее всего, за его спиной все смеялись от того, как он по пятам следует за Чимином, словно послушная собачка, чуть ли не в рот ему заглядывая, прося ласки и внимания. Ещё в самом начале их деятельности как группы Намджун серьёзно поговорил с макнэ о теме чужого мнения. О том, как важно отгородить себя от того, что думают другие, как важно делать то, во что ты сам веришь, что ты сам хочешь, не беспокоясь о том, что могут сказать остальные. Потому что им всегда есть что сказать. А жить по чужим ожиданиям и словам — верная дорога к несчастной жизни. Но это сложно. Сложно игнорировать чужие слова и мнения, когда они окружают его каждый день, что бы он ни делал. И потому Чонгук всё ещё слишком переживает о том, что же подумают люди, и прямо сейчас это грозится стать реальной проблемой. Его подлавливают в ванной комнате, когда он готовится ко сну и смывает зубную пасту. Чимин просто залетает в небольшую комнату, закрывает двери на затворку и разворачивается к младшему, складывая руки на груди. Лицо у него воинственное, злое и совсем немного обиженное. Чонгук вытирает лицо полотенцем и вешает его на крючок, зная, что в этот раз разговора ему не избежать. — Какого чёрта происходит, не хочешь объяснить? — пытается держать себя в руках Пак, но голос выдаёт его с потрохами. — Почему ты меня избегаешь? Что случилось? Я сделал что-то не то? — Я не обязан тебе ничего объяснять, — ядовито выплевывает брюнет, тут же подхватывая настроение хёна. — Хватит обращаться ко мне, как к своей персональной крохотной собачке! Чимин аж назад подаётся от таких слов, раскрывая глаза в изумлении. О чём он говорит? Какая ещё комнатная собачка? — Чего? — удаётся выдавить ему, пока Чонгука прорывает: — Меня достало твоё отношение. Не говоришь, а приказываешь будто, словно я беспрекословно должен всё выполнять. Сюсюкаешься со мной, как с маленьким — это унизительно, хён, — он не понимает, что из него вырывается, потому что говорит неправду. Ему нравится, когда Чимин с ним ласков, когда обращается к нему, как к своему малышу. Поэтому без понятия, откуда всё это выходит из него. Старший опускает руки, и они свисают вдоль его туловища, пока сам он растерянно моргает, приоткрывая рот. Он ещё никогда не слышал такого тона от Чонгука, никогда даже не мог подумать, что тот держит такие эмоции и мысли в себе, что он видит их отношения в таком свете. Пока Чимин безвозмездно дарит младшему свою любовь, нежность и заботу, потому что хочет, потому что ему нравится это делать, Чон, оказывается, считает это унизительным для него самого. Это ударяет под дых неожиданно больно, и Чимин впечатывается спиной в дверь, сглатывая. — И, — он ненавидит, как собственный голос дрожит, как сильно его задевают слова Чонгука, как сильно он влияет на него, — куда ты клонишь? — Мне нужна свобода, хён, — отвечает брюнет. — С тобой я задыхаюсь, ты душишь меня своими чувствами со всех сторон. Тишина. — Понятно, — в итоге отвечает Пак неживым голосом, лицо — идеальная маска, та, которую он надевает каждый раз, когда выходит на публику. Когда говорит с незнакомыми людьми. — Понятно, — повторяет он опять, отворачиваясь и дрожащими руками отворяя замок, раскрывая двери, впуская кислород в лёгкие, ведь он весь ушёл со словами младшего. — Хорошо, я понял тебя, Чонгук. Видимо, Пак очень хорошо его понял, даже слишком уж хорошо, потому что он практически исчезает из жизни брюнета, насколько это возможно, будучи в одной группе и живя в одном общежитии. Минимум контакта, минимум прикосновений, минимум слов. Всё, как Чонгук и просил. Полная свобода от удушающего Чимина. И это хорошо, всё нормально, брюнет ведь этого и хотел, верно? Он теперь независим, он может делать, что хочет, видеться, с кем хочет. Не то, чтобы, будучи с Чимином он не мог этого делать — они не ставили друг другу никаких ограничений, однако сейчас он абсолютно свободен. И Чон чувствует себя хорошо. Да. Всё хорошо. Никто не будит его по утрам поцелуями, не накладывает побольше еды в тарелку, не даёт первому сходить в душ, не пререкается шутливо. Ему и так нормально, да. Кому нужны приятные ночи в объятьях друг друга, разговоры ни о чём до самого утра, кому нужен шёпот на ухо и заботливые объятья со спины, когда предконцертный мандраж овладевает всем его существом? Ведь это и есть свобода, правда? Разве не этого он просил? Получите — распишитесь. — Чонгук, иди кушать! — кричит Пак