Пора возвращаться домой

Там, где нас нет, горит невиданный рассвет, Где нас нет, море и рубиновый закат, Где нас нет, лес, как малахитовый браслет, Где нас нет, на Лебединых островах

Наташа опускается на жёсткую кровать мотеля, подбирает ноги под себя и пусто смотрит в окно. В нем расплетают ветки тени от деревьев, суют их в щели оконной рамы и тянут свои искорёженные уродства к ледяным Наташиным ногам. Она не любит об этом вспоминать. Марина была права, не то, чтобы она хотела стать матерью. Не сегодня. Больше нет. Наташа хорошо помнит, как однажды в кабинете у Брежнева, Алексея прорвало. Быть за ним замужем было странно. Смотреть на кольцо на пальце, слышать его звон от удара о кружку, видеть блеск на солнце, который так напоминал ей отблеск металлической руки, было невыносимо. Эти чувства в груди не укладывались, торчали снаружи оборванными краями. Шостаков говорил вождю, что Наташа имеет право жить и хочет стать матерью, она достаточно послужила стране и с неё хватит. Брежнев только жевал губы, а через неделю передал Наташе похоронку лично в руки. Ей порой кажется, что всего этого не было. Она отправилась реальностью и валяется какой-нибудь коме. Или же просто спит под наркозом, до сих пор спит, пока хирург методично и отточено вычищает ей чрево. Барнс опускается напротив, на неудобный потёртый стул, и видит по Наташим сведённым бровям и болотистым глазам, что она где-то не здесь. Унеслась в далёкие дали и погрязла в их топях, барахтается и не может вылезти. Он не видел её так давно, что теперь она кажется ему воспалением отмершего от холода мозга. Спасает только касание, случайное и выверенное, обыденное и загаданное, тепло, то справа, то слева, сзади и впереди, когда она вертится вокруг него в неизвестном танце с новыми элементами. У него где-то в груди, под нижними рёбрами, просыпается страх. Если код активируют, всё, что выплыло на поверхность трупными воспоминаниями, канет обратно в небытие, и чувство, что шевелится в грудине, погибнет опять. — Я была замужем, — внезапно говорит она, ушибленная волной воспоминаний. — Ты помнишь? Барнс морщится, упирает локти в колени и сплетает пальцы, опуская голову. Он смотрит в щели между половиц, из памяти пытаясь выудить хотя бы призрачную нить, но перед глазами только белая пелена. Наташа даёт ему время, пока ломкие уродливые пальцы теней хватают её за лодыжки. Джеймс муторно молчит, помнит только её, согнувшуюся на клетчатом одеяле, а потом она будто растворяется в снегопаде и больше не возвращается никогда. Вместо неё маячит Марина, которая теперь всё время щетинится и больше не улыбается. Она как-то обронила излишнее «он лётчик, может, ей повезёт» и закинула винтовку за спину, натянув поглубже капюшон. Он помнит, что на место Наташи поставили её, не такую гибкую, но руководству верную. — За лётчиком? — сипит он, отрывая глаза от пола. Наташа кивает, воскрешая в памяти его давно запылённый образ. А может, лишь свою очередную фантазию. У Баки в памяти медленно, след за следом, проявляется снег, Наташа, вся в чёрном, держащая пальцы у него на губах, тихо шепчущая «мне жаль». И он медленно сдирает заскорузлую плёнку слой за слоем, вспоминая, как Шостаков приходил в академию смотреть на Вдов, и приглянулась ему именно Наташа. Неудивительно. Ему, Барнсу, она ведь тоже приглянулась. — Где он теперь? — В земле. Барнс перемещается на кровать, тянет Наташу к себе. Она послушно устраивает голову у него на груди, представляя, как спустя столько лет посмотрит Кудриной в глаза и скажет что-нибудь обязательно дерзкое и циничное, как она это умеет, а потом с размаху обожжёт её пощёчиной, как давно мечтала. Марина выворачивается из рук Роджерса и закрывается в ванной. Она пускает холодную воду и смотрит на своё всё в слезах отражение. Для неё это было главным запретительным знаком. Марина не подпускала к себе никого близко, лишь бы избежать этих мучительных признаний в бесплодии по чьему-то хотению. Даже Рауль, последний парень, так удачно этого избежал, потому что Марина, вот незадача, умерла. Она набирает полные ладони холодной воды и тщательно смывает следы слёз, пока всё тело затягивает тонкой плёнкой, пряча под собой тепло Роджерса. У Стива тянет в груди