Пора возвращаться домой

В колокол бьёт, объявляя тревогу Печальный призрак нашей свободы, Но не услышат и не помогут Мёртвые боги

Чёрных Вдов растили бездомными и безнадёжными. У них во всей Вселенной никого не было. У них не было ничего, кроме своего тела, которое стало оружием, совершенным, разящим без промаха, не знающим пощады, смертельным. Так они хотели. Сделать Вдов совершенными. Оставить след в истории. Кровавый, путаный, липкий. Уцелевшие Вдовы, пережившие падение академии и всей её верхушки знали абсолютно точно: им удалось. Наташин код сломался, когда приказ убить Марину был озвучен очень чётко, небрежно и безэмоционально. Марину, которая грела её зимними ночами, знала про Джеймса, атаковала московскую булочную рядом с академией, не пыталась с ней соревноваться и рассказывала небылицы про дальние страны. Марину, которая вместе с ней нарушила незыблемый вдовий постулат и осталась человеком. Наташа сработала чисто. Нашла тело с похожей конституцией в морге, подделала пробы ДНК, стерла Марину с лица земли и явилась с докладом. Марина, навсегда похоронив предательницу-родину за девятым позвонком, насупилась и тут же отреклась от всех заветов и правил, которым когда-то следовала до последней буквы. Она исчезла, но дарами Союза пользоваться не перестала. Разве что трудилась теперь только на свою собственную родину, которая ей и ограничивалась, не выходя за границы её зоны комфорта. Наташа убавляет звук, пока Роджерс разговаривает со Старком на кухне. Барнс сидит в потрепанном кресле, опустив локти на колени и сжав ладони. — Я знаю, ты одиночка, — говорит Марина, стоя за спиной у Солдата. Она теребит вылезшие из обивки нитки и смотрит на подругу чистым твёрдым взглядом. — Можешь помочь, — соглашается Наташа, кивая. Масштаб проблемы не известен, а Марина ничем не рискует. Клиент найдёт её всегда, кем бы она не подмочила и без того гнилую репутацию. Они обе грязные, в крови и чужих страхах, в ошмётках смерти. Странно, но лучше этой гарантии не найти. — Тони предлагает мирное решение проблемы, — Роджерс выходит из кухни сосредоточенный. День, полный событий, преподносит новые сюрпризы. — Тони Старку отмыться всегда легче, — фыркает Марина. — Нет, Стив. На сделку с правительством не пойду. Разберусь сама. — Нат. Стив возражает. Романофф, конечно, секрет внутри секрета, но это не значит, что он не должен помочь ей разобраться. Она, по обыкновению, прячет себя за сотней лживых «я» в отчаянной попытке защитить покалеченную девочку, затерявшуюся в лабиринтах Красной Комнаты, влипшую в паутину из хитросплетений. За это винить нельзя. — Я в деле, — подаёт голос Барнс. Наташа, раскинувшаяся в соседнем кресле слишком вальяжно для сложившейся ситуации, перекинув ногу на ногу, выгибает бровь. Марина едва заметно улыбается. Джеймсу видится это единственным шансом узнать хоть что-то, попытаться вспомнить. Кроме того, вечно бегать нельзя. По крайне мере, от самого себя. Барнс почему-то уверен, что сработается с ними тремя. Наташа видит, что Стив хочет возразить, но знает, что он не сможет разорваться между ним и ей. — Одна я бы справилась быстрее, — отзывается она, сохраняя привычное амплуа одиночки, легко качнув ногой. Марина внутренне соглашается: странно, что Наташа вообще подписалась на инициативу Мстителей. — Не надо было заводить столько подружек, — всё же возражает она. Ведь долг платежом красен. — Ты хотела сказать должников, — поправляет Наташа и, поднявшись, отходит к окну. — Нет, — упрямится Марина из чистой вредности, потому что уверена: подруге и правда многие обязаны. — Будем работать в парах. Я с Барнсом. Так привычнее, — произносит Романофф чуть погодя. Джеймс ёжится. Перед глазами, на выбеленной снежной пелене, темнеет рифлёный след военных ботинок, выше, под самым небом манного цвета горит медь её волос, а в самом центре, в спинном перекрестье, мрачно блестит винтовка. Кажется, она его прикрывала. Его, безжалостного Солдата, отстреливала девчонка с белёсыми тонкими пальцами, которые всего лишь час назад сжимали балетный станок. — Объяснишь? — спрашивает Стив, переводя взгляд с друга на напарницу. Он вдруг вспоминает, как тогда, на мосту, она увернулась от пули Зимнего Солдата, спасла от дыр его и Сэма. Факт, что Наташа думает как убийца, никого не смущает. Факт, что Наташа думает как Зимний Солдат, жжёт кончики пальцев. — К сожалению, Капитан Роджерс, традиционная семейная пара вызывает большее доверие, чем нетрадиционная, — жмёт плечами Марина. — Я не об этом. — Не сейчас, Роджерс. Только не сейчас. Наташа отказывается. Она