Дети Урана. Акт 2. Твиксы

Не успели закончиться муки, связанные с «гениальной постановкой» Виолетты, как для меня настал новый «сложный период» — походы в бассейн на физкультуре. Можете даже не сомневаться, что виной тому был Слава Семёнов. Видеть его мускулистое тело в одних плавках было для меня изысканнейшей пыткой. Каждый поход в бассейн превращался в ментальную борьбу: мне постоянно приходилось контролировать себя, дабы тупо не пялиться на этого грёбаного ихтиандра и на то, что он выделывал в воде. Он грациозно прыгал с вышки в воду, проплывал под водой целую дорожку, плавал на спине, брассом, баттерфляем, в общем, красовался, как мог. Женская половина нашей группы, да и другие жертвы болезни «Семёнов», чуть ли не устраивали драки за право подплыть к Славе поближе или же пощупать мускулы на его широкой груди. Даже Виола не устояла и тоже присоединилась к стану пускающих слюни. Слава купался в женском внимании и, по всей видимости, был этому несказанно рад. А ещё эта ожившая статуя древнегреческого героя реально издевалась надо мной, шляясь в душе и раздевалке, как и положено скульптуре, в чём мать родила, ну или, в его случае, как изваял какой-нибудь Фидий, Леохар или Поликтет. В эти моменты, чтобы не оконфузиться, мне приходилось либо бежать в душевую, либо начинать в уме вычислять производные или вспоминать формулировки физических законов и как можно быстрее одеваться. Это не всегда помогало, в особенности, когда он и Петька Никифоров, кстати тоже красивый и мускулистый парень, устраивали шуточную борьбу «вольным стилем». Другие пацаны начинали улюлюкать, подбадривая то одного, то другого, а проныра Ткаченко даже предлагал делать ставки. А эти два олимпионика, нисколько не стесняясь, голышом барахтались на полу душевой, предварительно облив себя гелем для душа. В общем, я был не в Москве конца 2010-х, а на Пелопоннесе где-то так в веке пятом-четвёртом до нашей эры, и украдкой наблюдал за панкратионистами на очередных олимпийских играх во славу Зевса-Громовержца. Слава обычно выходил победителем и, на кой-то ляд, с радостью сообщал об этом мне лично, опаляя своей лучезарной улыбкой. Он реально такой тупой и не понимает, что от неё у меня башку сносит, или он — садист и тупо получает удовольствие от того, что я постоянно тушевался при его виде? Я не оставался в долгу и тоже «издевался» над ним, заставляя зубрить материал, решать задачки по математическому анализу и физике, оставаясь иногда после пар. Не, ну а что, ему можно изводить меня своим великолепным телом, а мне своим интеллектом — нет, что ли? Тем более он сам попросил помогать ему с учебным процессом, а я, знаете ли, не привык относиться к репетиторской деятельности спустя рукава. И пока он не начинал практически умолять меня, я не отставал от него, требуя пересказывать мне какой-нибудь материал или объяснить, почему он решил задачу так, а не иначе. Я твёрдо решил, что помогу Славе перевестись на бюджет и даже получать стипендию. Тем более он был умный парень, только вот усидчивости ему не хватало, но для этого был я. Ближе к концу года Слава пригласил меня к себе домой, чтобы позаниматься в нормальной обстановке. Я долго не соглашался, отчего-то стесняясь, но, в конце концов, он меня уломал. И вот в одну из суббот я пришёл к нему в гости. Его мама была безумно рада познакомиться со мной, потому что, оказывается, Слава уже ей все уши прожужжал по поводу своего лучшего друга Андрея. Блин, было так неудобно. Мы сидели у Славы в комнате, и он под моим чутким руководством делал домашку по матану. Его мама постоянно спрашивала, не нужно ли нам чего. А когда я отказывался, всё равно приносила всяких вкусняшек собственного производства. Как оказалось, она работала поваром-кондитером. Надо ли говорить, что домой я пошёл весь увешанный пакетами с кексиками, пироженками и тортиками, которые на скорую руку приготовила Славина мама? Ближе к вечеру я познакомился с отцом Славы, который вернулся из очередной командировки. Слава был копией своего отца — Бориса Сергеевича, который работал в проектной организации инженером-строителем и сейчас занимался авторским надзором на площадке в Тверской области. Если Слава будет так же выглядеть за сорок, то это будет великолепно… Так, о чём я думаю-то? Мне-то чего с этого? Хотя обидно, право слово, какой-то дурочке достанется такое диво дивное. Зато, определённо, у них будут красивые дети… Надо честно признать, что я окончательно сдвинулся на Семёнове и как ни стараюсь, всё равно постоянно думаю о нём…