неприятно, с тугим звоном. Он отходит к столу и тяжело опускается на видавший виды стул, упирает локти в колени, смотрит на свои руки. Он, выросший на войне и взрастивший её в себе, знает, что она у каждого своя и спорить, чья страшнее бессмысленно. Марина выходит из ванной с видимостью относительно нормального состояния. Она вытирает лицо хрустящим полотенцем, оставляет его на крючке, натягивает рукава свитера до самых кончиков пальцев. Огромный вырез оголяет плечо и бретель майки. — То, что с вами сделали, — говорит Роджерс, поднимая глаза, — чудовищно. — Ну, — Марина жмёт плечами и подходит к нему, — думаю, они за это поплатились. Карпов бесславно умер, остальные, надеюсь, тоже не в выигрыше. К этому можно привыкнуть, если перестать вспоминать. — Если бы я знал, о чём речь, я бы не спрашивал. Стив выпрямляется, откидывается на спинку, смотрит на Марину чистыми глазами. Она кладёт ему руку на плечо, поглаживает, сжимает. — Если бы да кабы, — вылетает у неё на русском задумчиво, — перестань, Стив, — продолжает она на английском, — ты ведь был на войне, знаешь, как это работает. Роджерс горько усмехается, глаза темнеют. Марина сжимает его плечо сильнее, перемещает руку на загривок, пальцы погружает в волосы. — Но я не научился этим пользоваться, — он качает головой, снимает её руку и сжимает пальцы в ладони. — Что она забрала у тебя? Война. Марина продолжает стоять, заправляет волосы за ухо, оголяя неизменную серёжку, смотрит на Стива с болевым осадком. — Друзей, — отвечает он, не раздумывая, а после запинается. — Любовь? — догадывается Марина. — Я не уверен, что это именно то, — качает головой Стив, — она прожила счастливую жизнь, я думаю. — Ты тоже можешь попробовать, — предлагает Марина и призывно сжимает его ладонь. — Правда, пока придётся повременить. Она переводит взгляд на стол. Стив тянет к потрёпанной фотографии. Там все. Карпов, Кудрина, директриса, Безухов и Пчелинцев. А в центре, двумя ровными рядами, девочки с покалеченной судьбой. Роджерс быстро находит рыжую Наташу, а рядом с ней, как константу, коротко стриженную Марину. — Зря ты полез в это, — произносит она с сожалением, — у Вдов дела грязные, потом не отмоешься. — Наташа — мой друг, — отвечает Стив. — Ещё не поздно остаться здесь. — Я не привык отступать. Марина хмыкает, вытаскивает свои плавкие пальцы из его горячей ладони и тянет к прямоугольнику в его руках. Эта фотография была инициативой директрисы. Уж слишком она гордилась своим детищем. Экземпляры достались только преподавателям. Вдовам же только и оставалось, что твердить всем любопытным о своей карьере в Большом театре, демонстрируя безупречный арабеск, а потом, в одинокой темноте, пока никто не видит, распускать свои паучьи лапы и плести паутину из смерти. Роджерс долго не может уснуть. Дело совсем не в кровати, которая почти такая же жёсткая, как было раньше. И даже не в вертящейся Марине, у которой перед глазами, как на конвейре, пролетают многорукие кошмары. Стив раскрывает глаза и смотрит на почти оправившиеся Маринины плечи. Сердце его бьётся упруго и гулко, когда она снова беспокойной поворачивается, утыкается носом ему в грудь и крупно вздрагивает, дёрнувшись. Лицо болезненно искривляется. Стив кладёт ей ладонь на горячее плечо и аккуратно поглаживает. Марина расслабляется, тело перестаёт корчиться, и она облегчённо вздыхает сквозь сон. Роджерс поднимается с кровати, проводит ладонями по лицу, снимает куртку со спинки стула и выходит на улицу. Внизу, на железных ступенях, сидит горбатая Наташа и смотрит в простреленное звёздной дробью небо. Стив опускается рядом. — Что тебе показала Ванда? — задумчиво спрашивает Наташа, сплетая пальцы. Плечи у Стива сразу опадают. Он вспоминает нестерпимый гул в ушах, солдатский смех, а потом, вдруг, звеняющую тишину и Пегги в его руках. — Фотография девушки в бункере, — говорит Стив и ждёт, пока Наташа кивнёт. — Я должен ей танец. Я видел конец войны и её. — Конец войны, если бы ты не замёрз? — Да. Наташа опускает взгляд на свои сцепленные руки на коленях. Она ёжится под большой ей курткой Барнса и долго молчит, прежде чем продолжить разговор. — Я видела Красную Комнату, — произносит она. Стив помнит, как Бартон едва ли не