Пора возвращаться домой

Воздух горящий вдыхал, Падал и поднимался. Рушились стены, пылали дома и мосты. Он шел и помнил, на чьей стороне он сражался

Париж оказывается дождливым и мрачным, объятым осенним огнём, искрящимся от мокрых глянцевых листьев. Марина и Стив прилетают туда после обеда. Они принимают решение заглянуть к Елене ближе к закрытию, чтобы посетителей гарантированно не было. Обычно встреча двух Вдов заканчивается отнюдь не дружественным распитием чего-нибудь спиртного и братаниями. Особенно, если Вдовы — выходцы разных поколений. Маринина парижская квартира оказывается уютной, образцом минимализма, но наполненной вещами сверху донизу. Роджерс только и успевает заметить из прихожей, что вместо дивана в небольшой гостиной стоит непомерная кровать с кучей пышных подушек и квадратом вязаного пледа в центре. — Я люблю барахло, — признаётся Марина честно и небрежно, спотыкаясь о натянутый холст в прихожей, на котором в центре высится Эйфелева башня, а периферия остаётся пустой, без следа масляных мазков. Этих холстов у неё повсюду, стоят в ряд, пустые и наполненные жизнью, большие и маленькие, удачные и не очень. — Не думал, что ты рисуешь, — замечает Стив, сбрасывает сумку и берёт в руки полупустой холст, скользя по шершавой поверхности оценивающим взглядом. Выглядит неплохо, правда, чётких линий не хватает совсем немного. — Так, балуюсь, — отмахивается она и возвращает недописанный шедевр на место, — идём, я голодная, а дома шаром покати. Она водружает на голову симпатичный берет винного цвета и вытаскивает Роджерса из квартиры с умопомрачительным видом на башню и близлежащие окрестности. Марина ведёт его в маленький ресторанчик в квартале от своего дома, выбирает столик у окна, приветливо улыбается официанту и голодными глазами впивается в меню. — Откуда квартиры по всему миру? — спрашивает Стив, погружая ложку в горячий ароматный луковый суп. Довольная Марина жуёт песочное тесто киша с лисичками и блаженно откидывается в низком глубоком кресле. — Наташе дарят за помощь, — говорит она, запивая не то обед, не то ужин восхитительным мерло, — мне тоже перепадает. Иногда приходится раскошеливаться. Хорошо, что у нас высокие оклады. — Почему ты перестала работать на Красную Комнату? — Роджерс методично черпает золотистый суп с кружками жира на поверхности и смотрит на собеседницу чистыми голубыми глазами. Марина переводит взгляд на стекло в сетке редких дождевых капель. Это почему-то до сих пор отзывается в ней болезненным эхом. Чувство, будто тебя предала не только система, но и Родина. — Скажи, если лезу не в своё дело, — предлагает Стив, двигая от себя пустую тарелку. — Скажем так — не сошлись в политических взглядах, — отстранённо отвечает Марина, глядя на размытую улицу за окном. Она складывает руки в замок перед собой, и её потерянный, отчужденный взгляд оставляет на Роджерсе глубокий шрам. — Ты ведь знаешь, что такое быть преданным системой, — она жмёт плечами, — ты следуешь правилам, которые ей угодны, но потом вдруг становишься неугодным сам. И система отрекается от тебя, сокращает свой штат и объявляет тебя никем. Роджерс на секунду опускает взгляд с тяжёлым вздохом. Чувства, о которых говорит Марина, ему хорошо знакомы. Он просыпается с ними каждый день и не знает, куда отнести их, в какой ломбард сдать, чтобы обменяли на пустоту или ощущение, что он хоть как-то вписывается в этот новый безумный мир. — Это плохая затея, Стив, — говорит Марина, расплетая пальцы и хватаясь за тонкую ножку бокала, — портить мне аппетит, когда на десерт профитроли с заварным кремом. Она стирает с лица страдальческое выражение и легко улыбается, пряча свои древние уродливые шрамы под привычной неунывающей маской. Елена открыла свой бутик на левом берегу Сены. Марина ведёт их по Мосту Менял в самом центре Парижа. Роджерс удивляется её умению ориентироваться в незнакомых городах исключительно по ресторанам и забегаловкам. Но тем не менее, это