***

Впервые за много лет я встречал Новый год не дома, и моя мама этому даже потворствовала, настаивая, чтобы я непременно отмечал праздник с друзьями. Кажется, мою маму похитили пришельцы и подсунули мне вместо неё какого-то клона или робота — ну не может моя мама, которая в школе мне и шага лишнего не давала самостоятельно сделать, вот так вот резко измениться! Организацию празднования Нового года взял на себя Ткаченко. Он уговорил обе наши группы снять несколько домиков в загородном клубе и отпраздновать там. Тем более, что он знал подходящее место. Ещё бы он не знал — у него же родители владели им. Четыре домика на восемь человек, большая сауна, бильярд, боулинг, лыжи, каток… Блин, а я, оказывается, многое пропустил в этой жизни. Мне досталась комната вместе со Славой. Да они издеваются, что ли? У меня же никаких нервов не хватит на это! Благо ночевать мы там собирались только одну ночь, а к вечеру первого января мы разъедемся по домам. Слава тусил опять с «мушкетёрами», облепленный со всех сторон девчонками. Мне же выпала доля стороннего наблюдателя. Я старался не ревновать Славу, приводя миллион доводов, что это абсолютно бесполезное занятие. Но если головной мозг в этом «научном» диспуте всё раскладывал по полочкам и удовлетворялся своими же доводами, то вот идиотское сердце слало их куда подальше. Оно тупо начинало быстрее биться, когда я видел, как Слава катается на коньках, выписывая пируэты. Да вашу ж мать, есть ли хоть что-то в этом мире, чего Семёнов не умел делать? Разве только интеллектуальный труд был для него неподъёмным грузом. Новогодний стол ломился от всяких кулинарных изысков и алкоголя. Я выпил только бокал шампанского, а вот Семёнов с парнями отрывался по полной. «Когда ещё такое будет? Мы молоды, и это круто!» — сказал он мне, уже пребывая в объятиях зелёного змия. Я, как мог, танцевал с Виолеттой, которая уже давно отчаялась получить от меня чего-либо большего. К Славе же была организована очередь из желающих потанцевать девиц. Он никому не отказывал, грациозно кружа их под музыку. Смену года мы отмечали на улице под всполохи фейерверка, который устроили родители Ткаченко. Было так здорово, аж дух захватывало! Слава стоял рядом, обняв меня за плечи. Он был счастлив как ребёнок, впервые увидевший небесные фонарики. Он уже был довольно сильно навеселе и поэтому лез со всеми обниматься-целоваться. Я пытался вырваться, но и меня не миновали его крепкие объятия и горячие губы на щеке. А ещё было признание, что я — его самый лучший и любимый друг на свете. Было безумно приятно и одновременно больно: я для него могу быть только другом и не больше. Казалось, я давно с этим смирился, особенно после того, как перестал ловить на себе его странные взгляды. А произошло это как-то в одночасье, едва ли не через пару дней после Бала перваков. И самое странное было то, что мне стало не хватать этого — я, можно сказать, привык. Зато одной загадкой в поведении Славы стало меньше, а скорее, больше: чего это он сначала изводил меня своими взглядами, а потом взял и перестал? Мы ещё посидели за новогодним столом, ребята разбрелись кто куда, образуя парочки. Слава отправился в алкотур по другим домикам. Я же, оставшись в гордом одиночестве, отправился в номер спать и переваривать события сегодняшнего вечера. Я долго не мог уснуть от своих дум, да к тому же за стенкой творилось чёрт знает что: то ли Долгов, то ли Никифоров нашёл с кем провести бурную ночь. «За стенкой что-то трахало», — как по-дурацки шутят в этом случае. Вот и Семёнов, наверное, сейчас с какой-нибудь барышней милуется — глупая, наивная ревность как ржавчина разъедала меня изнутри. Однако, через два часа пришёл пьяный Слава. Он изо всех сил старался вести себя тихо, пока раздевался, но получалось у него плохо. Семёнов несколько раз тихо позвал меня, чтобы убедиться, что я сплю. Пришлось сделал вид, что давно уже вижу сны. Слава разделся и лёг на соседнюю кровать. Он поржал, услышав возню за стенкой, а потом, кажется, что-то промямлил насчёт Никифорова и Фроловой, но его пьяную речь было трудно разобрать. Засыпая он что-то пробормотал