апокалипсис и наркотики.

      Пока они досматривают фильм, Клаус понимает, что наелся, а бутылка с ликёром подошла к концу. Что ж, алкоголя у них, благо, предостаточно и можно не переживать на этот счёт. Четвёртый даже думает о том что, возможно, было бы и правда неплохо прочесть книгу. Он не любил тратить на это время, но когда начинал что-то, остановиться было сложно. Да и если Пятый составил такую рецензию, значит, это точно того стоит. Когда тот закуривает, он тоже тянется за сигаретой, прикуривая от Пятого. — Фетиши? Ну… Блять, да их до пизды. Он улыбается, смотря на Пятого. Но судя по его взгляду, его не остановит то, что их много. Ладно, раз он хочет, почему бы не рассказать. — Что ж, например, мне нравится твоя любимая язвительная манера разговаривать. Люблю асфиксию, доходящую до грани. Засосы с укусами. Ну и конечно же, грязные словечки. Ну, и весь бдсм-набор. На последней фразе он кивает головой в сторону пакета, делая затяжку. Интересно, предполагал ли Пятый то, что его брат такой ёбнутый и больной в сексуальных вопросах? Скорее всего да, потому что, судя по его реакции, он не удивлён. Либо, просто очень хорошо это скрывает. — Твоя очередь посвящать меня в свои больные фантазии. Клаус уже успевает нафантазировать то, о чём скрытно мечтает его брат. — И я, конечно, понимаю, что у тебя нет опыта, и всё такое. Но ты, вроде как, читал там всякую разную литературу, ну, и может находилась минутка-другая на то, чтобы подумать об этом. В этой чудесной голове сразу же предстаёт образ того, как в какой-нибудь очередной вечер, в попытках понять, как вернуться, Пятый решает что-нибудь попробовать. Он садится напротив Долорес, доставая со штанов член и принимается дрочить, представляя что-нибудь грязное. И это чертовски, мать его, возбуждает. Ебаный Апокалипсис и его Пятый, дрочащий напротив своей возлюбленной. Его бегающий в разные стороны взгляд, иногда останавливающийся на Долорес. Интересно, что бы он тогда представлял в своей голове? Стоит ли спросить его об этом? Четвёртый не стесняется таких вопросов, вполне осознавая то, что тот может просто послать его на хуй с такими вопросами. Но с чем чёрт не шутит, не правда ли? — Ты когда-нибудь дрочил, будучи там? Ну, в ебаном конце света?       Задав вопрос про фетиши, Пятый был готов услышать полное извращение, поэтому даже не повел бровью. В целом, по Клаусу можно было понять, что он любитель подобных вещей, а если познакомиться с ним поближе — так тем более. — У меня нет больных фантазий, — сразу же отвечает Пятый, потому что так оно и было. Да, он читал подобную литературу, ему попадалась камасутра, но подобных мыслей, а тем более действий, в его жизни не было. Он считал себя асексуалом, потому что никогда не хотел чего-то подобного. Клаус как всегда задаёт ебанутые вопросы, которые вообще не стоит произносить в слух, но это же Клаус, который сначала говорит, а потом думает, и то, видимо, не всегда. — Нет, мне это было не нужно, — отвечает он, понимая, что если бы увильнул от вопроса, то было бы хуже, ведь мало ли, что представил бы Клаус в своём извращённом разуме. Тем не менее, он умалчивает о том, что приходилось дрочить, когда он вернулся и пришлось переживать пубертат заново. А в последние разы представлял он именно Клауса, ебать его в рот. Пятый поднимается с подушек, больше не желая здесь находиться, а точнее, заниматься сексом, да ещё и знакомиться с этим набором здесь. О том, чем именно воспользоваться оттуда, нужно подумать и желательно наедине с собой, а не рядом с уебком, довольная улыбка которого не желает сползать с лица. Так и хочется его ударить, но совсем скоро так и будет. — Я пойду в душ, — говорит он, сразу же перемещаясь в ванную комнату, чтобы не слышать предложений типа «давай сходим вместе». Он раздевается и пока стоит под душем, думает о том, как это все может происходить. Представления сами лезут в голову, к члену приливает кровь и он встаёт. Пятый понимает, что он спалится с тем, что так или иначе думал о сексе или о чем-то эротичном, поэтому