Пора возвращаться домой

Как руки что-то в панике ловили, Как легкие рвало от едкой пыли, Все стратегически остановили, Весь мир следил за тем, как нас убили

Пока Наташино урчание сливается с грохотом воды, Баки сидит на кухне и слушает, как кипит чайник, а корявое дерево у фасада тычет узловатыми ветками в стекло. Барнс сжимает в пальцах автоматическую ручку, пытаясь впихнуть в тетрадный лист горящие обломки воспоминаний. Почему-то щуплый Стив, едва достающий ему до плеча. Заснеженные Альпы. Поезд, летящий со скоростью света. Кляксы крови на снегу. Чернота, пустота и муть, а потом внезапно, вспышкой молнии — Наташа. С ловкими тонкими пальцами, крепкими для балерины ногами, глазами, которые, почему-то, умирают каждый раз, становятся блёклыми и болотистыми. Каждый раз, когда она смотрит на него в больнично-серых стенах академии. Каждый раз, когда он проходится по ней заточенным взглядом, чтобы выдать очередное «хорошо, Романова». Каждый раз, когда она осознаёт, что её вот-вот нарекут Вдовой и проклянут на остаток дней без шансов на спасение. Баки усердно записывает всё, что всплывает в памяти, разливается в ней пятнами машинного масла, оставляет радужные разводы всевозможных оттенков красного. Для полноты картины не хватает только высунутого от стараний языка. Это могло выглядеть комично, если бы сути своей не было трагедией в сотню актов, с началом и концом в криокамере. Наташа тщательно вытирается махровым полотенцем, задерживая взгляд на шраме под ключицей. Она тянется к нему пальцами, давит на рубцеватую кожу, чтобы убедиться, что не спит и не фантазирует. У неё мысли о настоящем налезают на мысли о прошлом, перемешиваются и срастаются, так, что невозможно разделить без ножа. Наташа давит на шрамы сильнее. Находит тот, одесский, который точно лишил бы её возможности щеголять в бикини, если бы ей не было так плевать на чужие взгляды. Она размышляет, кому выгодна её подстава, а в следующий момент вспоминает надменную улыбку директрисы, рассматривающей свои ногти в белой операционной, и небрежное «так тебя ничто не отвлечёт от работы, девочка». Губы тянутся в усмешке — кто бы знал, что Наташа отвлеклась задолго до дня икс. Кровь медленно растекается по плиточному полу, ползёт к осколкам бокала, разбавляет лужу из остатков красного вина. Стив тянет пальцы к Марине и стягивает с её шеи платок, чтобы в случае чего не оставить нигде отпечатков. Она молча позволяет ему забрать тот самый, кубинский шарфик, близнец которого она пыталась всучить тогда Наташе, но та никогда барахольщицей не была. Марина носит его на случай, если вдруг забудет, когда и где длинная трость жизни с треском сломалась пополам. Она присаживается на корточки вновь, пока Роджерс уходит осматривать спальню, протягивает руку к каменному лицу и опускает Стефании веки. Созерцать пустой потолок после смерти дело неблагодарное. Выпрямившись, Марина бегло, но тщательно осматривает кухню, выглядывает в окно. Здание напротив — идеальная позиция для снайпера. И Стефания не могла этого не знать. Их учили выбирать недосягаемые для внешних угроз убежища. Неужели бывшая подруга выскребла этот навык из подкорки и подалась в обычную, беззаботную жизнь? Марина хмурится, недовольно дёргает плечом, идёт в гостиную. На стеклянном журнальном столике обнаруживается лэптоп. Марина усаживается за него, утопая в мягком диване. Из спальни выходит Стив. — Полный шкаф одежды, париков и оружия. Роджерс кладёт перед рыжий, идеально повторяющий Наташин цвет, парик. Марина кривится. — Как банально, — говорит она, вставляя в гнездо ноутбука флэшку. — Если пресс-аташе заказали, то ей должны были заплатить. Попробую отследить хоть одну транзакцию. — Тогда кто заказал её? — задаёт насущный вопрос Стив, растирая в пальцах шёлк нежного цвета. — Спроси, что полегче. Марина дёргает плечом, сосредоточенно кусает губы, пока пальцы летают над клавиатурой под скрип кожаных перчаток. Первым делом она взламывает систему видеонаблюдения жилого комплекса и стирает следы их