нёс Наташу на себе после этого. Теперь он понимает, почему. Роджерс протягивает руку и прижимает Наташу к себе. Они долго молчат, пока ей не надоедает. — Ты позвонил той медсестре? — Хочешь, чтобы я ответил прямо сейчас? — Да. — Нет. Наташа слабо улыбается, перебирает стебли своих пальцев. За спиной слышится хлопок двери, шаги и грузное приземление тела. — Сны? — спрашивает Марина у обернувшейся Наташи. Она кивает в ответ. — Мне нужен кофе, иначе конец, — бурчит Марина, кутаясь в пальто. Осенние ночи ужасно холодные. Про осень дома думать страшно. Марина утыкается лбом в Наташино плечо, Стив усаживается в пол-оборота. — Может, поменяем билеты? — предлагает Барнс, вырастая за спиной, потирая щетинистую щёку. — Ладно мы, — гудит Марина и поворачивает голову, чтобы видеть Роджерса, — а ты чего не спишь? — Ты много ворочаешься. — Боюсь лететь домой. В ноябрьском снегу нет ничего необычного. Он сыплется на голову прохожим, целует им холодные щёки и оседает на плечах. Реагент под ногами разводит грязь, город гудит и надсадно хохочет, приветствуя блудных детей. Марина отрешённо смотрит в небо, вдалеке прорезанное сталинскими высотками, и внутренне ёжится. Тоска по Родине оказалась больной и измученной, почти неизлечимой и необъяснимой. Наташа сжимает ладонь Барнса, а он видит призраков среди прохожих, в окнах машин и в глазах домов. У неё щемит где-то в районе обугленного сердца. Очень сентиментально. Та самая квартира на ВДНХ стоит пустой, кажется, целую вечность. Они купили её вскладчину, отдавать кому-то хоть какие-то крохи счастливой жизни, пока вокруг текли реки крови, они не решились. У подъезда типового дома всё так же стоит скамейка с облупившейся краской. Марина первым делом садится на неё, как только вываливается из такси. — Соскучилась по Родине? — хмыкает Барнс, вытягивая из багажника сумки. Наташа задирает голову кверху и смотрит на широко распахнутые глаза дома. Джеймс отчего-то знает, что подниматься нужно на пятый этаж, поворачивать влево, а к перилам лучше не прикасаться. — Не поверишь, — отзывается Марина, глазея на высокое небо. Эта манная каша вышибает у неё слезу, а горло щекочет желание покурить. Марина думает, что хорошо бы проверить, жив ли ещё круглосуточный ларёк на углу. — Ты бы проверила, вдруг грязная, — говорит Наташа и жестом зовёт всех за собой, поднимаясь по трём разбитым ступеням. — Она никогда чистой не была, — отвечает Марина, царапая каблуками сырой асфальт, — Стив, — зовёт она вставшего напротив Роджерса, — хочешь экскурсию? А то в холодильнике шаром покати. Правда, не обещаю, что тебе понравится. — А что ты можешь обещать? — щурится он. Белые мошки так и норовят выколоть глаза. — Обещать я могу всё, что угодно. А вот сделать — другой вопрос. В подъездной глубине согласно хохочет Наташа. Вот уж правда, у них страна обещаний и нереализованных возможностей, несбывшихся мечт и великих трагедий. Стив усмехается в щетину и согласно кивает, оставляя Марину ждать его под сырым, плохо сваленным небом, с торчащими комьями ваты по краям. Когда Роджерс хлопает за собой дверью, Наташа вжимается в неё, холодную, устало. Барнс устраивает сумки у стены и оборачивается. Так уже было однажды. Они были в клоаке мира вдвоём едва ли не неделю, если не две, а Марина торчала дома, изнывая от скуки. Но по возвращению они её не застали. Марину отправили в Бейрут, под очередного активиста, который не умел держать язык за зубами. Тогда у них было три дня одиночества на двоих. Баки разворачивает, делает один широкий шаг, вжимает Наташу в дверное полотно и целует её губы. Она подаётся вперёд, кладёт ладони ему на лицо, чувствует, как его руки ползут по талии. Когда-то давно всё именно так и было. И было это правильным, возведенным в абсолют. Чтобы дойти до приличного кофе, придётся стоптать не одну пару башмаков, поэтому Марине приходится довольствоваться растворимым. Старая, ещё советская, турка бесследно исчезла из всех ящиков, и Марина расстроилась окончательно. Зато пепельница продолжала доживать свой век на подоконнике. — Кудрина сменила адрес, — сообщает Наташа, разгрызая свежую сушку. Барнс вертит вторую такую же в пальцах и пьёт чай из огромной кружки с трещиной у ручки. Он случайно