лучше всего сделать вид, что так оно и должно быть. Он перемещается в свою комнату, надевает трусы, понимая, что надевать пижаму нет смысла, хотя и те тоже, но все же, для приличия — стоит. Он направляется в комнату Клауса, который уже сидит там, прихватив свой ебаный набор и бутылку вина. Им определенно нужно выпить ещё, чтобы Пятый чувствовал себя не так скованно. — Выпьем? — спрашивает он, подходя к кровати. Клаус, естественно, не отказывается, видимо потому что понимает, что так нужно. Пятый присаживается на кровать напротив Клауса, обращая внимание на изголовье кровати. Идеально для того, чтобы привязать туда руки. И, кажется, Пятый хочет начать первый, но молчит об этом, так как хочет дождаться момента, чтобы Клаус сам попросил об этом.       Когда Пятый отвечает на вопрос о своей дрочке во время Апокалипсиса, Клаус расстроенно вздыхает. И несмотря на его ответ, он почему-то думает что тот, скорее всего, всё-таки яро наяривал, и просто стесняется об этом говорить. Либо это было так грязно, что он даже не может об этом сказать. — О, а может мы… Он только начинает говорить, как Пятый исчезает. Чёртов мелкий засранец. Неужели, он теперь всегда будет пользоваться этим? Четвёртого это не бесит, это забавно. А если ещё представить теорию того, что он застеснялся после вопроса, то всё сразу встаёт на свои места. Что ж, есть время прихватить ещё одну бутылку и вместе со всем этим подняться к себе. Он лениво поднимается, забирая бутылку вина. Затем выключает проектор, и забирая пакет, выходит в залу. Там он прихватывает бутылку, которая удобно располагается подмышкой, и поднимается наверх. — Ты ещё не устал так много пить? О, этот любимый мягкий голос, что не надоедает столько лет. — А ты не устал появляться так внезапно? Не устал ходить в этой толстовке? Не устал быть мёртвым? Клаус замолкает, ощущая себя полным мудаком. — Прости. Будем считать, что сегодня особый повод для веселья, так что… — Как и любой твой день, да? Бен улыбается, следуя за Клаусом в комнату. Четвёртый ставит бутылки на пол, усаживаясь на любимой кровати, с которой скоро придётся распрощаться. Ну ничего, на замену придёт новая, куда лучше старой. Она определенно будет лучше, потому что он будет спать в ней не один. — Сегодня, наверное, один из особенных дней. Клаус может даже не смотреть на брата, чтобы ощутить ухмылку на его лице. За столько лет вместе они могут понимать друг друга без слов. — Удачного времяпрепровождения, да? Сукин сын исчезает, сообщая о том, что он их слышал. Чёртов Бен. Ты знаешь так много, и так много не говоришь. Что ж, когда-нибудь тебе придётся начать говорить больше, а Клаусу столько же спрашивать. Наконец-то в комнату заходит Пятый. И сразу же, с места в карьер. — Конечно да. Клаус берёт бутылку после Пятого, делая несколько больших глотков, от которых слегка вяжет язык. — Если ты согласен на это, то я могу начать первым, чтобы, ну… показать тебе, как и что тут надо делать. Он хитро щурится, будучи слегка пьяным. Затем отпивает ещё, протягивая бутылку обратно. — Но я был бы не против того, чтобы ты сам всё попробовал.       Клаус пытается выставить все не как просьбу, а как предложение, но Пятый все понимает по его выражению лица. — Я начну первый, — строго говорит он, перехватывая бутылку, и делает несколько глотков, слегка морща нос от терпкого привкуса вина. Пятый не успел рассмотреть, что конкретно находится в коробке, поэтому придется импровизировать. Но главное, что он наверняка видел наручники. Ему было немного страшно начинать лишь потому, что он не был уверен в том, что ему понравится делать больно Клаусу, хотя если учесть случай с сигаретой. Проблема Пятого в том, что когда дело доходит до причинения боли, он не чувствует границ, совсем не понимая, когда нужно остановиться, а контролировать себя с алкоголем в крови слишком тяжело. Вот и сейчас он боялся переборщить и отпугнуть от себя Клауса. Но назад уже не повернуть, поэтому нужно выпить еще немного, чтобы перестать переживать за тушку Клауса. Они молча, по