работает. Магазин Беловой обнаруживается в трёх кварталах под тенью горящего рыжего дерева с элегантной вывеской витиеватыми буквами. Марина хватает Роджерса под руку, поправляет волосы и они входят внутрь. Там приятно и ненавязчиво пахнет чем-то цветочным и сладким, а свет интригующе приглушён. Наташа говорит, Елена часто обслуживает клиентов сама, потому что той это просто нравится. Кроме того, подчинённым иногда нужно показывать мастер-класс. Белова умудрялась убедить клиентов скупать едва ли не несколько комплектов белья разом. Марина блестящими глазами смотрит на бельё хорошего качества, пальцы быстро пробегают по приятной на ощупь ткани. Роджерс же просто теряется в этом многообразии. — Как тебе вон тот симпатичный халат? — спрашивает Марина явно забавляясь. Стив дарит ей красноречивый взгляд. — Ну ладно-ладно. — Мадам, мсье, — Елена выплывает из глубин к витринам, — простите, но мы закрываемся. — А соотечественникам скидка положена? — спрашивает Марина на русском, отнимает руку от Роджерса, собирается, готовая к любому развитию событий. Елена меняется в лице. Она резко дёргается в сторону стойки с кассовым аппаратом, проводит пальцем по шву и хватает из потайного отделения пистолет. Марина срывает с головы берет и бросает его в лицо Беловой. Елена мешкает. Роджерс успевает перемахнуть через витрину, вцепиться в её запястье и направить руку в потолок. Пара выстрелов выходит глухими. Марина с разбегу прыгает на деревянную стойку, за которой прячется кассовый аппарат, быстро забирается на плечи Роджерсу, кувырком перемещается за спину Елены, растягивая браслет-удавку. Прочный шнур больно врезается ей в шею. Марина фиксирует удавку и ловко переворачивается. Стив блокирует вытянутую руку Беловой и выбивает оружие из её затвердевших пальцев. Елена тяжело дышит, краснеет и отфыркивается. — Нам нужна твоя помощь, Лена, — говорит Марина ей в ухо, спокойно, доверительно, — мы здесь не для того, чтобы тебя убить. У нас нет оружия, можешь посмотреть сама. При мне браслеты и удавка. Он безоружен. Елена смотрит на Роджерса оценивающе, прикидывая шансы на победу в рукопашной. Один на один может быть и вышло, но у неё за спиной стоит Чёрная Вдова старой гвардии, первозданного сплава, ручной работы. Вместе их ей одной не одолеть. — Пусти, — хрипит она, приняв решение хотя бы выслушать. Убить всегда успеется. Стив отпускает её руку, отходит в сторону, куда отлетел пистолет. Марина ослабляет нажим, убирает удавку с шеи Беловой, пряча шнур в браслет на левой руке. Елена растирает саднящую шею, смотрит на гостей недоверчиво и недобро. Роджерс возвращает ей пистолет с пустым магазином, решив придержать обойму у себя. Белова хмыкает, кидает бесполезное оружие в тайник, закрывает магазин и ведёт незваных гостей в свой кабинет в глубине. — Кажется, я тебя испачкала, — говорит Марина, протягивая ладонь к плечам Роджерса. Она поочередно оглаживает оба, стряхивая возможную пыль. — Ерунда, — отмахивается Роджерс, а впереди идущая Елена кривится, заправляя светлые вьющиеся волосы за уши. Она впускает их в кабинет, усаживается в кресло за свой полупустой стол и указывает на места напротив. — Видели новости? — спрашивает она, закидывая ногу на ногу. Юбка туго натягивается на бёдрах. — Кто-то так отвратительно подставляет Романову. Белова знает Наташу так же хорошо, как знает каждый уголок в своей парижской квартире. По крайней мере, она так думает, а Наташа пока не спешит разрушать её иллюзии. — С чего ты взяла? — настораживается Роджерс. — Вдовы, конечно, привыкли к грязной работе, но не настолько, Капитан, — фыркает Елена. — Тебе нужна паранжа, я из-за тебя останусь без работы, — шипит Марина. — Ты-то не останешься. С такими навыками грешно прозябать без дела, — возражает Елена. — Может, к делу? — дёргает Роджерс. — Пришла просить за подругу, Бестужева? — подаётся вперёд Елена. Стив слышит фамилию Марины впервые. Она до странного похожа на заунывный зимний ветер. — Ты — единственная, кто знает об академии больше, чем мы. — Врага надо знать в лицо, — соглашается Елена. — Что именно тебе нужно? — Направления внедрения Вдов. У тебя был доступ к материалам, я знаю. — С чего мне тебе помогать? С чего мне помогать ей? — Ты ей должна. Елена хмурится, вспоминая, как Наташа однажды спасла её. — Ты, как я погляжу, тоже. — Красная Комната знатно нас поимела. Не хочу, чтобы Вдовами пользовались, когда хотят. Елена внутренне соглашается. Её саму использовали в тёмную, сыграли на любви к Родине как на расстроенном пианино. — Ладно. Я помогу. Только если ни вас, ни её больше никогда не увижу. — Ну, это как получится. Знаешь ведь, что зарекаться нельзя. Белова пропускает замечание мимо ушей, выдирает из ежедневника линованный лист и принимается записывать двадцать шесть стран для внедрения. Она делает это быстро, размашистым почерком, не запинаясь ни на секунду. Елена протягивает исписанный лист с облегчением. Возвращаться в прошлое пусть и в воспоминаниях неприятно. А ведь когда-то обучение в академии было для неё предметом гордости. — Спасибо, — произносит Марина и поднимается вслед за Роджерсом, оставившим обойму на столе. Она на секунду замирает на пороге и оборачивается. — Когда ты училась, у вас были уроки балета? — Балета? — переспрашивает Елена, думая, что ослышалась. — Нет. На кой чёрт? У Марины внутри всё напряжённо звенит. Вот и ей хочется знать, на кой. — Видимость хорошая, — говорит Барнс, глядя в бинокль. — Я бы сделал так же. Наташа убирает волосы от лица. Ветер то и дело швыряет их обратно. Они стоят на крыше напротив дома, где Стефания снимала квартиру, и смотрят в дырявое окно. Под ногами нет ничего, кроме жухлых листьев. Гильзы убийца забрал с собой. Наташа молчит, но именно это сходство её, возможно, пугает. Она уверена, Барнс здесь не при чём, пусть он и почти единственный известный ей убийца, пользовавшийся советским стволом. Они спускаются, направляются к пожарной лестнице того дома и снова лезут на крышу. Оттуда проникают на балкон последнего этажа, и, поддев двери ножом, влезают в квартиру. Наташе нужно увидеть всё своими глазами. И пока она придирчиво осматривает каждый сантиметр, обращая внимание на то, на что обыватель бы не обратил, Баки вспоминает давно забытое ощущение прикрытой спины. Они работают слажено, обходятся жестами и взглядами, без сговора и подготовки, чистая импровизация, испытанная годами. И от этого по венам вместо крови бурлит взрывоопасная смесь. Наташа надеется на тайник. Ей нужно хоть что-то, лишь бы зацепиться. Она первым делом идёт в спальню, но как назло, толком найти ничего не удаётся. Следом входит Барнс и протягивает ей сложенный вдвое листок с красиво выведенным «Наташе» сверху, найденный на кухне. Она на секунду вспыхивает. Тот, кто её подставляет, знает, что она обязательно бы полезла в квартиру сама, даже несмотря на безоговорочное доверие к Марине. Наташа разворачивает листок, а внутри круглыми буквами змеится приглашение на светский вечер через три дня. Марина не осознаёт, насколько она потеряна, пока не обнаруживает, что оставила свой берет у Елены. Она молча тянет Роджерса в магазин, набивает корзину сыром, свежим багетом, фруктами и бутылкой пино нуар, и всё так же молча отдаёт Стиву полный пакет, мрачно глядя осыпающееся пеплом небо. Этот чёртов балет не даёт ей покоя. И как только она пытается связать всё воедино, ей становится дурно, трещит голова и ком тошноты пухнет в горле. Они возвращаются в квартиру. Марина щёлкает выключателем, но ничего не происходит. Только сумеречный свет лениво затекает в окно, взбивая темноту по углам. — Кажется, я забыла заплатить за свет, — говорит Марина, приваливаясь к стене, — блин. Хорошо, что я барахольщица. Она вынимает из кармана телефон, включает фонарик и жестом зовёт Роджерса с собой в ванную. Там, под раковиной в шкафчике она находит две коробки разнокалиберных белых свечей, а на дне нашаривает зажигалку. На создание