насчёт какого-то «соловья», и, прежде чем окончательно затихнуть, Слава почти отчётливо произнёс моё имя. Точнее Семёнов сказал: «…и почему Андрей не хочет… со мной?». М-да, этот пьяный бред полностью вывел меня из равновесия. Чего я не хочу с ним? Непонятно… Может быть, отрываться на пьяных вечеринках?.. Тусить?.. Гулять?.. Встречаться?.. Это точно ересь!.. Да блин, тут же целая куча вариантов. Вот ведь пьяная скотина, теперь точно не усну. Я лежал, уставившись в потолок и слушая мерное сопение Славы, который был буквально в паре метров от меня. Его умиротворённое лицо и мерно вздымающаяся обнажённая грудь отчётливо виделись в неверном свете уличного фонаря. Этот мистический свет придавал этому жителю древней Эллады, невесть как очутившемуся в современной Москве, такой чарующий вид, что мне пришлось отвернуться и начать изучать узор на обоях, стараясь унять возбуждение. Я прикладывал неимоверные усилия, чтобы не воспользоваться пьяной бессознанкой Славы и тупо не залезть в его постель. Правда, моя выдержка в конце концов дала сбой, мой мозг немножечко отказал, потому что я, совершенно неожиданно для себя, обнаружил, что нависаю над спящим Славой и пытаюсь его поцеловать. Кажется, я раньше не страдал лунатизмом и практически не пил, так какого лешего я творю?! Быстро оделся и спустился вниз. За столом сидел понурый Долгов. Значит, Слава был прав — Никифоров заполучил красивейшую девчонку курса. — Андрей? А ты чего тут? — спросил меня Фёдор. — Да что-то не спится, — ответил я, еле сдерживая зевоту. Не объяснять же ему, что мне пришлось сбежал, чтобы не изнасиловать Семёнова? Хи-хи… — Понятно… — протянул Долгов. — Тебе, наверное, мешают из соседнего номера. — Он сделал многозначительное движение бровями. — Соседний номер?.. А, ты о… — я смутился. — Нет, там уже давно ничего не происходит… — А, хорошо… Надо будет потихонечку глянуть, — сказал Федя. — Кстати, а чего ты так рано спать пошёл? Тебя Семёнов всё разыскивал. «Слава меня разыскивал? Интересно, зачем?» — У меня голова разболелась, — соврал я. — Наверное, с непривычки, — он выказал сочувствие. — Знаешь ли, я тоже не особо люблю подобные мероприятия. — Странно, ты же постоянно тусишь с Семёновым, Никифоровым и Ткаченко. А они, на мой взгляд, только и занимаются, что балагурят. — «Балагурят»? — Федя засмеялся. — Блин, Андрюха, ты откуда такое слово-то знаешь? Твою мать, «балагурят». У меня так даже бабушка не говорит… Я лишь пожал плечами. — А ты, оказывается, прикольный. Я вот всё думал, что в тебе Семёнов нашёл? — В каком смысле? — мне было крайне удивительно это узнать. — Ну… — он замялся. — Просто Славка очень часто говорит о тебе. Предлагает и тебя звать в разные места и всё такое. Только мне кажется, ты вряд ли бы пошёл с нами на дискотеку с девчонками знакомиться. — Это ещё почему? — конечно, Федя был прав, но отчего-то мне всё равно стало обидно. — Ну, потому что ты же другой… Ай, ладно… Забей… Я тупо пьяный и порю всякую чушь… — Долгов явно хотел избежать дальнейшего разговора. — Может это, того — выпьем? — спросил он меня, когда неловкая пауза затянулась. — Давай, — согласился, желая показать, что не такой уж я и «другой», как он думает. И вообще, что это значит — «другой»? Из алкоголя осталась только водка. Ну что ж, водка, так водка. Долгов нацедил мне в стопку на самое донышко. — Ты что, обидеть меня хочешь? — нагло спросил его. — Лей, как себе. Долгов был удивлён, и стал отказываться, но я уже был полон решимости доказать ему, что никакой я не «другой». Мы чокнулись стопками и выпили за Новый год. Я первый раз пил столь крепкий алкоголь: пойло оказалось отвратительным на вкус и обжигающим горло. Как вообще это пьют? Хорошо хоть закусить было чем. Залпом осушив стопку, я старался ничем не выказать, что мой организм буквально протестует против такого количества этилового спирта. — Ишь ты, а отличник-то у нас знатный «бухарик», — засмеялся Долгов. — Да иди ты, сам ты «бухарик», — я тоже засмеялся. Мы ещё немного посидели с Долговым, распивая на двоих остатки бутылки. Долгов стал рассказывать мне о своей жизни в Калуге, откуда он был родом, а я ему о себе. В общем, посидели за милую душу, но недолго: надо ли говорить, что меня быстро унесло. Долгов хоть и был комплекцией не сильно меня больше, но держался бодрячком, и лишь посмеивался