с первого этажа по привычке, а затем добавляет, заставляя Тэхёна с Хоби подозрительно покоситься в его сторону: — Если хочешь, конечно, как хочешь, хочешь, приходи, хочешь, занимайся дальше своими делами. — Ауч! — вырывается из брюнета, когда на очередном моменте он запутывается в ногах и падает на пол, сшибая Намджуна заодно. — Ах, чёрт, — поскуливает он, хватаясь за лодыжку. Чимин расталкивает всех и бежит в его сторону одним из первых, уже порываясь плюхнуться с ним рядом и посмотреть, но останавливает себя в самый последний момент, позволяя остальным окружить парня, чтобы увидеть степень серьёзности травмы. Брюнет лишь на мгновение смотрит на Пака сквозь остальных, удивленный не увидеть его рядом, но хён отводит взгляд, уходя в другую часть зала. Ах да, удушающая забота, верно? Есть кому о нём позаботиться. В одну из особо холодных осенних ночей Чонгук ворочается на своей постели, да так, что даже неподалеку лежащий Юнги уже прикрикивает, чтобы тот перестал и вытащил шило из задницы. Брюнету вроде и тепло под пуховым одеялом, но он всё равно дрожит. Он не привык спать один такими ночами, Чимину всегда становится слишком холодно, и он босиком на цыпочках всегда прибегает к Чонгуку, прижимаясь к тому грудью со спины и утыкаясь носом в местечко между лопаток. И это уже стало так привычно, что теперь, когда Пака нет, младший даже заснуть нормально не может. Но он сам этого хотел, не так ли? Он ходит с друзьями в бары и на вечеринки, и он всегда окружен вниманием, полно желающих составить ему компанию как на вечер, так и на всю жизнь. С ним флиртуют и зазывают, ластятся, льстят, восхищаются, но всё это фальшивка. Потому что всё, чего эти люди хотят — жалкое селфи или видео, они хотят лишь брать, хотят себе минуту славы, не желая отдавать что-либо взамен. Потому что они не любят самого Чонгука, парня из Пусана со своими заморочками и привычками. Они любят Чон Чонгука, участника всемирно-популярной корейской группы. Пока время идёт, Чонгук вдруг с удивлением понимает, что ничего не изменилось. Люди всё так же шепчутся за его спиной, всё так же тычут пальцем и озвучивают свои мнения, которые могут быть правдивыми, а могут и не быть. Жизнь идёт своим чередом, а брюнету от мнения остальных ни холодно, ни жарко. Про него как говорили, так и продолжают говорить, и единственное, что изменилось — отсутствие Пака рядом. По его собственной глупости. Потому что волновался не о том, думая не о собственных вещах, что делают его счастливыми, а о том, что о нём думают другие. Которые будут продолжать думать по-своему, что бы он в итоге ни сделал. Какой же идиот он. Чимин только вышел из душа и направляется в свою комнату, что он делит с Тэхёном, по пути вытирая волосы полотенцем, когда на своей кровати видит сидящего Чонгука, который, завидев старшего, тут же встаёт с места. А Пак же тормозит у входа, пряча растерянное выражение за чёртовой маской за миллисекунду. — Тэхён пошёл мыться, — говорит он бесцветным тоном, собираясь спуститься лучше вниз, посмотреть телевизор с хёнами. Он уже разворачивается, однако останавливается, когда чувствует крепкую хватку на запястье. Он медленно переводит взгляд на руку Чонгука и цедит: — Отпусти, — однако буквально через секунду, позабыв, поспешно добавляет, — пожалуйста. Пожалуйста, отпусти мою руку. — Хватит, хён! — чуть ли не взвывает от натянутости поведения старшего Чонгук, послушно убирая руку, но не отходя от парня. — Тебе не обязательно так себя со мной вести, ты же знаешь. — Нет, Чонгук, я, оказывается, вообще ничего не знаю, — отвечает Пак, отбрасывая полотенце в сторону. — Я думал, что у нас всё с тобой хорошо, что тебе нравится… — он облизывает губы, однако продолжает, — быть со мной. А оказывается, что для тебя это унизительно. Оказывается, я душу тебя, и ты хочешь свободы. Я делаю, как ты сказал, что ещё ты от меня хочешь? — его голос звенит от напряжения и обиды, и брюнет может поклясться, что видит скопившиеся слёзы в уголках его глаз. От этого он чувствует себя препаршиво. — Хён, прости меня, — шепчет Чонгук, осознавая, как на самом деле обидел его своим поведением, своими безжалостными словами, которые даже и правдой не являются! Как поддался глупой провокации, как лишился самого главного источника счастья из-за боязни быть осужденным теми, кто никак не влияет на его жизнь и не играет в ней никакой роли. — Я наговорил сгоряча, я