Пора возвращаться домой

Если взорвётся чёрное солнце, Все в этой жизни перевернётся, Привычный мир никогда не вернётся, Он не вернётся

Марина возвращается домой, когда на небе видны ясные росчерки отползающей темноты. Она долго стоит, прижавшись к двери спиной, выпустив из пальцев пакет, и смотрит, как из кухни на пол льётся приглушённый свет. Наташа пьёт сладкий чай с лимоном, прихлёбывая, ковыряется в данных Стефании, изредка разглядывая свои ступни. Всё-таки, странное дело. Откуда Барнсу вообще знать, как выглядят ноги балерины? Марина поднимает шуршащий пакет с пола и плетётся в кухню. Наташа смотрит на неё устало. — Хорошо сработала, — хвалит она шёпотом, — я почти тебя не слышала. Сразу после услышанного Марина натянула привычный костюм из углепластика и влезла в кабинет главного инспектора с целью скопировать все отчёты. Баллистика, вскрытие, гистология. Она кидает подруге заветную флешку и опускается на стул рядом, подтягивая пакет к себе. Её рука ныряет внутрь и ловко достаёт оттуда водку жестом фокусника. — Я думала про шнапс, — поясняет она и поднимается за второй и последней кружкой, — но вдруг захотелось водки. Наташа вздыхает. Она знает, Стефания не сработала бы так грубо и уж тем более не стала бы её подставлять. За бывшую товарку почему-то обидно. Ощущение, что Вдовами вновь кто-то пользуется оставляет во рту привкус гнили. Наташе приходится встать и вылить в раковину ещё совсем тёплый чай. Ей не спится. Даже теперь, когда под боком сопит Джеймс, упрямо не спится. Мысли лепятся в снежный ком, а в голове, как в притоне, грязно и муторно. Она возвращается на тёплый табурет, подставляет свою кружку под бутылочное горлышко и молча смотрит, как дно наполняется водкой. — Стеф не заслужила, — говорит Марина, тихо ударяет своей кружкой об её и залпом выпивает, предварительно резко выдохнув. Наташа делает тоже самое. Они меняются в лице, когда алкоголь обжигает горло и теплом стекает в желудок, полный лезвий. — Я не верю, что это сделала она, — говорит Наташа, пальцами постукивая по цветной керамике. — Я тоже, — Марина кивает и наливает ещё, — странно, что из неё, такой безобидной, правда выросла Вдова. Наташа качает головой, неодобрительно цокает. — Безобидных в академию не брали. Марина снова согласно кивает. Они тихо чокаются и выпивают. На секунду кажется, будто они вернулись на Родину, которую им иметь было не положено по уставу. Обе почему-то хорошо помнят только зиму и никаких пограничных состояний. У них были вёсны, Маринина любимая осень, жаркое лето, но только зима белеет выжженным пятном внутри, обугливается и вздувается волдырями. Этому нет объяснения. В этой зиме они баюкали все свои страхи, хоронили надежды и девичьи сердца. Они навсегда остались в ней, погребённые в холоде, объятые морозом, как пламенем, укрытые снегом от чужих недобрых глаз. — Зачем ты привела Роджерса? — спрашивает Марина, раздумывая, наливать ли третью. Наташа подталкивает кружку, развевая все сомнения. — У Джеймса был друг-художник, — жмёт плечами она, — а Стиву я должна. — Очаровательно. — Ну, ещё я пытаюсь найти ему девушку, — признаётся Наташа после третьей. Марина щурится, а щёки краснеют от выпитого. — Ты ведь знаешь, как закончились мои прошлые отношения, — возражает она. — У него тоже не очень. Марина фыркает и машет на подругу рукой. — Дохлый номер, Наташ. Двух Вдов рядом вынести нельзя. — Хорошо, что Роджерс выносливый. — Отстань, а, не до этого, — жалостливо просит Марина, вся сгибаясь под тяжестью последних дней, и наливает по четвёртой, параллельно нашаривая в пакете крупную россыпь яблок. Она вытаскивает одно, лаковое и блестящее, кусает первая и передаёт Наташе. — В первый раз попробовала водку на задании с твоим Солдатом, — вспоминает Марина, жуя сочный тугой кусок, — было так страшно провалиться, что пришлось хлопнуть. Наташа усмехается, натянуто