Пора возвращаться домой

Лишь наши неродившиеся дети Уже всё понимали на рассвете, Что мир накроет шоковым цунами, И мир проснётся новым, но не с нами

Марина просыпается от тянущей боли в затылке и обнаруживает, что Роджерс придавил её волосы плечом. И теперь она не может сдвинуться без потерь. — Стив, — сонно шипит Марина, нашаривает рукой его плечо и толкает. Он медлит с пробуждением, только лицом к ней поворачивается, утягивая волосы к себе ближе. — Роджерс! — Марина слепо ударяет, куда придётся, вкладывая в удар фунт негодования. Стив резко распахивает глаза и быстро соображает, что к чему. — Прости, — извиняется он, сдвинувшись, и растирает ладонью сонные глаза. Марина облегчённо выдыхает в потолок, подбирает волосы и садится. Роджерс смотрит на неё в полудрёме, пока сон нехотя сползает с его груди. Она прочёсывает волосы пальцами у корней, откидывает голову назад, собирает их на затылке по бокам, ведёт ладонью по шее, загребая оставшиеся пряди и вяжет замысловатый узел, угрюмо глядя в спальную дверь. Стив не торопится закрывать глаза, всё смотрит, как Марина откидывает одеяло, стекает с дивана и плывёт к окну, потягиваясь. Ощущение, что она вот-вот сделает фуэте, взмахнув тяжёлыми фалдами халата непростительно легко, аккуратно устраивается на груди вместо ушедшего сна. Самый страшный Наташин шрам змеится по руке, течёт в плечо и сердце, завязываясь там морским узлом наивысшей сложности. Ей оставили его, кто бы мог подумать, холодной зимой, в канун какого-то языческого праздника, расписавшись на ней, как на поздравительной открытке, больше похожей на похоронку. Странно, но у Баки шрам был идентичный, только полз с другой стороны, был длиннее и ужаснее. Их теперь ничем не перекрыть, любые бинты сгорят и рассыплются, а мази растают, по коже стекут. Барнс дышит Наташе в шейный позвонок, а его рука находит приют на её животе. Наташа сжимает живые пальцы, перебирает их, как цветочные стебли, жмёт на подушечки, скользит по оплетающим венам и смотрит в стену напротив, где висят Маринины мотыльки в простой деревянной раме. Полуденное рыжее солнце лезет в щели штор, холодным языком вылизывает Баки широкую спину, бьёт его, как кнутом. Барнс, не спавший, наверное, уже с рассвета, медленно вспоминает, как они лежали вот так, на кровати с клетчатым кусачим одеялом, а в Наташином чреве зияла дыра. Марина, чтобы дать им время, устроила тогда потасовку в другом крыле академии, задействовала в ней всех Вдов, прикрываясь послеоперационным шоком. Наташа тогда почему-то не плакала. Только пусто смотрела на безликие скалящиеся стены и сжимала в пальцах его ладонь на своём животе, пытаясь смириться со статусом Чёрной Вдовы. Они теперь все, девчонки без кос и звонкого смеха, без разбитых коленок и первых влюбленностей, стали оружием за один короткий щелчок затвора. Марина прислушивается к смешкам в спальне и довольно улыбается, глядя, как Роджерс, потерянный в позднем утре, садится на диване, запуская широкую ладонь в сбившиеся волосы. Он проводит ладонью по лицу и всё время думает, что нужно побриться, но вовремя себя одёргивает. — Представляю, с каким удовольствием ты будешь бриться, когда всё закончится, — произносит Марина, натирая указательным пальцем родинку у носа. Стив упирается взглядом в спрятанные под шёлком плечи, скользит по шее вверх, смотрит ей в глаза, отчего-то уверенный, что Марина знает, что будет в конце. — А что сделаешь ты? — подаёт голос он. Марина жмёт своими проклятыми плечами и сдувает чёлку со лба. Совсем скоро её можно будет