пребывания здесь. — У Стефании есть несколько активных счетов, — через какое-то время выясняет Марина, — ни на один из них в последнее время зачислений не было. Значит, она либо получила гонорар наличкой и уже где-то промотала, либо убила пресс-аташе по личным мотивам. Только Ната здесь, как пятое колесо. Ладно, дома разберёмся. Она копирует на флешку все данные, прячет её в карман и поднимается. — Как будем уходить? Как люди, через пожарный выход, или как шпионы, спустимся на тросе? Марина обнажает запястье. На нём виднеется точно такой же браслет, как и у Наташи. Роджерс понимает, что нельзя уходить тем же путём, что и пришли. — На пожарный выход направлено две камеры, — отзывается он, возвращает Марине платок и направляется к окну в поисках подходящего решения. — Я влезла в систему, — жмёт плечами она, вслепую повязывая шёлк на шею. — Нас на камерах нет и не было. А консьерж уже наверняка наступил на капсулу с газом. Роджерс оборачивается. — Что ещё ты носишь в карманах? — спрашивает он. — Если бы могла, носила бы сверху пару шумовых гранат и Калашникова. Идём, пока не наследили ещё больше. В прихожей задумчивая Марина сносит щит Капитана, проходит мимо Наташи в кухню и стремительно направляется к холодильнику, минуя сидящего за столом Барнса. Она прячется за дверцей холодильника, пока за стеной Стив качает головой на немой вопрос Наташи. Кажется, смерть бывшей товарки потрясла Марину больше, чем следовало. — Я лично покупала торт, — гудит холодильник недовольным Марининым голосом. Наташа оттягивает её за пояс пальто, усаживает на стул прямо перед венским «Захером» на столе и суёт в требовательную руку ложку. Стив прислоняется к косяку, скрестив руки на груди, и кивает Барнсу. Баки слабо улыбается в ответ. — Тебя подставила Стефания, — выдаёт Марина и наполняет рот восхитительно вкусным десертом, который сейчас, почему-то, теряет всякую неповторимость. — Мельникова? — уточняет Наташа, стягивая с её опущенных плеч пальто. — Стив, — зовёт Барнс, отвлекаясь от ноутбука с прослушкой. — Может, ты объяснишь? Роджерс согласно кивает. Наташа опускается на единственный оставшийся свободным стул в обнимку с пальто Марины, пока та безжалостно ковыряет торт, понуро глядя на начинку. Она нашаривает в кармане указанную флэшку и передаёт её Баки. Стив рассказывает всё, что удалось узнать за сегодня, кратко, но максимально полно. Наташа сводит брови и поднимается, отходит к окну, продолжая держать пальто в руках. Марина ковыряется в торте совсем безрадостно, пока опустившийся рядом Стив не забирает из её пальцев тёплую ложку. — Наташа, — зовёт Барнс. Романофф буравит взглядом стекло. Они — в слепой зоне, недосягаемы для снайпера. Дарители были прекрасно осведомлены о вкусах Вдовы. Стефания имела такие же. Они все были вылеплены по образу и подобию ночных кошмаров. И привычки у них были схожими. Значит, квартиру Мельникова выбирала не сама. И уж если она перешла кому-то дорогу, совершенно точно не полезла бы в жилой комплекс с услужливым консьержем. — Давай, помогу, — отзывается вместо подруги Марина и спихивает Барнса с тёплого табурета. Роджерс отходит, чтобы поговорить с Тони. Баки смотрит Наташе в спину, ощупывая королевскую осанку осторожно и несмело. — Ему надо рассказать, — говорит он. Марина отрывает зелёные глаза от экрана и бегло смотрит на Барнса, а потом вертится к подруге. Ей, по большому счёту, всё равно. Она даже готова рассказать всё сама. Очень сухо и без подробностей. А может и с ними. Марина, кажется, смирилась с тем, кто она есть, кем она стала, кем не хотела быть. У неё были все долгие и одинокие вечера после предательства её создателей, продовольственный запас целой кондитерской фабрики и алкогольный провиант на роту солдат. Этого должно было хватить, чтоб замазать тоску по несбывшимся мечтам о нормальной жизни. Наташа, задумавшись, кивает. Всё-таки, Роджерс однажды обещал доверить ей жизнь. — Тони прикроет тебя, но ему нужны объяснения. Стив возвращается в кухню с трубкой наперевес. Не