надо мной. Затем, когда я стал отключаться, он отвёл меня в наш со Славой номер. Слава проснулся и был как-то не очень обрадован моим состоянием и даже чего-то там неприятного наговорил Долгову. Пребывая в непотребном состоянии, я не запомнил. Проснулся ближе к обеду с сильнейшим похмельем. Кажется, ночью по мне несколько раз туда-сюда проехался каток. Любое движение, любой звук отражались жуткой головной болью. Повезло, что Слава был рядом и принёс мне минералки. Точнее, я просыпался ещё разок, когда утром меня разбудили голоса: Славку звали на каток, но он отказался. Зашедшим за ним Никифорову и Липкину он, ничтоже сумняшеся, заявил, что ему нужно нянчиться с больным маленьким ребёнком, то есть со мной. Кажется, парни были растеряны, а мне же хотелось его придушить за это, только сил на это не было. Они ушли, и я услышал зычный смех Петьки из коридора. — Слав, ну и зачем ты им такое сказал? — спросил я его сквозь сон. — Ну, потому что ты и есть дитя малое, раз не умеешь себя контролировать и так напился. Федька уже получил от меня нагоняй — очередь за тобой… — Я уже взрослый парень и сам могу решить, когда и с кем мне пить или не пить. — Я стал злиться: чего он вообще себе позволяет?! Семёнов совершенно пропустил эту тираду мимо ушей и лишь осуждающе посмотрел на меня, но больше ничего не сказал. Я ненадолго отключился. Слава куда-то ходил, по возвращению принеся с собой какой-то пакет. Потом он распахнул окно, впуская в комнату морозную свежесть. Я ещё не совсем выбрался из-под невидимой железобетонной плиты, что лежала на мне, а Слава уже стал тормошить меня, заставляя проснуться. Он подал мне тарелку невесть откуда взявшейся рисовой каши. Я отказывался есть, потому что мой желудок устроил забастовку, но его недовольное и, можно сказать, грозное, «Ешь, алкашня, легче станет» как-то заставило подчиниться ему. Да я и сам теоретически знал, что от похмелья хорошо помогает лёгкая еда и питьё. Несмотря на все мои протесты, он стал кормить меня с ложечки, специально делая так, чтобы я почувствовал себя маленьким несмышлёнышем. Этот гад просто измывался надо мной, приговаривая «Ложечку — за маму, ложечку — за папу». С одной стороны, мне было невыносимо стыдно, а с другой — до чего же это мило и приятно, когда за тобой вот так вот ухаживают. Надо будет повторить, хотя нет, ещё одного раза мои внутренности могут и не выдержать… Он продолжал смиренно нянчиться со мной, хотя в этом совершенно не было никакой надобности. Я попытался встать. — Куда собрался? Лежи, кому говорят, — он одной рукой уложил меня обратно в кровать и спокойной удерживал. Вымахал, тоже мне, Геракл хренов! Наконец-то я услышал от него, что-то большее, чем «Давай, пей!», «Давай, ешь!» или что-то в этом духе. — Дядя Слава, а можно мне в туалет? — спросил я детским голоском. — Иди, — смилостивился мой надзиратель, помогая мне подняться. — Надеюсь, ты со мной не пойдёшь, чтобы подержать? — ехидно спросил я. — Нет, это уж как-нибудь сам, — недовольно ответил он. — Жаль, а то я думал ты мне и зад подтирать будешь, — я продолжил измываться над ним. — Иди уже, — сквозь зубы процедил Слава, замахиваясь рукой. Я шёл в туалет, внутренне ликуя — всё-таки Славка такой классный, в особенности, когда корчит из себя старшего брата! Когда я вернулся, Слава вдруг спросил меня: — Андрюш, ну ты как? Он спросил это таким заботливым и переживающим тоном, что все мои планы продолжать издеваться над ним полностью улетучились. — Вроде бы нормально. Спасибо тебе за заботу, ты — настоящий друг. Мои слова привели Славу в неописуемый восторг и впервые за несколько часов я увидел его улыбку. Как же мне её не хватало! — Ты-то сам как? — Да что нам кабанам будет-то? — и он засмеялся. Да уж этому «кабану» точно ничего не будет. Он ведь с утра выглядел так, словно и не пил вовсе, а я ведь помнил, что он еле на ногах держался. Время пребывания в клубе подходило к концу, и мы стали собираться. — Слав, слушай, а где ты достал такую вкусную рисовую кашу? С фруктами, — спросил я его, когда мы спускались вниз. — Да так, места надо знать, — сказал он, многозначительно улыбаясь. — Если тебе что-то понадобится, то я достану это, хоть со дна моря. — Спасибо, — я был растерян и смущён больше некуда. Отрыв башки, такого мне ещё никто не говорил. И как прикажете на это реагировать?