уронил её одним февралём, когда Наташа обыграла его в нарды. Стив сидит у стены, откинувшись на спину, представляя, как в этой квартире уживалось трое первоклассных убийц. Марина привычно устраивается в углу, подтянув колени к груди, изредка поглядывая на идеальный профиль Роджерса. — Она теперь преподаёт в балетной школе, — продолжает Наташа, — в той самой. — Нас изредка вывозили в Москву, — пускается в длинное объяснение Марина. — Водили в музеи, театры и прочее. Мы с Наташей часто сбегали просто побродить по городу. Она любила смотреть на балерин, и мы долго торчали у окон одной балетной школы. — Допивай быстрее, через час мы должны быть там, — торопит Наташа, отодвигая пакет с сушками, — я записала нас на вечерний урок. — Только найду пуанты, — кисло улыбается Марина и оставляет пародию на кофе в углу стола. Она слезает с нагретого табурета и прячется в спальне, муторно копаясь в шкафу, полном хлама. Через несколько минут на стол ложится доска с шумным содержимым. В глазах Барнса виднеется сияющий проблеск. Роджерс смотрит с любопытством. — Чтобы скучно не было, — поясняет Марина, — это нарды. Барнс научит, он не плох в этом. — Но не лучше вас, — отзывается Баки, притягивая коробку к себе. Марина переглядывается с Наташей. — Это точно понравится, Стив, — говорит Марина и хлопает Роджерса по плечу, — обещаю. В этот балетный зал им ни разу не удавалось попасть. Они жадно глотали каждое выверенное, идеально отточенное движение балерин за стеклом, пока их не одолевал мороз. С сибирским ему было не сравнится, но занудства хватало. Марина твёрдой рукой ведёт по гладкому станку. Тело так и подначивает встать в пятую позицию, разгладить репетиционную юбку и исполнить очередное, вызубренное до мозолей, па. Наташа стоит у зеркал, скрестив руки на груди. В таких зеркалах всегда отражались чудища, зубастые и длиннорукие. Иногда в них отражался Барнс. Он просачивался на её ночные репетиции и таился в углу, хмуро глядя, как Наташа царапает своими пуантами пол, тонкими руками режет воздух, заодно с непривычки задевая ему грудь. — Добрый вечер, девушки, — слышится шелест у двери. Кудрина входит в зал, поправляет высокую причёску из седых, почти белых волос узловатыми пальцами в кольцах. — Почему вы до сих пор не одеты подобающим образом? Она стучит тростью по паркетному полу с негодованием. Марина и Наташа оборачиваются синхронно, не сговариваясь. Кудрина с прищуром вглядывается в их лица, а когда осознание приходит, отшатывается. — Только дёрнись к двери, — предупреждает Марина жёстко, разворачиваясь к ней всем корпусом. Кудрина, как рыба, то открывает, то закрывает рот. — Тебе ведь отдали приказ, Романова, — давит она, нашаривая рукой опору, и приваливается к стене. — Не вышло, — флегматично ведёт бровью Наташа. Она проходит мимо ненавистной преподавательницы и закрывает дверь. Кудрина верна своим привычкам. Во время репетиций в зал никто не сунется, лишь бы не попасть под её горячую руку. — Я предупреждала директрису, ваш тандем не принесёт никакой пользы, — замечает она и тяжело опускается в кресло в самом углу. Старая, почти рассыпающаяся, поддерживающая жизнь только благодаря собственной сыворотке, она вдруг понимает, что ноги уже не держат. — Вас надо было разделить сразу же, как только вы потянулись друг к другу. — Как вы делали это с Натой и Солдатом? — уточняет Марина, упираясь руками в станок. Она долго думала, что скажет, когда увидит ту, с чей подачи все Вдовы теперь дефектные. Кудрина и директриса пришли к необходимости стерилизации вместе, с материнским пониманием и чисто женской солидарностью, искренне веря, что так они только помогут несчастным девочкам лучше служить стране. — За Солдата отвечал Василий, это было вне моей компетенции, — отвечает Кудрина устало и сжимает переносицу. — Я уже не надеялась, что увижу хоть одну из моих девочек. Пришли меня навестить? — Ты знаешь, зачем мы здесь, — бросает Наташа, дёргаясь от звенящей в старческом голосе фальши. — Нет, — отрицает Кудрина, правдоподобно округляя глаза. Марина теряет терпение, вынимает из поясных ножен оружие и мечет лёгкий нож. Остриё вонзается в мягкую обивку кресла в сантиметре от лица Кудриной. — Похоже, что мы скучали? — спрашивает