ведь предупреждала, передавая ему дело. Этот клубок одним махом не распустать. Барнс её молчаливо поддерживает. Он почти уверен, что с ней работать легче. Ведь это он её вылепил да обжог. — Я не командный игрок, Капитан, — предупреждает Марина. Она любит работать под прикрытием, притворяясь кем-то ещё. Порой ей кажется, что притворяется она всегда, даже наедине с самой собой. Потому что это из них, девчонок с алыми лентами в волосах и паучьим ядом по венам, ничем не выбьешь. Кудрина изменила их генотип, превратила в чудовищ. Многоруких. Многоликих. Навсегда одиноких. — Ну, это не смертельно, — успокаивает Роджерс. — Вы сработаетесь, — говорит Наташа, оборачиваюсь, — ставлю десятку. — Двадцать, что нет, — возражает Марина, встрепенувшись. — Тридцать, что да, — поддерживает Капитан. Марина прищуривается, смотрит на него подозрительно и с недоверием. — Поднимаю до сорока, — вмешивается Барнс. Наташа едва склоняет голову и смотрит на него с чужеродным, затаённым теплом, которое баюкала в метели так долго и вымученно. Стив видит этот взгляд. На Брюса Нат смотрела совсем иначе. Искусственно и заученно, мастерски подделывая настоящие чувства. Вдовам в этом не было равных. Марина фыркает, закидывая голову назад. Из-под чёрных волос блестят круглые серьги. Роджерс вдруг думает, что их она тоже может использовать, как оружие. Наверняка обучена, как и Наташа. — Тогда придётся отрастить бороду, Кэп, а то лицо слишком приметное. Мне нельзя светиться с Капитаном Америка, иначе клиент уплывёт. Им важна безопасность. А где ты, там и закон, который их не смог защитить. — Если знаешь, кто я, зачем спрашивала? — Я хотела узнать у Таши, кого она привела. Друга, любовника, врага. Ты просто не дал ей ответить. — Друга, — отвечает Наташа запоздало, чтобы прекратить спор. Марина вздыхает и смотрит на неё с укором, беззлобно. — Нам нужен план, — говорит она, — здесь неподалёку один парень занимается подделкой документов. Я возьму это на себя. — У меня уже есть, — произносит Барнс, поднимая глаза, — нужно забрать вещи. — Пойдёте с Роджерсом. А я пока перекрашу волосы. Они достают упаковку чёрной басмы в безликом гастрономе в свою очередную вылазку. На Наташе нет лица. По академии ползут слухи, что Солдат, серый и нелюдимый, провалил задание и угодил в криоген. Поэтому занятий с ним нет уже третий день. Наташа боится, что он больше никогда не вспомнит. Ей страшно, что электрический ток выжег её навсегда из головы Джеймса, растворил в атомах, уничтожил на молекулярном уровне. Марина предлагает отвлечься, обмануть страх чем-то новым, не позволить ему прикоснуться к тому, что прячется в реберье. Они давно не ходят в любимую булочную и не смотрят в чистые окна балетного зала. Они почти готовы к инициации. Их хребты теперь крепкие, вены стальные, а сердца лживые, несуществующие. Марина вытаскивает её под вечер в город, под низкое наждачное небо, полное дождя, и они теряются в московских лицах и переулках, греются в метро и магазинах, под конец решаясь на перемены. Они идут в ванную последними, запирают двери, и Наташа тихо, изредка всхлипывает, пока Марина красит её волосы старой зубной щёткой в чёрный цвет. — Страх уйдёт, Таша. Он такой же трусливый, как и те, кто его боятся. А Солдат не боится. И ты не должна. Утром директриса недовольно кривит губы, когда Романова проходит мимо неё по стылому коридору с прямой спиной в зал, где её уже ждёт Солдат. Пустой, как лист. Снова мёртвый. Через неделю, когда он схватит её сзади в удушаюший, щёку обожжёт холодный шёпот «ты была рыжей» и Наташин страх уйдёт. Марина ей обещала. Наташа, завернувшись в старый Маринин халат, сжимает в пальцах кружку сладкого чая с кружком лимона у бортов и довольно жмурится, пока подруга, оттягивая прядь за прядью, выкрашивает волосы нормальной широкой кистью, не мучаясь как когда-то. — Наташ, — говорит подруга на русском, таком забытом, отчего язык становится неповоротливым, — твой Фьюри хуже директрисы. — Он меньшее из зол. Наташа вертится, кисть съезжает на лоб, оставляя чёрное маслянистое пятно на коже. — Блин, — шипит Марина, смазывая борозду шуршащей перчаткой. — Блин, — соглашается Наташа и тянется за неизвестно где добытыми сушками. Иногда, совсем редко, она скучала по родине. По дородной Москве с её пышными руками и небом в стеклянную крошку. По угрюмым, но радушным землякам. По Марине, которая была совсем другой до своей мнимой смерти. Подруга теперь — сплошная крайность без какой бы то ни было середины. Но константа в ней есть — Марина всегда будет рядом, если понадобится.