***

Сессия — венец страданий студента, испытание его воли и результат поглощения знаний в виде гранита. По совокупности заслуг я автоматом сдал практически все предметы, кроме матана. Просто профессор Якунин никогда и никому не делал поблажек. Но сдать для меня экзамен по матану было плёвым делом. Единственным, за кого я переживал, был Слава. Моя грандиозная идея о том, что мне удастся помочь ему перейти на бюджет и стать чуть ли не равным мне по успеваемости, разбилась о простой факт: в голове Семёнова информация держалась только пару дней, а затем, видимо, утекала в небытие по белым кудряшкам. Я порой даже злился — страдала моя уязвлённая гордость репетитора. Неужели его башка и вправду была набита шерстью? Слава же на все мои претензии и увещевания делал невинные глаза и обескураживающе улыбался, отчего я и сам всё забывал. Похоже Семёновская бацилла могла спокойно преодолевать гемато-энцефалический барьер и разрушать мой мозг не хуже какой-нибудь амёбы Фоулера. Выходные мы проводили вместе, готовясь к разным предметам. Я познакомил Славу со своей мамой. Она была несказанно рада, что у меня появился друг. Он, как водится, её тут же очаровал. После поездки в загородный клуб, я окончательно и бесповоротно понял, что люблю Славу, люблю сильно и безответно. Это приносило невыносимые страдания, но я запрятал их как можно глубже, позволяя себе страдать только дома наедине с собой. Я же говорил, опыта по этой части у меня было, что у дурака махорки. На время зимних каникул Слава с родителями уехал куда-то к дальним родственникам в Сибирь, но мы с ним часто переписывались или перезванивались в Skype. У меня была ломка — наркотик под названием «Слава Семёнов» был крайне забористым и просто так не отпускал. Скорее всего, я был единственным студентом на свете, кто так искренне ждал первого дня учёбы после каникул, ведь это позволяло мне увидеть одну белобрысую кучерявую дылду, без которой мне и свет не мил. Семёнов был, как всегда, великолепен, весел и обласкан вниманием со стороны противоположного пола. Да я на его фоне просто бы потерялся. Правда одной поклонницей у Славы стало меньше — Никифоров и Фролова пришли на первую пару под ручку, сели рядом и стали ворковать. По ходу, новогодняя ночь не прошла даром. Так, я вновь погрузился в рутину: новые знания, лекции, семинары, лабораторные, шефство над Славой, вожделение его украдкой, глубоко запрятанная любовь — изо дня в день, из месяца в месяц…

***

…Наступило лето, и вот уже на носу летняя сессия, а это значило, что до сентября мы не увидимся, потому что Слава уедет на лето к бабушке в деревню. Он частенько описывал как там хорошо и даже звал в гости. У меня, к сожалению, не было загородной «виллы», поэтому лето я, обычно, проводил в городе, сидя дома и читая книги — ведь все мои немногочисленные приятели разъезжались по деревням и сёлам. Ну, во всяком случае, студенческая жизнь в этом вопросе не принесёт ничего нового… Чем ближе были экзамены, тем страннее вёл себя Слава. Порой он сидел хмурый, а порой радость из него так и лилась в три ручья. Со мной он старался держаться ровно, даже лишний раз боясь приблизиться, а ещё он старался общаться по телефону, а не лично. Меня однажды посетила дурацкая мысль, что он как-то узнал, что мне нравятся парни, и теперь ему противно со мной общаться. Мне даже вспомнились слова Долгова о том, что я — «другой». Может быть, он это имел ввиду? По ходу, я потерял над собой контроль, и все уже в курсе, что я без ума от Семёнова. Наверное, по этой причине от меня отстала даже Виолетта… А может, послать всё к такой-то матери и признаться во всём Славе, раз уж все в курсе?.. Не-ет!.. Боюсь, после этого мне точно не жить… …Мы сидели у меня дома и готовились к зачёту по линейной алгебре. Мама уехала куда-то по делам на выходные, и я был предоставлен сам себе. Я, в который раз, вдалбливал в Славину головушку правило умножения матриц, вычисления определителей и нахождения обратной, но он витал где-то в облаках и, кажется, думал о чём-то своём. — Слав, ты меня слушаешь вообще? — спросил я его, подсаживаясь рядом на диван. — Ты опять не так разложил по дополнительным минорам… Дальше договорить мне не дали, потому что Славины губы с какого-то перепуга оказались на моих. Я обалдел и вытаращил на него глаза. Сбылась самая моя смелая эротическая фантазия, но мой мозг отказывался в это верить. Внезапно Слава вскочил и как ошпаренный выбежал из моей комнаты, произнося какие-то странные