зачёсывать в хвост. — Ткну пальцем в глобус, уеду туда, куда попаду, возьму кофе в первом попавшемся кафе и пойду искать балетный класс, — рассказывает она совершенно серьёзно. Стив уверяется — он был прав. — А как же репутация и высокие оклады? Марина снова ведёт плечом, вызывая у Роджерса щекотку где-то в горле, и принимает озабоченный вид. — О таком не принято спрашивать, если не выпито ни одной чашки кофе, — увиливает она и с тем же видом отправляется в ванную. Там, умывшись, она тщетно пытается сменить пластырь на плечах, глядя в зеркало, но все порезы раздеть не удаётся. Марина возвращается в гостиную и садится к Роджерсу спиной, подобрав под себя правую ногу. — Помоги, — просит она, протягивает всё необходимое, и стягивает халат ниже, оголяет последствия вчерашнего вечера и немного горбится. Позвонок выступает крупным жемчугом, пузырится под молочной плёнкой кожи. Марина может привычно соврать, но не станет: у Стива мягкие на ощупь ладони, а прикосновения осторожные, неправдоподобно лёгкие, с родом его деятельности никак не сходятся. Наташа её раскусит, усмехнётся и поведёт бровью, а в глазах блеснёт «я же говорила». Стив снимает старый пластырь, смотрит на свежую коросту тёмного цвета, но взгляд, всё же, рассредотачивается, стекает на плечи, за шею, на ключицы. Марина сидит спокойно, только теребит края халата, когда Роджерс пальцами пропечатывает на ней свои следы невидимой краской, которая обретёт цвет лишь в тёмном одиночестве. — Спасибо, что возился вчера со мной, — говорит она, когда последний порез прячется за пластырем, а Стив тянет шёлк наверх, скрывает её греховные плечи и бережёт самого себя. — Всё ещё думаешь, что мы не сработаемся? — спрашивает он. Марина поворачивает голову. — Отвечу только после кофе, — серьёзно говорит она, а затем звонко смеётся. — Перестань, Стив. Я просто держала марку. Люблю работать одна, но в компании тоже умею. Это полезный навык. Наташа вылезает на звонкий смех и торчит в двери, пока Барнс натягивает футболку. — Когда раскошелишься? — ведёт бровью она. — Когда выпью кофе, — обещает Марина и поднимается, когда в дверь звонят. — Ты знала, да, — Стив смотрит на Наташу, из-за которой выглядывает Барнс. — Даже я знал, — говорит он. — И все в выигрыше, — разводит руками Наташа и уходит в ванную, приветственно махнув Йоханессу в дверях. — Привёз твою трость и кое-что ещё, — произносит он и суёт Марине папку с информацией, а когда та прячет её подмышку, протягивает ей лоток с кофе. Марина оставляет трость в углу, замечая, что клинок внутри нужно не забыть отмыть. — Спасибо. Тебе не сильно вчера досталось? — Всё в порядке. Менье благодарит меня за спасение его жизни, а вдовам моих ребят обещает компенсацию. Но дело ведь было не в нём? — Не в нём. Спасибо, что помог, Йоханесс. — Надеюсь, в следующий раз ты мне просто позвонишь. Он улыбается, а круглые веснушки прячутся в ямочках бородатых щёк. — Конечно. Марина улыбается и целует его в щёку на прощание, крепко обняв свободной рукой. — Я принесла нам пищу для ума, — говорит она, машет папкой и шлёпает на кухню, на ходу вынимая стаканчик с живительным напитком. — Кто ответственный за желудки? — Наташа, — хором отвечают мужчины, а вылезшая из ванной Романофф недовольно морщится, угощая ныряющего туда Роджерса щипком в бок. — Я помогу, — предлагает Баки, принимая от Марины, устроившейся на подоконнике, кофе. Он наскоро готовит тосты и ускользает в опустевшую ванную. Наташа жарит бекон, Роджерс готовит омлет, а Марина так и торчит на подоконнике в бледных лучах