и болезненно. С ней было тоже самое. От Зимнего Солдата так несло холодом, что пришлось греться первым подручным средством, которым оказалась так кстати налитая рюмка горячительного. Они были на загородной даче у какого-то стратегически важного конструктора. Наташа была совсем девчонкой, все куталась в колючий свитер и жалась к Солдату в надежде, что он согреет. Но она только мёрзла сильнее, внутренне вымирая. Тогда они уходили через лес, утопая в снегу по колено. Солдат тащил Наташу мёртвой рукой за собой след в след, а она только и чувствовала, что жар в горле от выпитого. Марина снимает тяжёлые браслеты, кладёт их на стол аккуратно, стараясь не шуметь, и растирает ноющие запястья. Она тянется к бутылке, но рука застывает в воздухе. Из гостиной слышатся астматичные всхрипы. Наташа смотрит на подругу, быстро поднимается с табурета и идёт на звук. На полупустом диване в беспокойном сне мечется Барнс. Стив просыпается от случайного тычка под рёбра и резко садится. — Бак, — он кладёт руку ему на грудь в попытке разбудить. Наташа, устроившись на краю дивана, молча даёт ему знак. Марина остаётся на пороге кухне, сложив руки на груди. Роджерс отстраняется, поднимается с дивана, оглядывается в поисках Марины. Он находит её чернеющий силуэт за своей спиной, на секунду выдыхает и возвращает взгляд к Баки. — Джеймс, — шепчет Наташа, кладя твёрдую руку ему на небритую щёку. Она сжимает его живую ладонь, и Барнс раскрывает глаза неожиданно. Взгляд судорожно мечется по потолку, а когда нащупывает её лицо, останавливается. Его металлическая рука ползёт к её запястью, пальцы оседают там нерастворимым осадком. — Просто кошмар, — уверяет Наташа проникновенно и убедительно. Барнс откидывает голову назад, не замечая, как продолжает держать её ладони в своих тисках. Марина опускает руки и разворачивается, возвращаясь в кухню. Они были её единственной моделью отношений. Она не видела никакой любви, кроме этой. Той, которая выросла на бездетной земле в самую лютую метель за зиму. Марина наливает себе ещё, когда Роджерс незаметно опускается рядом. За окном медленно цветёт небо. Нежно, успокаивающе, ещё совсем сонно. — Где ты была? — спрашивает Стив, разворачивая бутылку этикеткой к себе. — В кабинете у главного инспектора. Я же говорила, я не командный игрок. Марина выпивает, пока Роджерс смотрит на браслеты в центре стола, её рабочий костюм, красные щёки, разливающийся за её спиной рассвет. — Это пройдёт, — обещает Роджерс. Марина жмёт плечами, собирает волосы на затылке, обнажая вспотевшую шею. Серьги-кольца призывно блестят. — Что узнала? — Ещё не смотрела, — она выпускает волосы из рук и смотрит на Роджерса пристально, в упор. Глаза у него безобразные, как будто галлюциногенные. Такие рисуют прекрасным принцам. Такими они дурят принцесс, травят им кровь и вырывают хребет. Стив выдерживает взгляд, глаза не отводит, думает, что таких, как она, разбросано по всему миру великое множество. Вдовы как порванные бусы, закатываются по тёмным углам так, что не найдёшь. Роджерс видит в её взгляде что-то знакомое, и это что-то совсем некстати отзывается в его пустых закоулках. — Может, ещё поспим? Кофейня открывается не скоро, а без кофе я не жилец. Стив соглашается, помогает ей разобраться с продуктами, моет проспиртованные кружки, пока Марина переодевается в ванной, и гасит за собой свет. Наташа снова устраивается с краю, забывает про ступни балерин и неудачные отношения Роджерса. Её горло греет водка, а бок — Барнс. Баки смотрит в предрассветную полутьму, осознавая, как приятно ощущать тяжесть Наташиной головы на вытянутой живой руке. Ему снилась липкая чернота, в которую он падал, не слыша собственного крика, видел только искорёженное болью лицо Стива и бледную Наташу. Он едва двигает голову, так, что нос упирается в некогда рыжую макушку, и слышит давно забытый запах тёмных