слова: «Прости, я не хотел… То есть хотел… Прости… Я дурак…» Он пытался натянуть на ноги свои кроссовки, но руки его не слушались. Это меня спасло. Я подошёл к нему на негнущихся ногах, обхватил его лицо своими ладонями и впился в его восхитительные губы — а дальше будь что будет… Рано или поздно я всё равно сделал бы это — моей выдержки уже просто не хватало… Слава пришёл в себя гораздо быстрее меня и тут же ответил мне, углубив поцелуй. Он поднялся надо мной, словно великан, лучезарно улыбающийся титан с глазами полными счастья. Слава заключил меня в объятия, продолжая целовать, а потом подхватил на руки, как пушинку, и понёс обратно в комнату. Я наслаждался прикосновениями Славы. Он был нежен и как будто бы опасался причинить мне какое-либо неудобство. Я трепетал и чувствовал, что он тоже. Меня пугало то, что могло произойти дальше, но Слава чувствовал это и не торопил события. — Мур, ты такой классный, — наконец произнёс Слава, смотря на меня с невообразимой нежностью. — Мур? Кто это? — спросил я улыбаясь. — Ты, — ответил он, широко улыбаясь в ответ и трясь своим носом об мой. — Почему «Мур»? — Ну, просто ты похож на маленького чёрненького котёнка, а я подумал, что называть тебя Котёнком будет слишком банально, поэтому и Мур, — Слава говорил это так простодушно, что я тут же согласился на это прозвище. Это было мило. — Тогда ты будешь Енотей, потому что ты всегда улыбаешься, как Крошка Енот из мультика, — я стал целовать Славины уголки губ. Он засмеялся и сильнее притянул к себе. Я чувствовал, что он возбуждён и еле-еле сдерживает себя. У меня в штанах тоже всё напряглось, но мне было неловко предпринимать активные действия. Кажется, терпение Славы достигло края, поэтому он стал более напористым: он безудержно играл своим языком с моим, целовал мою шею, гладил руками мою грудь и живот под футболкой, медленно опускаясь всё ниже и ниже. Наконец он не выдержал и стянул с меня футболку, а затем и с себя тоже. Наши обнажённые торсы касались друг друга, сводя меня с ума и полностью ломая все мои запреты. Я перехватил инициативу: взобрался на него сверху и сам стал целовать его шею, грудь, ласкать кончиком языка его соски, которые уже давно стали твёрдыми от возбуждения. Я целовал его пресс и даже расстегнул ему ремень на джинсах. Слава не выдержал, он схватил меня за бёдра, направляя свои ладони в мои трусы, а затем перемещая их в область паха. «Неужели это происходит со мной?» — была моя последняя мысль прежде, чем сознанием полностью завладел невообразимый жар возбуждения. Я пискнул от удовольствия, когда горячая ладонь Славы нежно ухватила моё возбуждённое естество. Это было невыносимо приятно. Мы помогли друг другу снять остатки одежды. Я чувствовал, как член Славы пульсирует и оставляет на моих ягодицах капельки прозрачной смазки. По сравнению с моим, у Славы был просто огромный член. Я приготовился к худшему — таким можно и порвать. Но по всему выходило, что Слава знал, что делать: он одной рукой ласкал мои гениталии, а другой — старался проникнуть внутрь меня; при этом он целовал меня или кусал мочку уха, шепча всякие милые глупости. Сначала мне было очень стыдно, но его успокоительные речи и прикосновения окончательно унесли меня в страну страсти и желания. Я отпустил все свои страхи и полностью растворился в объятиях Славы. Я почувствовал, что в меня спокойно входило два пальца. А затем… затем я почувствовал, как твёрдый член Славы медленно, но верно, внедряется в мою плоть. Я хотел сжаться от боли, но Слава укусил меня за плечо и стал медленно наращивать темп. Боль сменилась теплом, даже жаром. Чёрт, если бы я знал, что это так приятно, я давно бы уже отдался Славе. Хотя кого я обманываю? Мне бы на это духу не хватило… Но сейчас все мои желания были устремлены на получение удовольствия. Я окончательно раскрепостился и стал подмахивать Славе, то ускоряясь, то замедляясь. У меня появилось непреодолимое желание поменять позу — я вскарабкался на него сверху. Наблюдение за мордахой Славки, который улыбался и закатывал глаза от удовольствия, меня так заводило, что я стал извиваться на его члене, стараясь совершать как можно большие амплитуды. Ощущать его в себе — это было великолепно. Я чувствовал, что нахожусь на грани, поэтому стал активнее двигаться, Слава тоже двигался. Ещё немного, он схватился за мой член и стал быстро его надрачивать — с протяжным стоном мы кончили практически одновременно. Меня трясло от перевозбуждения, ноги совершенно не