солнца, листая папку. Она думает, что жизнь полна абсурдов. По всем законам жанра им сейчас должно быть не до завтраков, кофе и дурацких пари. Но именно в этом водовороте событий вся повседневность приобретает приятный привкус, оттеняет главное. Стив мягко смотрит на вернувшегося Баки, который глаз не сводит с Наташи, изредка опуская взгляд в пухлый блокнот, и улыбается в щетину, замечая, что друг всегда неровно дышал к рыжим. Он бросает взгляд на Марину, застывшую на подоконнике. Она дарит ему понимающий взгляд в ответ. Стив предан Баки до последней, даже самой бледной пунктирной черты. Марина полезет за Наташей за край разумного и дозволенного. И это амбивалентно. Пока Наташа, не изменяя привычкам, тянет голый кофе, натянув футболку с выцветшим рисунком на колени, Марина, расхаживая по кухне, хрустит беконом и читает содержимое папки вслух. — Если вкратце, то выстрелы были сделаны с близкого расстояния, пули без нарезки, а в крови у Вдов найдено неизвестное вещество. Кажется, то же, что и у Стефании. Кто был с Ниной, Наташа? — Катерина, — отзывается Наташа, жестом прося передать ей папку. О Катерине они не могли вспомнить хоть что-то. Она ходила тенью, сторонилась всех подряд, но надёжно умела хранить секреты. Кажется, теперь она схоронит их вместе с собой. Марина передаёт Наташе документы, тянется за тарелкой с остывшим омлетом. — Может, сядешь? — предлагает рядом Роджерс. — Нет, так больше влезет, — отказывается она, быстро глотая яйца. — Я знаю, кто стрелял, — подаёт голос сереющий на глазах Барнс. Наташа оставляет папку перед собой и поднимает глаза в ожидании. Стив откладывает вилку и хватается за кофе. Баки рассказывает им про «Эскадрон смерти», а Наташа всё ждёт, что он всё-таки выронит правду об отце Старка. Но эти слова не звучат, остаются лежать мёртвыми птицами у него запазухой, и она выдыхает. Роджерс неизбежно подставится, когда выберет Баки, а Тони поставит напротив себя, потому что не выбрать он не сможет, если дело касается Барнса. — Значит, нам нужен тот полковник? — уточняет Стив, откидываясь на спинку стула. — Карпов, — кивает Марина и просит Баки передать ей тост. Она снова принимается за ходьбу, возбужденная с самого утра. Поездка на Родину будит в ней древнее и давно мёртвое. — Он в Кливленде, — сообщает Наташа, опускает ноги, а футболка теперь дуется старым парусом, — сбежал после отставки. Она нашаривает на столе телефон. — Тебе у окна? — спрашивает спустя несколько секунд Наташа, дёргая задумчивую Марину за рукав. Та кивает и наконец усаживается. — Сколько до самолёта? — спрашивает она, тоскливо глядя в свой пустой стакан. Стив любезно придвигает ей свой. — Четыре часа. — Мы не можем уехать отсюда, не попробовав ореховый пирог и фондю, — заявляет Марина. — Фондю? — уточняет Роджерс. — Почти национальное блюдо Швейцарии, — кивает Наташа, замечая сдавленный смешок Барнса. — Точно, — кивает Стив и улыбается следом за Баки. Марина смотрит на Наташу, а та жмёт плечами. Они наверняка иногда со стороны выглядят точно также, когда травят байки на русском. В Кливленде душно и пыльно, небо всё в коррозиях и царапинах. Наташа и Баки подъезжают к дому полковника под вечер, когда на горизонте горит тонкая закатная лента. Трупный запах слышится на расстоянии пушечного выстрела. Удивительно, как ещё никто не забил тревогу. Надежда узнать что-то новое тает на глазах. Наташа сжимает холодными пальцами переносицу и хмурит брови, когда в доме они обнаруживают подвешенный вниз головой труп полковника. Пол усыпан кусками штукатурки