очереди, делают глотки. Сейчас слова ни к чему. И это даже удивляет, ведь Клаус обычно не держит язык за зубами. Понимая, что оттягивать время — бессмысленно, Пятый ставит практически пустую бутылку на пол, после чего тянется к той самой коробке и берет ее в руки. Первое, что он берет оттуда — конечно наручники. Клаус все понимает и покорно ложится на спину, протягивая руки. Пятый защелкивает наручник на одной руке, протягивает цепочку через деревянный стержень, затем защелкивает наручник на второй руке. Следующее, что он берет — это повязка на глаза, которая так идеально закрывает глаза Клауса и замечательно смотрится на нем. Пятый садится на Клауса, пододвигая коробку к себе. — Если будет совсем плохо, то скажи, — Пятый немного ерзает на члене Клауса, после чего наклоняется, чтобы поцеловать его. Поцелуй развязный, глубокий, излишне влажный. Руки тянутся к шее, которую он совсем недолго поглаживает, а затем начинает сжимать все сильнее, не прекращая поцелуй, чтобы у Клауса поскорее закончился кислород. Поцелуй резко прерывается, а хватка расслабляется. Одна рука все еще охватывает шею, а другая тянется к коробке. Пятый быстро осматривает ее содержимое, беря в руки небольшую плетку. Он убирает руки от шеи, снова наклоняется, но уже не за поцелуем, а к шее любимого человека. Он проходится по ней языком, а затем резко впивается в нее зубами, сильно сжимая кожу между ними. Такой укус он зализывает, но не останавливается и покрывает шею несколькими засосами, которые он ставит так старательно, что во рту появился привкус железа. Пятый резко отлипает от шеи, меняя свое положение. Теперь он сидит между расставленными ногами, слегка приподнимается, стягивая с Клауса его штаны шотландской расцветки, затем приспускает с него трусы. Ладонь обхватывает член, сильно сжимая его. Пятый начинает дрочить своему возлюбленному, в свободной руке держа плетку. Он не понимает, почему ему так хочется воспользоваться ей. Не переставая делать движения рукой по члену, Пятый замахивается и ударяет Клауса плеткой по груди, не прерываясь на одном ударе, делая несколько подряд, увеличивая силу с каждым. И, блять, знал бы он раньше, что ему так понравится делать все это. Поэтому он продолжает. Клаус не терпит и вскоре кончает, видимо ему действительно нравится происходящее. Только в этот момент Пятый останавливается, понимая, что этого, блять, вообще недостаточно. Он снова смотрит на набор, понимая, что там нет того, что может понравиться ему. Он поглаживает грудь и живот, на котором было много красных полосок от ударов, а сам глядит по сторонам. И, о чудо, на столе он видит подставку для карандашей и ручек, среди которых красуется канцелярский ножик. Пятый резко поднимается с Клауса, направляясь к столу, замечает свой каменный стояк, ловя себя на мысли о том, что хочется как можно скорее продолжить. Он хватает ножик и возвращается обратно, снова усаживаясь на Клауса. Он снова целует его, во время этого нажимает на кнопочку, чтобы оголить лезвие. Кажется, Четвертый не понимает, что сейчас произойдет, но и Пятый просто поддался своим желаниям, не осознавая, что он делает. Поцелуй продолжается, а кончик лезвия утыкается в ребра, впивается в кожу и скользит вниз. Пятый с напором целует Клауса, запрещая ему прервать поцелуй. Еще несколько таких порезов и он сам останавливается, сразу же опускается к порезам. — Блять, это… — немного взволновано от возбуждения произносит он. — Это прекрасно. Он видит багровую кровь и сразу же принимается слизывать ее, проходясь языком по порезам и специально надавливает на них. Четвертый пиздецки вкусный.       