слушались, я был весь в испарине, но такой счастливый. Слава прижал меня к себе, всё ещё не желая покидать мой зад. Он гладил мою спину и ягодицы, легонько покусывая мою нижнюю губу. Осознание только что произошедшего ещё долго не придёт ко мне, поэтому я просто наслаждался близостью с самым красивым парнем на свете. Слава, видимо, тоже кайфовал. — Мур, как же мне с тобой хорошо, — нежным шёпотом произнёс Слава мне на ухо. — Ты знаешь, я давно хотел тебе признаться, что люблю тебя, но боялся, что ты неправильно поймёшь. — Ты не поверишь, но я тоже давно схожу по тебе с ума, — ответил я, — чуть ли не с сентября. Он обхватил меня своими крепкими руками. — Вот мы с тобой два дурачка, сколько времени потеряли. — Он поцеловал кончик моего носа и зарылся своим в мои волосы. — А я до сих пор не могу поверить, что ты со мной. Ведь ты вон какой, а я… — Ты — самый чудесный Мур на свете, понял? Хватит уже считать себя хуже других. Остаток дня мы провели, занимаясь всякими «непотребствами»: меняли позы, места, орально удовлетворяли друг друга — в общем, делали всё, что когда-либо видели в гей-порно. И самое удивительное, я этого не стеснялся, мне всё нравилось. Мы наслаждались телами друг друга, и для меня больше не было запретов. Слава остался у меня ночевать, и мы уснули изнеможённые, но счастливые. Секс-марафон продлился и на следующий день. Нас бы точно спалила моя мама, если бы не позвонила, чтобы спросить не нужно ли мне чего-нибудь купить в магазине, что был в нашем доме. А мы в это время вдвоём нежились в ванной, между прочим. В общем, адреналина тогда выделилось выше крыши — как сердце только выдержало? Если бы мне хватило смелости, то рассказывал бы всему миру, как люблю Славу Семёнова и как неимоверно счастлив… Но смелости мне не хватало, и я уговорил Славу, чтобы и он не выказывал на людях ко мне никакой излишней симпатии: мы — друзья и не более… Он поворчал, но согласился. Я был ему очень признателен за это. Это принесло мне успокоение, ведь теперь мы были вместе, больше не было этой дурацкой неопределённости. Хотя скрывать мою любовь к нему стало гораздо труднее: от его улыбки меня постоянно бросало в жар, а невесть с чего всплывающие в голове воспоминания о недавней близости заставляли прикрывать срамоту сумкой. Когда он садился рядом, один только его запах доводил меня до экстаза. Даже просил его садиться с «мушкетёрами» куда-нибудь подальше, а то я за себя не ручался. Но этот мучитель ростом метр девяносто пять только мило улыбался и обязательно садился рядом, мотивируя это тем, что раз уж он — мой парень, то должен сидеть рядом со мной. Ну, а если я на него наброшусь прям на лекции или экзамене, то он абсолютно не против — будет повод слинять. Ну не извращенец ли?.. Мне приходилось терпеть и отыгрываться на нём после занятий, и, по ходу, он только этого и ждал.

***

Объевшись шашлыка и приняв на грудь приличную дозу красненького с родителями, Слава загорал на солнышке. Первомай — правда было уже 3 мая, но это нюансы, — выдался на редкость тёплым, и Слава лежал без футболки. Родители и тётя Лена — мамина подруга детства и коллега — с Настенькой играли в волейбол неподалёку. Славе было в лом. Откровенно говоря, тому виной была Настенька — дочка тёти Лены. Она в этом году заканчивала одиннадцатый и собиралась поступать на юридический. Настенька была классической дочкой маминой подруги, о которой Славе вот уже долгое время периодически напоминают и расписывают, какая она хорошая да пригожая. Только вот Семёнов с превеликим удовольствием бы провёл эти выходные с одним чернявеньким пареньком, только он наотрез отказался. Вот всегда у него так, как что — сразу в кусты. Неудобно ему, видите ли. Ну, право слово, маленький чёрненький зайчик, или нет, котёнок. От воспоминаний об Андрее у Семёнова всегда становилось приятно и тепло на душе, а в последнее время даже и тесно в джинсах, например, как сейчас. Ему даже пришлось перевернуться на живот. Кто-то закрыл перед ним солнце. Слава с трудом открыл глаза. Перед ним стояла Настенька, пожирая его глазами и закусывая нижнюю губу. — Слав, пойдём играть, — наконец соизволила она произнести. — Не хочу, — ответил Слава, демонстративно зевая. Он бы отвернулся от неё, но боялся, что приличный бугорок в джинсах девушка не так истолкует. Она ещё немного постояла, рассматривая широкую, мускулистую спину Славы, и медленно побрела назад, выказывая явное недовольство. «Вот пристала, — подумал Слава, провожая её осоловелыми