совсем не думал то, что сказал тебе тогда. Я так не считаю, мне нравится, когда ты рядом, нравится твоя забота. — Я понятия не имел, что ты так думаешь про наши отношения, — так же тихо говорит Пак, смотря куда-то сквозь брюнета, закусывая губу. — Я не знаю, что нам теперь делать, Чонгук-а, правда. Я, наверное, никогда не смогу забыть того, что ты мне сказал. Каждый раз, когда буду тебя обнимать, буду вспоминать лишь твои слова об удушении. Ты разве не думаешь об эффекте собственных слов? Об их последствиях? Как я так быстро вновь смогу вести себя с тобой, как раньше, после того, что ты мне наговорил? Чонгук оказывается первым, кто всё-таки шмыгает носом, и глаза его наполняются слезами, когда до него доходит. Он ведь и правда, сам всё разрушил, своим чёртовым языком, словами, которые сказал в непонятном приступе. Ведь он и сам бы не смог общаться с человеком так, как раньше, если бы услышал то, что сам он сказал Чимину. А теперь просит его вот так вот сразу простить его? Брюнет подаётся вперёд и закрывает двери в комнату на замок, отрезая их двоих от остальных. Сам ведёт хёна на кровать и заставляет сесть, а потом опускается на колени и трясущимися руками тянется к поясу пижамных штанов, но его больно шлёпают по пальцам, да так, что с коротким «ой!» он прижимает их к груди, смотря на то, как Чимин перед ним раздувает ноздри от гнева. — Ты совсем с ума сошёл? — повышает голос он и обхватывает руками лицо Чона. — Ты серьёзно думаешь, что мне это нужно? Особенно сейчас? Что за отвратительный способ просить прощения, Чонгук, думай головой! — брюнет видит море разочарования в любимых глазах, и пара слезинок всё-таки скатывается у него по лицу оттого, что он сделал ситуацию только хуже. Почему он всё портит? Он начинает безмолвно плакать, прикрывая глаза, так и стоя на коленях перед Паком, но потом чувствует, как его слёзы стирают большими пальцами, а затем заставляют посмотреть в лицо. У Чимина взгляд уже куда мягче, и всё, чего хочется брюнету, это просто зарыться тому в грудь, обхватить руками и не отпускать, пока его не простят. Пока всё не станет, как прежде, до того дурацкого вечера, до того дурацкого разговора с незнакомкой. — Отдохни, Чонгук-а, — макнэ сжимает глаза до белых пятен, когда Чимин целует его в лоб. — Поговорим потом. — Между нами когда-нибудь опять всё будет по-прежнему? — с надеждой спрашивает Чонгук, когда уже стоит около выхода из комнаты, потирая правый глаз. — Я не знаю, — честно отвечает Пак, уголки его губ опущены. Целеустремлённости макнэ не занимать. Если он чего-то хочет — он этого добьётся. Так происходит со всем — с пением, танцами, с его собственным телом, когда он хотел подкачаться и обрести кубики на животе. Этот раз не отличается от любого другого, только цель теперь — Чимин. Чонгук безумно старается каждый раз показывать Паку, как ему приятно находиться с ним рядом, как он благодарен ему за всю заботу и любовь, что получает даже сейчас, хоть и в куда меньших количествах. Ощутить вкус его губ хочется всё больше с каждым разом, однако брюнет успокаивает себя тем, что всему своё время, что скоро всё будет, как должно быть — они снова будут вместе, влюблённые и счастливые. И его старания дают плоды. Когда однажды после практики Чимин легко проводит рукой по его пояснице и ерошит волосы, Чон готов рыдать от облегчения. Уже хоть что-то. Это начало. Дальше — больше. Улыбка за завтраком, хлопок по плечу во время общей репетиции, одни наушники на двоих в машине, позволение поспать на коленях хёна в автобусе. Они будто заново учатся доверять друг другу, будто снова в начале отношений. И Чонгук совсем не против, если это значит, что скоро между ними всё наладится. Макнэ зевает, лёжа на постели, и трёт сонные глаза, выключая телефон и ставя его на зарядку. Просмотр одной серии аниме в итоге вылился в четыре эпизода, и Хоби уже давно дрыхнет в своей кровати. Когда Чонгук только удобно устраивается и собирается засыпать, двери в их спальню тихо открывается, и в комнату прошмыгивает Чимин, тут же подходя к брюнету. Тот собирается вскочить, но хён держит его за плечо и просит лежать. Когда Чимин его целует, Чонгуку кажется, что душа покинула его тело. Он не может сдержать стон удовольствия, а глаза сами по себе закрываются, и он за шею притягивает старшего ближе, а сам задыхается от всего и сразу. Господи, как же давно они не целовались! У него кружится