и белёсой пылью. В стене зияет дыра. В доме бардак, неприбранный хаос, на кипе газет у двери блестит пистолет. На столе Барнс обнаруживает пустую коробку, а рядом стопку бумаг и папок. Он открывает верхнюю, и она оказывается личным делом Карпова. Если бы не его синюшное, опухшее лицо, можно было бы сравнить, насколько он стар теперь. Волевой и жёсткий, Карпов никогда не позволял себе или кому-либо давать слабину. Он натаскивал солдат как цепных псов, культивировал в них злобу и ярость, упрямство и преданность малой Родине. У Барнса он не вызывал никакой симпатии. Наташа, ниже его на голову, всегда умудрялась смотреть на полковника свысока. Он ей не нравился, слишком много стали блестело в его глазах. Для Марины он был просто очередным среди призрачных лиц руководства, которым не было равных в манипулировании. — У него был блокнот, — говорит Барнс, захлопывая папку, — там было всё обо мне и других. — И он пропал, — догадывается Наташа, отходя от трупа и приближаясь к столу. — Там был код. У Джеймса в глазах становится невыносимо холодно. Он смотрит на Наташу, болезненно морщась. — От тебя, — она снова попадает в точку, чему не особо радуется. Наташа устраивает свою руку у него на плече, а пальцами обжигает затылок. Её навыки взлома изменились, заржавели, стали не узуальными. Она теперь большой спец в программировании. Наташа утыкается лбом ему в плечо, принимается судорожно вспоминать, как однажды она вскрыла этот хитрый код без отмычки голыми руками, и понимает, что тогда она совсем не пыталась, просто по наитию шла по кромке льда, где из полыньи высовывались холодные руки, жажда утянуть к себе на дно. Барнс в свете ламп замечает уголок затёртого письма с выцветшим Кремлём на марке и вытягивает его наверх. В правом верхнем углу змеится адрес и отправитель транслитерацией. — Кудрина? Наташа забирает письмо и читает имя отправителя ещё раз. — Никогда бы не подумала, — говорит она и вскрывает письмо. Там, на пожелтевшей бумаге, Кудрина, в привычных для неё языковых излишествах, рассказывает сердечному Карпову, как сложилась её жизнь после Красной Комнаты. Пока Наташа читает вслух на давно забытом родном языке, так, что речь становится несуразной и звучит совсем неграмматично, Барнс находит ещё пару-тройку таких писем. Возможно, тот, кто забрал блокнот, забрал и какое-то письмо. Вот откуда информация о Вдовах. Кудрина всегда была несдержана на язык, несмотря на работу в секретном ведомстве. Наташа прячет письмо в карман, бумаги складывает обратно в коробку, где в углу зловеще темнеет логотип ГИДРЫ, вызывает полицию и тянет Барнса за собой в расколотые сумерки. — Господи, Наташ, ты только послушай, — восклицает Марина, от полноты чувств убирая ноги со стола и оставляя бутылку пива в стороне. Она поднимает глаза на Роджерса и переходит на английский. — Тебе перевести нужно? — Я пойму, — успокаивает её он. — «Знаешь, Василий, откровенно говоря, я беспокоюсь за своих девочек. Теперь они предоставлены сами себе, разбросаны по миру и за ними некому присмотреть. За это время каждая из них стала мне родной.», — Марина откидывает листок, будто он прокажённый, — вот ведь старая лицемерная змея! — Ты ведь знаешь, она врёт, — Наташа флегматично жмёт плечами и усаживается на стул рядом. Они сняли два номера в невзрачном мотеле и теперь расположились в комнате Марины и Роджерса. — Убийца Карпова приходил за блокнотом, — говорит Барнс, не в настроении погружаться в красную пучину воспоминаний. — Его целью был я. — Принижаешь Наташину важность? — уточняет