глазами. — И мама туда же: «Присмотрись, Славочка, какая невеста выросла». Можно подумать, мне девчонок в универе не хватает. И вообще, ну их, этих баб — достали. Целый день на меня слюни пускают. А ты им улыбайся и кивай, как болванчик. Всё равно ведь ничего не слушают… И не понимают… Я, помнится, Беловой полчаса втирал об устройстве двигателя внутреннего сгорания, всё надеялся, что ей надоест, и она отстанет, так нет же: она битый час сидит и глазищами своими хлопает — типа ей интересно. Дура, одним словом. Парень бы уже давно сказал: хватит пудрить мозг и ушёл бы… А то и двинул бы для надёжности, чтоб знал…» Слава перевернулся обратно на спину, благо внизу там всё успокоилось, заложил руки за голову и стал любоваться немногочисленными облаками. «Слон… Дракон… — Семёнов стал придумывать на что похожи эти огромные белые кляксы на синем весеннем небе. — Утка… Свинья… Котёнок…» И он вновь вспомнил об Андрее. Тот уже давно стал Славиной навязчивой идеей. Сначала он думал, что это потому что Багрянец был, как две капли воды, похож на Соловья, но затем Славины размышления после того странного сна, где Соловей обозвал его тугодумом, многое поставили на свои места. Слава наконец-то понял, что ему нравятся парни, точнее один, определённый: невысокий такой, хрупкий, с чёрными волосами и чертовски милой улыбкой. Жаль только он улыбался так редко. Хотя нет, со Славой он улыбался часто, а Андрею так это шло. Съеденное ли, выпитое ли, весеннее солнышко ли, а то может быть и всё сразу помогло, но Слава отключился… …Он шёл между гаражей, где в бытность старшеклассником тусил с Соловьём. Он был тут как тут, возясь в отцовском гараже со своим мопедом. По-хорошему его нужно было сдать в утиль ещё лет сто назад, но Женька верил, что рано или поздно он сможет его починить, и они с Сёмой будут гонять за город на речку, подальше от толп народа. Слава с нежностью смотрел на своего друга, который копался в том, что он называл двигатель, а другие назвали бы горой непонятных деталей, и постоянно матерился на него. — Соловей, да выбрось ты его уже. Третий год мучаешься, — Слава улыбался во всю ширину лица — всё-таки изредка видеть Соловья, пусть и во сне, было для него невероятным счастьем. — Что значит, выбрось? — Женька повернул свою измазанную в грязи мордаху. — Я что, зря, что ли, выменивал его у Петровича на бутыль самогона? Соловей был чудно́й, а ещё упёртый, не меньше Славы — раз решил, что сделает своего Буцефала, то будет этим заниматься до самой пенсии, а то и дольше. Женька провёл тыльной стороной руки по лбу, стирая пот и оставляя там длинную чёрную полосу от машинной смазки. Сёма засмеялся, подлетел к другу и краем своей футболки вытер Женькину мордаху. — И чавой-то сейчас было? — спросил тот с прищуром и хитрой улыбкой. — Никак ты обо мне заботиться собрался? — А то как же, — ответил Слава, продолжая лыбиться. — О-ой, — Женька сделал картинный жест типа «польщён выше некуда». — У тебя же теперь есть, о ком заботиться, — продолжал он с такими чёртиками в глазах, что Славе невольно хотелось заржать. — Не знаю, о ком ты, — у Сёмы тоже появилась та ещё ухмылочка. — Да знаем мы всё, чай не такие тугодумы как некоторые, — и Соловей ткнул пальцем своего другана под ребро. — И как ты к этому относишься? — спросил Слава, немного посерьёзнев. — Сёма, ты дурак? Ну как я могу к этому относиться? Да я просто счастлив за тебя! Наконец-то есть к кому пристроить эту шерстеголовую дылду, — и Соловей бросился на шею Славы, трепля его соломенные кудри. Они ржали как кони, устроив шуточную бучу. В общем, оба стали похожи на два косматых, сто лет нечёсанных и чумазых оборванца. — Ладно, вали уже, — произнёс Женька спустя какое-то время, смахивая слезинку, — мне ещё надо Буцефала починить. — А можно я тебе помогу? — спросил Слава. — Я сам должен. Вали, тебя ждут… — весело сказал Соловей и со всего размаха пятернёй ударил Славу по заднице… …Слава подскочил от того, что об его филейную часть что-то ударилось и отскочило — волейбольный мяч. — О, попал!!! — с детской непосредственностью загоготал отец. Ему вторили мама и тётя Лена. — Хватит дрыхнуть — пошли доедать шашлык. Слава нехотя поплёлся к накрытой поляне. Он наконец-то всё решил: в ближайшей время он во всём признается Андрею, а если из этого ничего не выйдет, то завалит сессию и отправится в армию. Там-то уж точно можно будет найти парня. Почему это должно было быть так, Слава не знал, но почему-то был в этом искренне уверен…