Хозяйка дневника

- Немедленно покиньте вагон! Не слышали? Поезд дальше не идет! Голос вырастает словно из-под невидимой завесы вместе с теневым пятном, упавшим на лист бумаги. Мигающий свет лампы загораживает крепкая квадратная фигура работницы метрополитена, вынуждая Юрия прервать чтение. Снова он не на своем месте, снова - выгнан прочь. Рассеянно поднявшись на ноги, не дав себя и дальше выпроваживать, художник выскочил на пестрый камень. И дальше - по подземному измерению, поочередно восходя и нисходя и всё разыскивая путь, словно голодный. Голодный до ослепления разум, идущий на ощупь, остужающий алую мозаику стен ищущими пальцами, не имея сил на полезные рассуждения и возгласы уставшей логики. Город под Невой рано или поздно кончится. Небо над метро тоже имеет вид какой-нибудь куполообразной станции, каждый день, - нет, час! - разной. Мраморные твердыни над головами плавит время, и вот уже вместо камня - котел густого серебра. Не заметишь - пройдешь мимо. Но ответишь - не пройдешь. Незаметно вышел к Финскому заливу. В пути голову оросила дымка мимо прошедшего дождя, пшеничные волосы вдохнули кислород и сделались чуть темнее. Нахлынувший на асфальт холодный песок принял на себя каменную тяжесть ног. Обувь - в правой руке, а дневник - в левой. Графитно-серый мост встречает уводящей взор далью, колючей от накатов островерхих волн, но и это не оно, не искомое. Может быть, чуть дальше? Котел вот-вот вновь прольется. Водолей застыл над Питером, готов изукрасить город новыми стеклами луж. На побережье так людно, без никого людно, ни шагу не ступить! Потому что у воды по-человечьи ходят чайки - парами. Шагают туда-сюда, не кричат на гостя, но и не привечают - черные взгляды остро поблескивают. Голодны. Юрий посреди них, опустившись на корточки, щупает воду, словно дивно разлитую акварель, и рисует пальцами. Кольца бредут прочь, под ладонью летают потревоженные песчинки - и снова оседают на дно. Из вод выходит остренький профиль, кудрявые вихры спадают на лоб, а глаза - спрятаны в очках. Капли моря молча смеются той самой пляшущей улыбкой, и рядом как будто в чьих-то пальцах шелестят страницы. Оглянулся - и потерял портрет. Тем лучше. Вздохнув, Юрий отошел назад не глядя, нащупав крупный седой камень. Вцепился в его шершавую старую спину и теперь, застыв, промерзая, лишь смотрит, будто сам - бледная чайка, запрятанная в бескрылом теле. Потерянная птица, заплуталый странник. Где же искать? Истинного нигде, нигде не осталось, даже следа, крошечной зацепки настоящего, живого. Встретив живую жизнь - не поймаешь, как убегающий профиль, ускользающий поезд, проплывающий подземный город. Бесследно вдохновение. Не дает шанса, но каждый раз манит дальней дорогой, и кажется: вон оно, там, впереди, за стеной людей, лови на листок бумаги! Лови на уголек и пиши хоть на старой стене, только не отпусти, не дай себе забыть его: выразительное счастье. Улыбнись еще раз, встреча, оглянись напоследок, дай хотя бы запомнить, зарисовать. Юрий долго чертил на природной бумаге, строил образы между камней. Расписывал кистью кружева бесконечного платья - бесполезного, нынче девушки больше не носят платьев. Его окружал бездомный, разря́женный, пестрый табор: хозяева бурь, птицы танцевали в оперении ветра, счастливые, шагали по воде, и без устали кружились в волнах пышные цыганские юбки, блестели искорки черных глаз. Чайки знают это самое счастье. Играючи клюют друг друга за жесткие перья. Говорят глазами. Молчат. Серебро наконец опадает на землю, бьет песок, ласково красит камни. Вода становится пестрой, а табор - уходит в небо. И наконец птицы издали кричат, а художник провожает их взмахом ладони, глядя снизу вверх на расписной высоченный купол. Прекрасней собора не расписывал никто: Петербург истинно самый живописный в мире город просто потому, что рожден дождями, овеян ветрами и жив день ото дня. За спиной - каменные призраки населяют свежий рукотворный парк, редкий-редкий, пустынный и уже насквозь мокрый. Дневник - в безопасности спрятан за пазухой. Внутри - выдуманный голос Сони. За спиной - крылья.