заметить упаднические настроения трудно. Роджерс настроживается. — Садись, — просит Марина, — слушай страшную сказку на ночь. Она отодвигает от себя ноутбук, но краем глаза, всё же, следит за экраном, подтягивает к себе торт и запускает в бисквит ложку в ожидании Наташиного рассказа. Она никогда не слушала о Вдовах со стороны, кроме разговоров директрисы или Пчелинцева. Но те искусностью речи не отличались, сыпали сухими фактами и предположениями о возможных улучшениях девочек. Стив устраивается на стуле, а Барнс поднимается, отходит к шкафчикам. Ему важно видеть его реакцию. Баки не знает, зачем и почему, но внезапную важность его реакции не осознаёт, а скорее чувствует. Роджерс смотрит на Наташу мягко, как тогда, после распада ЩИТа и предательства системы, подбадривает её, как может, чувствуя седьмым позвонком, как она ступила на тонкий лёд. Барнс уверен — Наталья станцует на хрусткой корке не оставив и нитевидной трещины. — Нас было двадцать восемь Чёрных Вдов, сирот без дома и прошлого. В Красной Комнате из нас готовили спящих агентов для внедрения на Запад и в Китай. Директриса вместе с Безуховым разрабатывала план тренировок, Григор Пчелинцев промывал нам мозги как первоклассный психолог, Кудрина замедляла наше старение, Зимний Солдат учил убивать. Наташа ощипывает ворот пальто, снимая с него пылинки и катышки. — Я не помню, как попал туда, — скрипит Барнс. — Тебя привёл какой-то полковник, — вставляет Марина, — я видела, как они с директрисой что-то долго обсуждали, пока ты проводил первое занятие. — Сколько вам было? — спрашивает Роджерс, поочерёдно глядя то на Наташу, то на Марину. Романофф жмёт плечами. — У нас больше нет возраста, — говорит она, тщетно пытаясь вспомнить, сколько же ей всё-таки было. — Зола сказал, тебе тридцать, — вспоминает Капитан. — КГБ распалось в девяносто первом, — намекает Наташа. Стив схватывает на лету: у ГИДРЫ были ложные данные, и его напарница, оказывается, чуть младше, чем он. — Что было после Красной Комнаты? — спрашивает он, не надеясь на полностью собранный паззл. Баки весь состоит из пробелов и дыр, а Наташа может, и доверит Роджерсу свою жизнь, но вот в секреты вцепится намертво. Кроме того, Стив видит, как ей тяжело это даётся, слышит, как тонкий лёд угрожающе гудит под её ногами. — После инициации мы выпустились и работали на благо страны, пока Красную Комнату не прикрыли. На слове «инициация» обе Вдовы морщатся так болезненно, что у Стива внутри всё натужно стягивает. Баки опускает глаза. Наташина боль отзывается в нём гулким эхом, набатом бьёт в позвоночник, звенит в ушах колоколом. — У каждой было своё направление. У Наташи — Штаты, у меня — Латинская Америка, в частности Куба, — вставляет Марина, соскребая сверху торта шоколад. — Мир — большое паучье гнездо, Капитан. От Чёрных Вдов, увы, не спастись. Роджерс ловит себя на удивительных, потрясающих воображение, ассоциациях. Марина, легко скоблящяя ложкой шоколад, наверняка с такой же поражающей лёгкостью скребла чьё-то горло ножом. Ему нужно поморщиться. При всей его правильности — скривиться. Но не выходит. Он отходит от разделительной черты, снимает судейскую мантию, а вердикт выносит как присяжный: всех Вдов сделали оружием. Никто не будет винить ружьё за выстрел, даже если он смертельный. — Где находилась Красная Комната? — Стив избегает прямых и неудобных вопросов, решает для начала пройтись по периметру. — В Сибири, где ж ещё, — жмёт плечами Марина, — лучшее место для воспитания боевого духа. На Родине почему-то всегда холодно, будто и не на Родине вовсе. Там совсем другие снега и метели, лицо у земли другое. Там небо скачет вверх-вниз, зовёт дотянуться рукой, низко опуская брюхо, протянешь пальцы — и оно от тебя ускользает, устремляясь вверх. — Ты ведь был в ГИДРЕ, Бак, — говорит Роджерс и смотрит на друга. Странно, но Стива Роджерса без Баки Барнса просто нет. Всё равно, что жить без сердца, на автомате. — Я не знаю, Стив. Видимо, Карпов, тот самый полковник, работал на ГИДРУ и на Департамент