Когда Пятый решает взять инициативу в свои руки, остаётся только покорно принять и молчать, не то можно спугнуть того. Как только в руках брата появляются наручники, всё сразу же становится понятно. Клаус послушно даёт приковать себя к кровати, уже будучи чертовски возбуждённым. Пятый даже здесь действует так уверенно, словно знает заранее, что и как нужно делать. Как только он оказывается сверху, Клаус блядски стонет, не сдерживая себя. А затем кивает, как только он говорит о том, что ему, в случае чего, стоит сообщить. Но Клаус ничего не скажет. Не скажет потому, что ему нравится боль, особенно, если это делает Пятый. После того случая с сигаретой он успел осознать своё ещё большее пристрастие и нужду к этому. К боли, которая приносила удовольствие от того, чьего одного взгляда хватало на то, чтобы умереть. А затем, этот властный поцелуй, и рука, контролирующая всю жизнь. Он ещё никогда не благодарил так Господа за то, что с ним происходит. В такие моменты хочется стать верующим. Когда тот прерывается, Клаус начинает сбивчиво и нервно глотать воздух, улыбаясь во весь рот. Блядский Пятый заводил, как самый лучший наркотик в мире, которого ещё не существовало. Уж Клаус-то знал. Когда тот прерывается, явно что-то доставая из набора, Четвёртый чувствует, как трепетно бьётся его сердце. Ему всё равно, что будет дальше. Он готов кончить от одного этого голоса или краткого взгляда. И вместо какого-нибудь предмета Клаус чувствует язык на своей шее, а затем ноющую боль от сжимающихся на ней зубов. Он гортанно рычит, приподнимаясь и извиваясь от ощущений. Хочется ещё, больше. Блять. Этот уёбок точно знал, что делает. Пятый так старается, что даже снимает всё снизу, резко начиная хлестать Четвёртого по груди. И ему нравится. Нравится так, как никогда и никто не делал. Грудь болезненно ноет, заполняясь чем-то тёплым изнутри. Вместо любых стоп-слов, он кричит «ЕЩЁ», ногтями продавливая ладони. Спустя несколько таких шлепков Четвёртый не выдерживает и обильно кончает на свой живот, закусывая губы. Наверное, самое страшное то, что ему хочется ещё и больше. Когда тот встаёт, Клаус чувствует себя в каком-то абсолютно небезопасном положении. Ему нравится, но чувство страха начинает брать верх над неизвестностью. Хочется позвать его, но он тут же оказывается на месте, впиваясь в обсохшие губы. А затем, без промедления, приставляет что-то острое и холодное к рёбрам. Кажется, он готов забрать все свои слова обратно на тему того, что было ахуенного до этого. Лезвие скользит мягко, но с таким ощущением, словно ты режешь палец о бумагу. Ощущая то, как режется кожа, с определённым натягом, опускаясь из-за лезвия, хочется стонать ещё громче. Он старается держаться изо всех сил. Когда Пятый прерывает поцелуй, его хочется продолжить, но он сдаётся, позволяя дальше действовать ему. — Тебе понра… Он не успевает договорить, выстанывая его имя так, словно тот вошёл внутрь, забыв предварительно о смазке. Язык такой влажный и горячий, что хочется покончить с собой, снова воскреснув, лишь бы испытать это снова. — Я люблю тебя, Пятый. Иди на хуй. Я просто люблю тебя.       Пятый не думает ни о чем, кроме как об этом божественном вкусе крови. И дело не в привкусе железа, а в том, что это, блять, кровь Клауса. Много раз перепачканная наркотиками, но все равно такая чистая. Он готов молиться на это и на то, как Четвёртый сбито выстанывает его имя. Пятый отдаленно слышит признание, будто бы Клаус произнёс его шепотом, в другой комнате. Но все же. Это первый раз, когда он признался в этом. И Пятый не просто знает, он чувствует, насколько все это блядски искренне, особенно сейчас, когда Четвёртый истекает кровью и признаётся в любви. Ему не хватает сил ответить лишь потому, что он не может ни на секунду оторваться от этих ран, которых Пятый повидал столько в жизни. Но эти — особенные. Пятый с трудом, но отрывается от них, переходя поцелуями вниз, он зацеловывает буквально каждый миллиметр нетронутой канцелярским ножом кожи. Он снова приспускает ткань трусов Клауса вниз, но теперь он не собирается работать рукой, он хочет, чтобы Клаус кончил снова, потому что одного раза — недостаточно. Член Четвертого снова стоит и это нисколько не удивляет, а скорее даже наоборот. Пятый проводит языком по всей длине члена, а затем берет его в рот. Прекрасно понимая, что Клаус любит боль, пальцы тянутся к порезам, которые сильно надавливают на них и даже намеренно царапают, несмотря