лесов и, как ни странно, водки. К нему в сознание медленно ползёт расплывчатое пятно чьей-то гостиной, накрытый стол и зябнущая Наташа в свитере. Марина возвращается из ванной до странного помятой. Она вдруг вспоминает Рауля, наивного, считающего, что в России солнца больше, чем где бы то ни было, и морщится. Взгляд падает на Наташу, укрытую Барнсом. Её сердце сжимается. Их учили не строить себе дом и не заводить очага. Наташа, кажется, ослушалась во всём. Марина улыбается, переводит взгляд на Роджерса, положившего под голову собственную руку. Он вернул ей тугую подушку и честно оставил половину пледа. Она опускается на свой край лицом к Стиву, чтобы оградить его от своих вездесущих растрёпанных волос, и проваливается в сон, как только гудящее тело накрывает пледом. Марина просыпается следом за Роджерсом, когда чувствует, что диван справа пустеет, в сверху ложится целый плед вместо половины. Она поворачивается на спину, рукой задевает Барнса и лежит с закрытыми глазами, пока вода в ванной гремит осторожно, чтобы не разбудить спящих. Когда шум стихает, Марина открывает один глаз и следит за удаляющимся в кухню Роджерсом с полотенцем на шее и влажными волосами. Она выскальзывает из-под пледа, быстро умывается, в прихожей успевает поймать снесённый щит, лезет в старые Наташины кроссовки и выползает из квартиры с пальто подмышкой. Без кофе утреннее существование возможным не представляется. Она возвращается, когда квартиру заполняют восхитительные ароматы. Марина наскоро скидывает обувь и проходит в кухню прямо в пальто, краем глаза глянув на спящих Наташу и Джеймса. У плиты обнаруживается Роджерс со всё тем же полотенцем на шее, а рядом с ним ароматная горка пышных панкейков. — Не думала, что ты умеешь готовить, — замечает Марина, оставляя лоток с кофе на столе. Она цепляет два стакана, проходит к плите и один протягивает Стиву. — Спасибо, — он благодарно кивает, свободной рукой принимая бумажный стаканчик, — это помогает сосредоточиться. — Правда? Марина делает глоток обжигающей чёрной гущи, наплевав на рак кишечника, скидывает с себя пальто, комом устраивая его на подоконнике. Она чувствует, как по венам начинает течь жизнь, когда кофе мешается с кровью и начинает бурлить в предрассветной тишине. — Хочешь проверить? — предлагает Стив, уступая место. Марина смотрит на него с прищуром, потягивая целебную, почти гуталиновую жижу, великолепную на вкус. — Никогда не понимала, почему это называют блинами, — говорит она наконец, отставляя кофе. — Блины должны быть тонкими. Они меняются местами. Стив вешает полотенце на спинку стула, устраивается у подоконника, наблюдая за сосредоточенной Мариной, подхватившей волосы резинкой, которую обычно таскает на запястье. Она с серьёзным видом мешает тесто в миске, а потом принимается за поиски половника. Отыскав поварёшку на дне одного из ящиков, Марина споласкивает его и с довольным видом черпает тесто, гуще нужного, выливает его тонким слоем на сковороду. — Как-то после выпуска из академии, когда мы с Наташей снимали однокомнатную квартиру на ВДНХ, — говорит она, аккуратно поддевая блин ножом, — Джеймс после задания остался у нас на пару дней. Наташа напекла гору блинов, потому что была Масленица, только их все пришлось выкинуть. Она вместо трёхпроцентного уксуса влила в тесто ложку девятипроцентного. Господи, как же Барнса тогда перекосило. Ната была такая гордая, когда ставила на стол эту кипу. Марина смеётся, переворачивает золотистый блин, вспоминает кислую Наташу, себя, красную от смеха, забившуюся в угол с пепельницей в обнимку, и пунцового Барнса, потому что блины на вкус вышли и правда отвратными. Стив улыбается. Он никогда не знал напарницу с такой стороны. Роджерс, кажется, рад, что Баки не был одинок, пока работал на ГИДРУ или КГБ. Марина снимает пышущий жаром блин, кладёт его на заранее приготовленную тарелку и