Икс одновременно. Баки правда не знает. И, если уж совсем честно, не хочет знать, как оказался в этой паутине. Его волнует только то, что было в ней, там, в липких коридорах и узких комнатах. — Можешь найти его после всего этого, — Марина многозначительно вскидывает руки, обводя пространство вокруг. — Я помогу выяснить, где он сейчас. Барнс кивает, складывая из губ подобие благодарной улыбки. Только выходит похоже на извинение, скомканное и мятое. — Ты предупреждала меня, когда передавала дело, Нат, — Стив упирает локоть в стол, подпирает тёмную от щетины щёку. — Боялась, что я узнаю это? — Не про меня, — Наташа качает головой, — про него. У неё на губах колючим инеем застывает «про нас», намерзает тонкой наледью. Марина отчего-то часто дышит. Тревожно, взволнованно. Баки смотрит на Романофф, на секунду, на мимолётное мгновение представляет её рядом с собой, будто это вообще возможно, и щемящая боль растекается в груди. Когда-то всё так и было, а Наташа слыла его Славянской Тенью. Стив понимает её невысказанное, ловит на лету пустую оболочку без слов, держит в ладони и не сминает. Стало быть, Баки нашёл на войне жизнь. — А Беннер? — Фьюри просил держать его в команде. В конце концов, можем всё списать на Стокгольмский синдром. — Сукин сын, — вдруг бросает Стив совершенно искренне по неизвестному адресу. Марина любезно двигает к нему торт с голым, без шоколада сверху, бисквитом. — Наташа, — опомнившись, произносит она, — а почему я каждый раз хочу сказать, что нас было двадцать восемь балерин Большого Театра? У тебя с этим проблем нет? Наташа вглядывается в подругу пристально, будто она мираж и вот-вот исчезнет. Романофф чётко помнит балетный класс, гладкий станок, неудобные пуанты и монотонный счёт директрисы за спиной. Марина помнит тоже самое. Очень ярко, будто это было вчера. Она готова поспорить, что сможет станцевать что угодно прямо сейчас, на этой кухне в самых неудобных пуантах на свете. — Если бы вы были балеринами, — произносит Барнс, — ваши ноги были бы уродливыми. Марина вытягивается на стуле, выставляя босые стопы под потолочный свет. Ни одной мозоли, выпирающих косточек, вздутых вен. Она переводит взгляд на Наташины, такие же аккуратные и самые обычные ступни. — Много ты понимаешь, Барнс, — в сердцах говорит она и поднимается, — достанешь мне пуанты, вот тогда посмотрим. Марина устало черпает последний кусок торта и уже в пороге предупреждает: — Чур, я сплю с краю! В венской квартире Наташи диван огромный и мягкий. В разложенном виде он занимает почти всю гостиную, упираясь твёрдым боком в тумбу. Марина, подоткнув под голову диванную подушку, смотрит в темноту и всё думает об их с Наташей ногах. Ноги как ноги, почему они обязательно должны быть уродливыми? От колеса мыслей становится дурно. Она вертится, борется с тошнотой и сильно потеет. Марина садится, упираясь спиной в стену, обнимает себя за колени и фокусирует взгляд на сопящем рядом Роджерсе. Голова неумолимо кружится вертолётными лопастями. Потому что они совершенно точно были балеринами, а их изящество на поверку оказывалось смертельным. Марина блуждает мутным взглядом по темноте, спотыкается о Роджерса, который честно предупредил, что беспокойно спит. Наташа говорит, он ради Барнса готов стать кем угодно, выкраситься в серый или кровавый, только бы Джеймс просто был. Марина уверена: Наташа готова на те же жертвы. Романофф, свесив руки с краю, спит безмятежно, будто у неё нет в жизни большей проблемы, чем уместить четырёх человек на одном диване. У неё под головой живая рука Барнса, потому что подушек, как ни странно, дефицит. Марина суёт свою, диванную и тугую, под голову Роджерсу и пошатываясь бредёт на кухню. Там, в искусственном свете, она долго рассматривает свои ступни, параллельно слушая запись разговоров в кабинете инспектора, и отрывается от этого занятия только тогда, когда выясняется, что к делу привлечён Интерпол, все работают, не покладая рук, а результаты вскрытия и баллистики уже лежат у инспектора на столе.