голова, и кажется, будто всё это сон. Губы Пака мягкие и тёплые, как и всегда, а язык умело сплетается с чоновым, и брюнет уже не может дышать, но отказывается отрываться от желанных губ. — Останься, — шепчет он в рот старшему, но тот отрицательно качает головой, убирая отросшие волосы макнэ со лба. — Пожалуйста. — В другой раз, — отвечает Пак, даря один последний поцелуй и выходя из комнаты, заставляя Чонгука ворочаться в постели до самого утра с глупой улыбкой на лице. Чонгук боится сделать один неверный шаг, а потому сдерживает свои порывы прижать Чимина к любой поверхности и вгрызться в его губы, шаря руками по желанному телу, которого он не касался слишком долго. А потому ему только и остаётся, что смотреть голодным взглядом на Чимина, когда тот танцует, поёт, кушает или просто-напросто ходит. Он уверен, что сорвётся сразу же, как только старший даст ему хоть какой-то знак. Потому что знает, что Пак точно так же хочет его. Он не слепой, а даже если и не видит, то чувствует тяжёлый взгляд хёна на себе, как его раздевают прямо в танцевальном зале, как трахают через зеркало, когда они случайно встречаются там глазами. Чимин наверняка окончательно убеждается в искренности слов макнэ, когда тот расцветает от любого знака внимания, от любой, даже самой крошечной заботы, например, когда Пак передаёт ему бутылку воды и улыбается. Он не знает, что за чертовщина была с Чоном, что заставило его сказать все те слова, и он соврёт, если скажет, что всё позабыл. Вряд ли такое можно забыть — когда собственную любовь швыряют тебе же в лицо, мол, на, подавись, мне это даром не нужно. Но простить — простить Чонгука он может. Поэтому когда в один из вечеров брюнет хватает старшего за руку и заталкивает в пустующую спальню, тут же закрывая за ними двери и припечатывая того к стене, Чимин не вырывается и позволяет Чону глубоко целовать себя. Позволяет сжимать бока и ягодицы, тереться пахом о промежность, вести языком дорожку по шее и прикусывать губы. — Можно? — выдыхает ему в лицо заведённый Чонгук, у которого взгляд темнее ночи. Он такой нуждающийся сейчас, такой готовый на всё, так хочет получить хёна себе, всего и полностью. — Да, — вместе со стоном вылетает из Чимина, когда брюнет приспускает его штаны и берёт полувставший член в руку. Этой ночью Чонгук отыгрывается за всё то время, что упустил из-за собственной тупости. Он упивается хёном в своих руках, ловит каждый его вздох, каждый стон, когда насаживается на его член, принимает его всего в себя, стараясь оставаться в здравом уме и не сходить с ума от забытого чувства правильности и наполненности. Он старательно двигает бёдрами, объезжает старшего так, как никогда — с абсолютной отдачей, так, что напрягаются все мышцы, а ноги дрожат от усердия. А когда Пак удобнее перехватывает его за пояс и буквально впечатывает ниже до пошлого шлепка, обреченно стонет, потому что никогда ему не бывает так хорошо, как с Чимином. Тот уговаривает его быть тише, и будто специально трахает его не щадя, попадая точно по простате раз за разом, чтобы Чон не мог молчать, чтобы высоко хныкал, чтобы умолял не останавливаться, наполнить его до конца, чтобы просил не отпускать его. Чонгук заранее извиняется перед хёнами, когда его громкий скулёж и ругательства наполняют комнату, да и наверняка весь этаж, потому что Пак тоже ведёт себя так, будто дорвался. Будто, наконец, получил то, чего так желал. Он натурально рычит, облизывая соски брюнета на нём, прикусывая ключицы, руками разводя ягодицы парня ещё шире, чтобы потом войти заново до основания. — М-мой, — выдавливает из себя Чонгук, крепко сжимая волосы Чимина в руках до шипения того. — Ты всегда м-мой ах, блять! — кричит он, и губы его дрожат от настигающего оргазма. Короткие ногти Пака впиваются в его зад, отчего брюнет ещё сильнее тянет его волосы. — Никому н-не отдам! — он выгибается на старшем, и Чимин кусает его за шею, не в силах удержаться. — Не отдавай, — говорит в губы, заманивает в поцелуй, пока доводит обоих до финала, и Чонгук снова плачет и кричит ему в рот сквозь оргазм, будто проходя обряд перерождения. Когда ночью Чимин прижимается к нему со спины и привычно утыкается маленьким носом в шею, Чонгук клянется себе следить за словами. Обсуждать всё с людьми, чтобы не было недопониманий, а также стараться, чтобы мнение посторонних больше никогда не влияло на принятие собственных решений.