тянет Стиву. — Хорошо бы смазать маслом, но так тоже сойдёт, — произносит она. Роджерс решительно не видит никакой разницы во вкусе, но тонкие блины тают на языке приятнее и нежнее. Он хрустит прозрачной корочкой по ободку, запивает блин кофе и на какое-то мгновение чувствует умиротворение. Марина разбавляет тесто молоком, чтобы сделать его жиже, сыплет соль на кончике ножа, пробует на вкус, и, довольно кивнув, льёт новую порцию на сковороду. — Ты поэтому позвонила Наташе, — произносит Стив, заполняя тишину. Марина отрывает глаза от пузырящегося блина. — Я всегда видела Барнса в Наташиной ретроспективе. А она видела в нём прежде всего человека. Я знаю, что он значит для неё. Ну, ещё я ей должна. Таша говорит, тебе она тоже должна. А у Джеймса был друг-художник. Правда, на художника ты не особо похож. Только без обид. Стив усмехается, тянет губы слабо. Получается какой-то порочный и замкнутый круг. — Ты не видела меня до сыворотки, — возражает он, наблюдая за ловкими движениями Марины. — Всё было так плохо? — Ну, я доставал Баки до плеча, — жмёт плечами Роджерс, — но меня всё-таки взяли в армию. — Да ты просто счастливчик! Наташа и Джеймс не спят с тех самых пор, как Марина неосторожно хлопнула дверью спросонья. Они молча обмениваются взглядами, когда кухня заполняется приглушённым шёпотом, и продолжают ютиться на краю. Когда Марина рассказывает про Наташины кулинарные подвиги, у Барнса во рту горчит. — Кажется, это было ужасно, — шепчет он в тёмную макушку, а Наташа мрачнеет, как тогда. С тех пор ей не было приготовлено ни одного несчастного блина. Следом Баки смутно видит перед собой щуплого Стива, который и правда доходит ему до плеча, и тот прикрывается крышкой от мусорного бака как щитом. Выходит, они знают друг друга с детства. Наташа соскальзывает с руки Баки шёлковой лентой, долго тянется на носках, треплет свалявшиеся волосы и плывёт в кухню. Она подходит к Марине со спины и тянется к остывающим блинам. Марина слабо бьёт её по пальцам. — Не таскай, Наташ, — просит она на русском, — знаешь ведь, что не люблю. — Привет, Роджерс, — улыбается Романофф, тянет руку к его блинам с другой стороны. Марина цокает и толкает её бедром подальше от плиты. — Что по баллистике? — спрашивает Марина в разгар завтрака, болтая ногами на подоконнике. Она уплетает толстые блинчики Роджерса, запивает их остывшим кофе и ждёт, пока Наташа разберётся в отчётах, что она скопировала ночью. — Пуля без нарезки, — отвечает подруга, стуча по клавиатуре. — Советский ствол, — мрачнеет Барнс, теряя аппетит. Оружие такого рода уже не актуально. Это ясно, как белый день. Значит, им пользуется только тот, кто действительно знает все его преимущества. Или же просто к нему привык. — У Стефании в крови найдено вещество неизвестного рода, — продолжает Наташа, попивая голый кофе. Привычка не завтракать оказывается сильнее соблазнительных ароматов. — Это ничего не даёт, — расстраивается Марина и понуро слезает с подоконника. — Вы говорили, у каждой Вдовы было своё направление работы, — подаёт голос Роджерс. — А если ключ в этом? — У нас нет информации о других Вдовах, — жмёт плечами Марина, останавливаясь напротив Роджерса. — У Беловой есть, — возражает Наташа. — У твоей поклонницы? — уточняет Марина. Подруга ведёт бровью. — Елена Белова — последняя выпускница Красной Комнаты. Она в программе не участвовала, но была одержима желанием стать Чёрной Вдовой, — поясняет Романофф. — Она была одержима Наташей, — поправляет Марина, — Лена изучала нашу программу, всех Вдов и результаты их тестов, пыталась превзойти Ташу. Немного не дотянула. Ты в курсе, где она сейчас? — В Париже. Открыла свой бутик нижнего белья. — Очаровательно. Давно хотела на Елисейские поля. — Мы работаем в парах, Марина, — осаждает Наташа. Подруга вздыхает, кладёт руку Роджерсу на плечо. — Собирайся, полетим пробовать лягушек.