Марина, прикладываясь к бутылке. — Судя по тому, что все ищут её — план изменился, — возражает Роджерс у окна. Он отворачивается и облокачивается на подоконник. — Интересно, что Кудрина ему рассказала? — гадает Марина. — Как ты устроила драку после инициации, — предлагает Наташа, сжимая пальцы Барнса на своём плече. — Я сказала вам, что устроила драку? Я соврала. Мне пришлось забраться на подоконник в коридоре, где дурацкая занавеска пахла пылью, и начать разглагольствовать о том, что аппарат советской власти прогнил, а руководство Красной Комнаты только и делает, что пресмыкается перед вождями. Кудрина услышала мои вопли из балетного зала и вышла вся в праведном гневе. — Кто бы знал, что ты окажешься права, — безрадостно хмыкает Барнс. Наташа тянется за бутылкой и делает глоток. — Что за инициация? — спрашивает Стив, скрестив руки на груди. Марина смотрит на Наташу и моментально мрачнеет. Она поднимается со стула и отходит в середину комнаты, чтобы справиться с эмоциями. Наташа переводит взгляд в пол и долго выжигает в нём дыры. — Стив, — вздыхает Баки и качает головой. — Чтобы выпуститься из академии, мы должны были сдать финальный тест, — хрипло начинает Наташа, приняв важное для себя и Марины решение. Барнс сжимает её плечи, возвышается за её спиной грудой искорёженного металла. — Они согнали нас в балетный класс. Всех Вдов. Джеймс приводил их по одному. Тех, кого мы должны были убить. Это были мужчины с мешком на голове и следами крови на одежде. Выстрелишь — и ты Вдова. Всё просто. Наташа поднимает на Роджерса блестящие мёртвые глаза, и тому становится не по себе. Он тяжело вздыхает, а на лице видна печать сострадания. — Но это полбеды, — подаёт голос Марина и разворачивается. Она не знает, куда деть руки, но ей хватает сил смотреть Роджерсу в глаза. — После этого они отвезли нас на операцию по стерилизации. Чтобы упростить нам миссии. Чтобы мужчин было проще убивать. Чтобы не позволить нам родить монстров, себе подобных. Наташа не выдерживает. У неё по щеке катится слеза. Барнс заставляет её подняться и прячет в своих руках. — И дело совсем не в том, что однажды мы могли захотеть стать матерями, — продолжает Марина, а голос опасно звенит, — а в том, что они не имели права отнимать у нас надежду на то, что однажды мы перестанем быть оружием и изменимся. Роджерс срывается с места, подходит к Марине, и та позволяет себя обнять, крупно сотрясаясь в его руках. Она хватается за него в приступе острой боли в груди, которая течёт и множится, поднимается со дна с противным шипением. Наташа тихо плачет Барнсу в плечо спустя столько лет. Стив не находит слов, чтобы ответить. Потому что это всё никак не может уложиться в его голове, зверства, среди которых цвели Вдовы, были страшнее ночных кошмаров. Наташа помнит, как ночью, после отбоя, Марину прорвало. Она закрылась в ванной и сдавленно рыдала, кусая ладонь, лишь бы никто, даже Наташа, не услышал. Внутри пустота росла с немыслимой скоростью, пожирая внутренние органы с громким клацаньем острых зубов. Наташа тихо вскрыла замок, вошла внутрь и закрыла дверь снова. Марина сидела на кафельном полу в казённом халате и тряслась, как в лихорадке. В этой ванной они провели ночь в колючих судорогах и в реках собственных слёз. Эта ночь у них обеих клеймом горит на месте навеки пустого чрева. — Хватит на сегодня, идём. Барнс уводит Наташу в их номер, тихо прикрывая дверь за собой. Марина остаётся стоять, укрытая Роджерсом, переживая холод операционной снова и снова, пока он отчаянно пытается согреть её.