на то, что кровь все ещё идёт. Но он останавливается, немного отстраняясь от члена Четвертого, понимая, что нужно наконец ответить на его признание. — Я тебя тоже, — тихо, немного запыхавшись, произносит он, после чего снова продолжает отсасывать. До недавнего времени он считал себя асексуалом, но теперь понимает, что это не так. Ему нравится секс и все, что с ним связано, но только с Клаусом. Представить себя с кем-то другим он не мог и абсолютно этого не хотел. Кажется, это и называется любовь? Пятый убирает пальцы от ран только тогда, когда они покрываются пленочкой от быстросохнущей крови, но вслед за ней поступает и новая. Он продолжает отсасывать и думает только о том, как хочет, чтобы Клаус вошёл в него и оттрахал в своей жестко-слащавой манере. Стоны и вздохи сводят с ума, мотивируя Пятого на то, что останавливаться нельзя ни в коем случае. Рука опускается ниже, к тазовой кости, пальцы буквально впиваются в кожу, крепко сжимая ее. Пятый хочет, чтобы Клаус кончил в рот, потому что до безумия хочется ощутить вкус крови любимого человека, смешанный с его же спермой.       Когда Пятый не останавливается, спускаясь к члену, хочется завыть от происходящего. Лишь бы ещё раз пережить что-нибудь похожее на это. Он даже и представить не мог, что Пятый способен на всё это. Не считая, конечно же, своих влажных мечт. Но там порой бывало такое, что он сам удивлялся своему мозгу. Шаловливые и уверенные руки Пятого продолжают изучать тело, которое подаётся вперёд на все его прикосновения. В такие моменты можно не говорить, ощущая мелкую дрожь по телу, которая со временем только усиливается. А затем, он ртом обхватывает подёргивающийся член, который только что излился. И Клаус готов поклясться, что может кончить ещё не раз, до полного изнеможения. Прерывать это не хочется, если только с целью того, чтобы оттрахать братца. Насладиться такими же стонами и изгибами тела. А затем услышать своё имя, срывающееся с блядских губ Пятого. Клаусу нужно чуть больше времени, чем обычно. Сразу так кончить не получится, несмотря на то, что его всего скручивает от ахуенных ощущений. Руки связаны, и надо бы попросить их развязать, чтобы положить руки на его голову, насадить глубже, но он не станет. Он хочет, чтобы Пятый делал всё так, как может. Помимо рук, хочется снять повязку, чтобы смотреть на то, как он старается. Как ласково обсасывает член, толкая его глубже в глотку. Как впивается руками в ноги, где останутся очередные синяки. Время в таком состоянии трудно воспринимать, но проходит точно не меньше десяти минут, когда он наконец повторно кончает, заливая маленький рот Пятого. Он немного отодвигается, вжимаясь в кровать, чтобы часть стекла мимо его рта, пачкая губы и подбородок. — Пожалуйста, развяжи меня. Голос Четвёртого дрожит и хрипит, словно он пробежал стометровку. Да, не так-то просто, когда ты ярый курильщик, бывший наркоман со стажем и ещё не так давно умирал. Но с такими «тренировками», скоро точно станет легче.       Пятый теряет счет во времени, полностью поддавшись своим чувствам и делая то, что так хочется. Он не имеет понятия, делает ли он это хорошо, просто стоны, вздохи и извивания Клауса говорят именно об этом. Пальцы сильно впиваются в нежную кожу, стараясь удерживать Четвертого на одном месте, но он все равно подается тазом, вынуждая Пятого вбирать член в рот глубже. Он останавливается лишь тогда, когда чувствует во рту теплую вязкую массу, которая по инициативе Клауса пачкает рот, подбородок, стекает вниз по шее. Пятый снова глотает все, вытирая ладонью остатки. Пятый приподнимается, выпрямляя спину. Он слышит просьбу Клауса, но не спешит ее исполнять. Он разглядывает его израненное тело, все еще немного дрожащее, и эта картина пиздецки возбуждает. Он глядит на запястья братца, которые были тоже немного распухшими из-за того, что по всей видимости он слишком ерзал или как-то надеялся выбраться. — Не хочу, — честно говорит он, но понимает, что сделать это все равно придется и лучше всего сейчас. Пятый поднимается