удобоваримых условий существования уходит около получаса. По всей маленькой квартире расползаются гусеницы свечей, озаряя приглушённым светом стены. Роджерс походя осматривается. Ему удаётся ни разу не споткнуться о расставленные по всему полу натянутые холсты. Стиву нравится техника и цветовое решение, но кое-где он бы внёс правки. Его взгляд притягивают мириады пятнистых мотыльков на одном из полотен. Он цепляет его за раму и подносит к свечам, рассматривая фактуру, чёткие, и вместе с тем смазанные контуры. — Давно ты этим занимаешься? — спрашивает он, когда Марина выходит из кухни, стягивая пальто, в котором становится жарко. — Точно не знаю, — она жмёт плечами и сдувает со лба чёлку. Она отросла и теперь вечно норовит выколоть глаза. — Наверное, с тех пор, как начала работать на Союз. Нужно было отвлечься, а постоянно пить — не выход. Наташа, например, любит лазать по горам. Может пропасть на несколько дней, клещами оттуда не вытянешь. Ты располагайся, а я в душ. День какой-то сумбурный. Стив опускается на край кровати, которая тянется от стены до стены, перебирает пальцами полотна. Видит русские пейзажи с тяжёлым полноруким небом, дородную Москву, Наташу, которую он не знал и вряд ли когда-то узнает, и много мотыльков. Целые стаи разлетаются по триптихам, а за ними нет-нет, да сверкнёт блестящее паучье брюхо. Марина выходит из ванной, затягивая пояс халата-кимоно, шлёпает босыми ногами в гостиную. Волосы змеятся блестящими мокрыми лентами, а сама она густо пахнет чем-то терпким, едва уловимым. — С холодильником ведь тоже беда, — заключает она, останавливаясь напротив кухни. — Придётся есть. — Я могу помочь, — предлагает Роджерс. — На то и расчёт. Они в четыре руки нарезают багет, сыр, моют фрукты. Стив открывает вино без штопора, разливает его по кружкам. Марина щедро разрешает устроиться на кровати в облаке подушек. Она садится по-турецки, запахивает халат и, наконец, разворачивает лист, переданный Еленой. Глаза светятся надеждой, но при первом взгляде тут же гаснут. Она протягивает список Стиву. — Стефания должна была работать в Италии, — вздыхает Марина и принимается общипывать ломтик сыра. — Господи, какая бессмыслица. — Нат могли просто выманить, — предполагает Роджерс, пробежав глазами по листку. — После падения ЩИТа она залегла на дно. Марина пьёт вино, хрустит багетом и не может найти смысла во всём этом. — Надо сосредоточиться, — говорит она, тянется к пустому холсту у стены, цепляет из стакана на полке остро заточенный карандаш и принимается скрести им холст, сосредоточенно щурясь. Она завязывает волосы мокрой резинкой в высокую, несимметричную шишку. Марине кажется, что скрип её извилин куда громче шороха карандашного грифеля по щербатому холсту. Роджерс устраивается у большого окна, ставит кружку с вином на пол и замечает на той же полке большой альбом для акварели. — Ты ведь художник, Стив, — вскидывается Марина, откидывая чёлку. — Если хочешь — пожалуйста. Тебе тоже не мешает сосредоточиться. Он благодарно кивает, тянется за куском ароматного багета, затем за альбомом и карандашом. — Ты не думала, что дело — в вас, Вдовах? — произносит он какое-то время спустя, когда силуэт Марины лёг на бумагу. — Я даже не хочу об этом думать, — отмахивается Марина, — если всё в конечном итоге приведёт нас к академии… Она вздыхает, застревая на половине фразы. — Тебе страшно? — Роджерс спрашивает участливо, без давления. Марина незаметно располагает его к себе, как бы яростно она не пятилась назад и не кичилась статусом одиночки. Она усмехается как-то криво, а взгляд на него бросает неестественно холодный. — О, летнее дитя, что ты знаешь о страхе? Страх бывает зимой. Роджерс хмурится, рука замирает над бумагой. Марина сейчас так внезапно стала похожа на ту, кем должна была стать. Вдовой с ядовитыми пальцами и смертельными поцелуями. — Однажды, когда Барнс всё вспомнит, спроси его, каково это, учить девчонок убивать. Спроси его, как сделать смертельное