Марина. — Карпов мёртв, — говорит Наташа, нависая над хватающей ртом воздух женщиной, — кто-то забрал его блокнот и твоё письмо. Кто приходил к тебе? Кудрина делает усилие, чтобы справиться с печальной новостью о смерти друга и подтягивается в кресле, жуёт крашеные губы и косит глаза на нож. Наташа вытаскивает его и возвращает Марине. — Это был мужчина. Приятный в общении, с хорошей внешностью. Он представился молодым учёным, сказал, что очень интересуется работой Департамента Икс, его экспериментами, в частности, Вдовами. Он был очень обаятельным. Кроме того, при нём было письмо от Василия, в котором тот заверял меня в подлинности его слов. Наташа бросает взгляд на Марину. Этот кто-то хотел, чтобы они узнали о нём именно от Кудриной. Иначе, скорее всего, она была бы уже мертва. — Когда это было? — спрашивает она. — Несколько месяцев назад. — Видимо, это он использует Вдов, а потом убивает, — предполагает Марина, внимательно наблюдая за реакцией Кудриной. Та делает вид, что не расслышала. — Не притворяйся. Ты снова нас подставила, Людмила Антоновна. Кудрина обмякает в кресле. Наташа с силой дёргает её за плечо. — Вспомни прошлое. Что за формула? Она суёт ей под нос листок с формулой того самого вещества из крови Стефании и других. Кудрина щурится, нащупывает висящие на цепочке очки и водружает их на нос. — Не может быть, — шепчет она в изумлении, — откуда это у вас? — Это вещество было в крови мёртвых Вдов, — отвечает Марина, плохо веря в этот спектакль. — Это феромоны. Я разработала их, чтобы в случае чего вас можно было контролировать. Пару экземпляров я передала Фьюри по его сердечной просьбе, остальные ампулы были утрачены. — Фьюри? — переспрашивает Наташа, хмурясь. — Вдов нельзя оставлять без контроля, Наталия, — разводит руками Кудрина. Наташа держится, чтобы не ударить её. Вместо этого только вырывает из рук листок. — Антидот есть? — подаёт голос Марина, приближаясь к подруге. — Такой задачи передо мной не ставили. Наташа отворачивается, смотрят на Марину яростными глазами. А затем, неожиданно и вдруг, резко даёт Кудриной пощёчину. Марина облегчённо выдыхает. Это было давней мечтой детства, оставить на лице у неё паучий след. Кудрина хватается за щеку, а в глазах блестят слёзы. Всё её былое выличие, надменный взгляд теперь не больше, чем корм для моли. — Почему Большой театр? Почему мы думаем, что были там балеринами? Этот вопрос до сих пор не даёт Марине покоя ни днём, ни ночью. — Мы с Григором создали для вас прекрасное прикрытие, — обиженно отзывается Кудрина, не отнимая руки от лица. — Он внедрил вам воспоминания о Большом театре и карьере балерины, а мы с директрисой обучили вас всему возможному. От этой программы в голове невозможно избавиться. Как только вы попытаетесь, вас затошнит, начнётся головная боль, а после случится потеря сознания. Марина бессильно прикрывает ладонью глаза. Желание ударить снова жжёт Наташе руки. Стало быть, Пчелинцев занимался именно этим, кроил сознание Вдов по своим лекалам. — Что было в твоей голове, когда ты согласилась сломать нам жизни? — спрашивает Марина в отчаянии. — Я была нужна своей стране. Товарищ Сталин был доволен нашей работой. — И где теперь твой вождь? Где ты? Кудрина улыбается, натужно, со скрипом, а в глазах блестят слёзы. — В аду. Вечерний московский воздух щёлкает по носу совсем не дружелюбно. Марина прячет руки в карманы, Наташа цепляет её за локоть, и они вместе выходят из переулка в соседний. Там их, так некстати, встречает шумная толпа парней с пивом наперевес и просит составить им компанию, а после грубого отказа приходит в ярость. Вдовам приходится присовокупить к словесному отказу тяжёлые удары. Наташа думает, что подвернулись они очень кстати, потому что злость внутри была невыносимый. Она получает царапину перочинным ножом и выбивает нападавшему плечо. Марина хватает тот же подарок, и по щеке у неё тонко змеится кровь. Нерадивому парню она ломает руку. Домой они возвращаются пешком, чтобы успокоиться, разложить информацию по полочкам. А когда входят в квартиру, в звеняющую тишину со сладковатым запахом, то ни Стива, ни Баки там не обнаруживают. Лишь рифлёные следы ботинок, перевёрнутые нарды и брошенный в углу щит.