с кровати, замечая, как ноги трясутся, опять же, из-за возбуждения. Он тянется к недопитой бутылке вина, делает глоток, после чего, наконец, расстегивает руки Клауса. Он понимает, что на этом стоит закончить, ведь тело Клауса ослабло, даже если не из-за боли, то из-за возбуждения. Пятый не спрашивает Клауса о том, что он чувствует и как ему все это, потому что сейчас он как открытая книга и видно, что ему пиздецки понравилось. Собственно, как и Пятому. Он берет с кровати канцелярский нож и возвращает его на свое законное место, замечая, что лезвие перепачкано кровью, но пусть остается, на память. Со стола он берет пачку сигарет, вытягивая одну сигарету, поджигает ее и садится на стул. — Я не переборщил? — спрашивает он, скорее, на будущее.       Когда Пятый наконец-то расстёгивает наручники, Клаус опускает руки, ощущая лёгкое онемение. Он пытается покрутить кистями, но выходит более болезненно, чем он предполагал. Его слегка ведёт в сторону, когда он пытается приподняться, поэтому приходится опереться ладонью о стену. — Нет, всё было просто чудесно. Можно заметить на лице Четвёртого измученную улыбку. Он чувствует себя куда более выжатым, чем обычно. Но думает о том, что неплохо было бы дать кончить Пятому. Поднимаясь с кровати, он смотрит вниз, только сейчас понимая масштаб и количество порезов. Кажется, его тошнит. Прекрасно понимая, что он не успеет дойти до ванной, Четвёртый падает на колени, склоняясь над мусорной корзиной. Его тошнит так сильно, словно у него алкогольная передозировка, или он отравился. И всё это — окрашенный красным желудочный сок. Блевать больно, и не только из-за горла, но и из-за порезов, которые растягиваются, когда он разгибается. — Прости… Он наконец разгибается, вытирая рот рукой. Затем берёт ведро и выходит с ним в сторону ванны. Поставив его перед входом, он заходит внутрь, залезая в холодное корыто. Включает прохладную воду, стараясь смыть с себя кровь и остатки блевоты с лица. Он сидит на согнутых ногах, стараясь унять дрожь в теле. Хочется верить в то, что Пятого это не напугает и не оттолкнёт. Наконец-то он заканчивает, с некоторым трудом выбираясь. Кое-как протерев тело от излишек воды, он возвращается обратно, только сейчас понимая, что на нём мокрые трусы. — Ты как?       Пятый рад слышать о том, что Клаусу было хорошо, но буквально через несколько секунд он блеванул, что сказало о том, что тот все-таки переборщил. Пятому не было мерзко, он вполне понимал это ощущение и ему даже стало жалко Клауса и немного стыдно за то, что он его довел. А Клаус, блять, еще и извиняется, полный дурак. — Все нормально. Ты тоже прости, — Пятый глядит на побледневшее лицо брата, даже не зная, чем ему помочь. Но он наверняка справится сам, ведь он бывший наркоман. Хотя он почему-то не уверен, что из-за секса у Клауса было подобное состояние, но все же. Четвертый уходит, по всей видимости в ванную, и Пятый думает о том, что было бы хорошо, если бы произошедшее не испортило все. И ему кажется то, что ему утром нужно будет оставить Клауса одного — хорошая идея. Будет время все обдумать, а Клаусу, как минимум, подумать об ограничениях. Докурив, Пятый тушит сигарету в пепельницу и первым делом открывает окно, чтобы проветрить комнату. Он все еще чувствует железный привкус на языке, поэтому идет до бутылки и всю допивает ее. Он складывает плетку, наручники и повязку обратно в коробку, и ему почему-то кажется, что ей они воспользуются еще не скоро. Он ставит ее на стол, чтобы Клаус сам решил, что с ней делать. Если он запрячет ее куда подальше — будет вполне логично. Четвертый возвращается, он выглядит уже лучше, но не настолько, чтобы не беспокоиться за его состояние. — Ну, явно получше, чем ты, — он слегка улыбается, присаживаясь на кровать. Клаусу определенно нужен отдых. Пятый стучит ладонью по кровати, чтобы он скорее прилег. Правда, он не знает, хочет ли Клаус побыть один или нет. Но даже если Клаус бы попросил, Пятый бы не смог уйти, просто потому что завтра ему и так придется это сделать, он не знает, насколько задержится там, но постарается, чтобы все прошло как можно быстрее. Пятый ложится на кровать, приобнимая Клауса и утыкаясь лбом в его грудь. — Я тебя люблю, — тихо произносит он, будто бы не желая, чтобы Четвертый услышал это.       