оружие. Вот только он не ответит, потому что не хватит сил рассказать всё, что происходило в тех стенах. Марина замолкает, сжимает в пальцах карандаш до белых подушечек, так, что дерево в конце концов не выдерживает. — Прости, я не должен был. Стив откладывает альбом и подаётся вперёд. — И ты меня извини. Дни дурацкие. Марина выпивает вино залпом, не глядя ставит стакан на пол, украдкой вытирая слёзы из глаз. — Может, расскажешь что-нибудь о себе? Я знаю всех Наташиных друзей. Даже у Клинта на ферме пару раз была. Его сын — сущее наказание, — предлагает она, чтобы отвлечься. Марина кладёт обломки карандаша на полку и тянется за новым. — Даже не знаю, с чего начать, — мешкает Стив, откидываясь на спину. — Расскажи про дружбу с Солдатом. А то я про Ташу столько тебе разболтала, хватит на хилый томик с биографией. Наташа залезает на табурет с ногами, греет пальцы о кружку со сладким чаем и смотрит на приглашение в Женеву, пока Джеймс торчит в душе. Ей кажется, что она даже знает этот почерк, вот только вспомнить не может, кому он принадлежит. Дело теперь принимает серьёзный оборот, нежели могло показаться в начале. — Наташа. Барнс выходит из душа, растирая мокрые волосы полотенцем. Наташа поднимается, усаживает его на стул, забирает полотенце и трёт его волосы сама, при этом не отвлекаясь от размышлений. Теперь, когда они вдвоём, находиться бок о бок комфортнее. Долго смотреть друг на друга и молчать — тоже. В конце концов, если она задумала свести Марину и Роджерса, то им нужно больше времени проводить вдвоём. — У ГИДРЫ был проект, «Эскадрон смерти». Они создавали мне подобных, заставляли меня их обучать. Это было до вас, Вдов. Проект заморозили из-за нестабильности объектов, солдат поместили в криокамеры. — Думаешь, до них кто-то добрался? Наташа сводит брови, мягко растирает прядь за прядью, мимоходом думая, что Барнса нужно постричь. — Я не знаю. Единственный способ узнать — проверить базу. Или найти Карпова. Он отвечал за это. — Найдём. Наташа вешает полотенце на спинку и направляется к своему нагретому табурету, но Барнс ловит её пальцы. Она останавливается, разворачивается и пусто смотрит на звезду, грея в ладони металлические пальцы. — В девяносто первом я получил приказ доставить груз. Его перевозил Говард с женой. Когда-то мы были друзьями. Барнс поднимает глаза. Наташа видит, как они блестят от слёз. У Баки внутри всё крошится холодным хмаревом, с оглушительным грохотом. Она присаживается напротив, кладёт свои ладони ему на щёки. — Я помню их всех. Как бы они не пытались стереть из памяти, я всё равно помню. Каждого. Наташа знает, что помнить — тяжкое бремя, не каждому дано его вынести. Лично она помнит все их зимы и несбывшиеся мечты, успешно выполненные миссии и тренировки до первой крови. А ещё она тоже помнит их всех. Тех, кого отправила на покой одним выстрелом или ударом. Наташа выпрямляется и притягивает Барнса к себе, кладёт его голову на свою грудь, целует в макушку, прикрыв глаза. Джеймс хватается за неё, как за последний шанс не умереть. — Не говори Роджерсу. Когда всё закончится, расскажешь Старку. Так будет правильно. Она утыкается носом в его волосы, руками скребёт спину. Они как два потерянных спутника виснут в огромной вселенной, где никогда не восходит солнце и всегда холодно. Поломанные, со сбитыми настройками и ложными координатами. — Надо позвонить Марине, — гудит Наташа. Барнс расплетает руки и выпускает её. Когда телефон выбрирует где-то под ногами, Марина вздрагивает, откладывает холст и берёт трубку. — Ты на громкой, — говорит она, кидая телефон между собой и Стивом. — Ты тоже. Рассказывайте. — Бесполезно, Наташ, — заявляет Марина. — Это тупик. Направление Стефании — Италия. Так что, в Вене она была сама по себе. — Не густо. Как там Белова? — Цветёт и по-прежнему считает, что мы ни на что не годные старухи. — Есть шанс проверить. Нас ждут в Женеве через три дня. Присмотришь что-нибудь приличное в столице моды?