Четвёртый с небольшим трудом стягивает с себя мокрые трусы и вешает их на батарею под окном. Затем достаёт сухие, сразу же надев на себя. Стоять у открытого окна холодновато, но это осветляет сознание, позволяя вернуться в привычное состояние. — Да не, со мной всё окей. Наконец-то отойдя от окна, он подходит к кровати, усаживаясь на неё. Лоб Пятого прижимается к холодной и израненной груди, и Клаус улыбается на его слова. Но сделает вид, что не слышал этого. — Я, конечно, полный уёбок. Даже не смог тебе отсосать. И, если серьезно, всё было очень ахуенно. Как тебе? Клаус кладёт руку на голову брата, начиная гладить по той. Хочется сказать ему, что он хороший мальчик, но даже Четвёртый понимает, что это будет перебор. Поэтому обхватив его, заваливается с ним на помятую кровать. Вытаскивая из-под Пятого покрывало, ловким движением рук, он накрывает обоих, чтобы не замёрзнуть. В голове приятная пустота и удовлетворение. Пятый приносит то самое счастье, которого так всегда не хватало Четвёртому. Он дарит светлую и чистую любовь, которой никогда не было у Клауса. Не считая, конечно же, того времени с Дэйвом, и любовь Клауса к своим братьям и сёстрам. Но с Дэйвом было всё по другому, а родственная любовь тоже отличается, особенно, когда не получаешь должного в ответ. Наверное, сейчас лучшим будет обсудить всё произошедшее и лечь спать, потому что у обоих нет сил, от слова совсем. — Расскажи мне о своих ощущениях. Что тебе понравилось? Было ли что-то, что понравилось больше? Или то, о чём ты пожалел? А, и. Ты поменял своё мнение о том, что тебе это не интересно?       Слова Клауса немного успокаивают, но глупо извиняться за то, чего он не сделал. Пятый все понимает, будто бы они с Клаусом — одно целое, разделяющее все чувства на двоих. Он бы и сам навряд ли согласился на продолжение, потому что он тоже утомился и все, чего хотел сейчас — это поскорее уснуть без задних мыслей. — Я рад, что тебе понравилось, — Пятый слегка улыбается, ему приятно знать, что он сделал намного больше, чем просто приятно. Теперь он думает о том, что они наверняка будут практиковать все это, только вот в следующий раз Пятый будет пассивом, но он и не против попробовать это. Вместо того, чтобы спокойно уснуть, Клаус считает, что им стоит все обсудить, хотя на деле все было ясно без слов. Один за другим вопросы заставляют задуматься, так как Пятому очень тяжело объяснить все то, что он ощущал. И дело не в том, что он ощущал полную власть над телом Клауса, а совсем в другом. — Думаю, что поменял. Не знаю, как точно описать все, но мне понравилось. Видеть и слышать, как твое наслаждение смешивается с болью. Это сводило с ума, но хотелось, чтобы этого было еще больше. Поэтому я взял нож. И когда ты блеванул, мне показалось, что я все-таки переборщил, — Пятый слегка отодвигается от Клауса, опирая щеку на ладонь, скользя взглядом по его лицу. — Ты мог сказать, чтобы я остановился, больной ты ублюдок. Но по правде говоря, я бы не остановился, пока сам этого не захотел, — он тянет ладонь к щеке Четвертого, мягко поглаживая ее подушечками пальцев. И раз они заговорили об этом, то было бы честно услышать от Клауса больше, чем он сказал ранее. — А что ты скажешь об этом всем? У тебя было когда-нибудь такое?       Уже с самого начала приятно слышать о том, что он поменял своё мнение. А затем, когда он описывает как ему всё понравилось, добавляя о том, что любит причинять такую боль, Клаус расплылся в улыбке. — Скорее всего это из-за суши и вина. Я не особый любитель вина, поэтому, возможно это был тот самый раз, когда организм решил это напомнить. На самом деле, Клаус и сам не знал, почему ему стало плохо. Возможно это действительно вино и своеобразная химия организма. Потому что не стоит забывать о том, как много он пьёт, и это естественно, что после такой нагрузки организм решил таким способом очиститься. — Да я и не хотел, чтобы ты останавливался. Да и мы договорились, что если что, то я скажу. И, этого «если что», так и не случилось. Он тихо смеётся, поворачивая голову на Пятого. Тот приятно поглаживает лицо, и в этом чувствуется огромная забота и тепло. — Мне пиздец как понравилось, и я абсолютно не прочь повторить это ещё не раз. Возможно, даже не только это. У нас достаточно времени, мм… для таких экспериментов. Клаус думает о том, что в следующий раз можно придумать что-нибудь поизвращённее, учитывая их обоюдную любовь к такому роду вещам. Стоит, например, познакомить Пятого со стеком или плеткой. — Ну, у меня был секс с избиением, но такого ещё не было. Четвёртый задумывается о том, что с Пятым тоже бы хотел это попробовать. Он почему-то уверен в том, что ему понравится. Только надо будет уточнить, чтобы не было открытых переломов, потому что Клаус не переносит на вид торчащие из тела кости. — Мы с тобой ещё и не такое испробуем. И ещё раз скажу, что ахуенно рад за то, что тебе понравилось. Почему-то я был уверен в том, что мы в этом найдёмся. Приподняв свою руку, он берёт руку Пятого и ласково целует в ту несколько раз. Затем тянется к его лицу, мягко целуя его губы. — Думаю, ты будешь не против поспать? А-то, не знаю как ты, но я, наверное, впервые чувствую себя таким уставшим. У Клауса всё ещё слегка дрожат руки, но хотя бы тело уже успокоилось. Кто же знал, что возвращение Пятого этим обернётся. — Кстати, на счёт Лютера, что там случилось? Ты собираешься к ним ехать?       Пятый не хочет сомневаться в словах Клауса, чтобы не делать хуже себе и ему, поэтому просто верит в то, что вся эта смесь с суши, вином и бдсм просто дала о себе знать. И, скорее всего, еще и усталость. Он думает о том, что если он даже тогда не переборщил, Клаусу правда нравилось и он не хотел это прекращать. Что должно произойти, чтобы он попросил остановиться? Есть ли у этого безбашенного человека хоть какие-то рамки? Пятый не ожидал, что его так заинтересует вся эта тема, хотя он понимает, что связано это только с тем, что это ебаный любимый Клаус. — Блять, надеюсь, что однажды я не убью тебя случайно во время секса. Поэтому все-таки подумай над какими-нибудь рамками. А как вернусь — расскажи мне об этом, — просит Пятый, уже прикрывая глаза от усталости. С одной стороны, ему хочется спать, но поговорить с Клаусом — тоже. Именно поэтому он не отказывает ему, не просит завалить ебало и не ссылается на то, что расскажет все позже. Между ними должно быть меньше секретов. — Не хочу тратить время на путь, поэтому просто перемещусь к ним завтра утром, так что будь готов, что я не дам тебе спать весь день, — Пятый усмехается, крепче обнимая Клауса и больше прижимаясь к нему. Он чувствует, как руки брата все еще немного потряхивает и, честно говоря, это пиздецки нравится и даже немного льстит. Пятый не любит рассказывать о чужих делах, но навряд ли все это является секретом, к тому же, Клаус изначально был «посредником» между Лютером и Пятым, помогая им связаться друг с другом. Да и он ведь тоже… Часть семьи. — У них проблемы с бывшим Эллисон. Они снова судились, потому что она хотела быть со своей дочкой, но тот приперся на заседание и все испортил, поэтому та малышка осталась с уебком. Ну, а Эллисон. Ей просто тяжело, а Лютеру, видимо, от этого. Нужно будет переместиться в прошлое, в день заседания. Пока не знаю, что делать с тем мудаком, но он им явно ничего не испортит. И все благодаря мне. Пятый, понимая, то от этой истории может посыпаться еще больше вопросов, потому что Клаус, по факту, нихуя не знает, укладывает голову на подушку и прикрывает глаза. — Вот и сказочке конец. Засыпай давай, завтра рано подниматься. К тому же, у тебя тоже много дел. — он тянется к губам Четвертого и аккуратно касается их своими, слегка вздыхая. Не хочется ему покидать Клауса, но что поделаешь, остальным тоже нужно помочь, к тому же, когда помочь может только он.