Товар

Отчим появился в жизни Гуро довольно быстро. Яков не был этому удивлён, ведь вести дела отца ни мать, ни, разумеется, сам юноша (в силу возраста) не могли. Поэтому пришлось довольно быстро искать кого-то на замену отцу, как бы ужасно это ни звучало. С самого начала этот человек вызывал у Якова неприятные чувства. Статный, высокий, с точёными чертами лица мужчина пришёл в их с матерью дом и представился как Алексей Юрьевич Данишевский. Надменный взгляд вызывал то ли неприязнь, то ли противное чувство страха. Якову думалось, что всё это из-за недавней потери отца и не до конца восстановившейся психики, но со временем это чувство не утихало, а только прибавляло в силе. Не то чтобы Гуро презирал надменность, нет, было понятно как день, что надменность — это побочный эффект от богатства и величия. Но надменность в глазах Данишевского была не предвзятым отношением бога к жалким смертным, а хищным, доминирующим взглядом, будто у зверя, загнавшего добычу в тупик. Свадьба не заставила себя долго ждать, и уже скоро граф Данишевский стал главой семьи и ведущим все экономические дела, которыми ранее занимался покойный отец Якова. Никакой любви между его матерью и мужчиной не было, супружество было необходимо для продолжения сотрудничества их семьи с торговыми союзниками, в коих сама Людмила Александровна Гуро, а теперь Данишевская, не разбиралась. Деловые браки в богатых семьях были более частыми, нежели браки по любви, так что Гуро спокойно принял факт женитьбы и переезда Алексея в их особняк. Труднее стало принять неожиданный интерес мужчины к самому юноше. Отчётливо понимая, что причин для сближения с ним нет, Яков немного забеспокоился. Мужчина интересовался отнюдь не дежурными вопросами об учёбе или планах на будущее, а его личной жизнью. Со временем эти вопросы становились всё более интимными и компрометирующими. Яков начал догадываться, к чему весь этот интерес. Ужасно хотелось ошибиться. Было страшно неловко находиться с мужчиной в одном помещении, в особенности наедине, а такое случалось довольно часто, так как Алексей повадился захаживать к Гуро по вечерам. И один такой вечер остался в памяти Якова очень надолго.

* * *

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли в просторную комнату. Вошедшим оказался Данишевский. Мужчина как обычно остался стоять у двери, смотря на идеально прямую спину сидящего за фортепиано Якова. Тонкие пальцы скользили по клавишам, воссоздавая небыструю мелодию, но из-за появившегося после прихода Алексея напряжения суставы словно окаменели, начиная выдавать фальшь. Юноша попытался максимально сосредоточиться на игре, не отвлекаясь на пронизывающий взгляд мужчины. Яков точно знал, что тот смотрит. Длинные пальцы перемещались по бело-чёрной доске, сильнее, чем нужно вдавливая клавиши — музыка получалась грубой, несмотря на её задуманную плавность и неторопливость. Напряжение било по ушам, хотелось немедленно выйти из комнаты. Спина уже изрядно болела от такого натянутого положения, но Гуро даже не шелохнулся, продолжая свою нервно-спокойную игру. Фальшь. Яков судорожно сглатывает, пытается скрыть ошибку нарастающим темпом. Сзади слышатся шаги. Стук каблука о паркет кажется страшнее всяких чертей и войн, страшнее, потому что Яков почти полностью уверен, что именно нужно этому мужчине. Нервный выдох следует за ещё одним оглушающим стуком. А раньше он любил чечётку. Данишевский подходит со спины и аккуратно захватывает чужие руки, убирая тонкие запястья от инструмента. Гуро даже не вздрагивает, он застывает на месте, со сжимающимся сердцем ожидая последующих действий. Пальцы Алексея невесомо оглаживают тыльную сторону ладони, совсем слабо, но Яков чувствует это, как если бы по руке полоснули раскалённым ножом. — Расслабься и играй мягче. Вот так, — Алексей ставит руки юноши на клавиши и кладёт свои ладони поверх, начиная играть чужими пальцами. Мужчина наклоняется ближе, чтобы лучше видеть процесс (для этого ли?) и оказывается непозволительно близко к лицу Якова, отчего последний незаметно вздрагивает. Комната наполняется прекрасной мелодией и ещё более жуткой принуждённостью. Когда кантилена подходит к концу, Гуро облегчённо выдыхает, думая, что его отпустят. Но мужчина не разжимает ладоней, продолжая гладить чужие руки большими пальцами. По спине юноши пробегает лёгкая дрожь. В воздухе слышно лишь размеренное дыхание Алексея над ухом и собственное, почти исчезнувшее, потому что дышать становится трудно. Жилистые кисти на секунду отпускают, а после переплетают их с Гуро пальцы. Сердце юноши бешено бьётся, глаза бегают, а дыхание в затылок прожигает и оглушает. — Отпустите, пожалуйста. Мы с вами не настолько близки для такого, — Гуро собственный голос кажется чересчур напуганным и хриплым. Данишевский глухо смеётся ему в волосы, пальцы не разжимает, ведёт носом по коротко остриженным на затылке волосам, шее, опаляет дыханием ухо. Яков чувствует злость от всего этого, но больше…страх. Сидеть и терпеть всё это становится настолько неправильным, что Гуро злится ещё больше. — Хватит, — чётко, без единой доли просьбы. Юноша чувствует, как замирает человек сзади, и ощущает непонятное чувство выигрыша. Ненадолго. Алексей коротко усмехается и проводит своей и чужой рукой по клавишам. Раздаётся хаотичный набор звуков, громких, пугающих, мужчина снова придвигается к самому уху и также страшно шепчет: — Ни за что, — на этих словах Гуро ощутимо вздрагивает, даже не так, дико дёргается. Он чувствует. Чувствует, как чужие губы прижимаются к шее, как опускаются к первым позвонкам, целуют слегка открытые плечи. Он чувствует, как кончики пальцев начинают неметь, а дышать становится просто невозможно. Руки вырывает судорожно, со стула слетает. Всё становится неожиданно темно, но Яков продолжает стоять, пытаясь сфокусироваться взглядом на мужчине. — В-вы… Я расскажу матери об этом, и она… — начинает глухо говорить Гуро, но Алексей его перебивает: — Ну нет, не расскажешь. Ты, твоя мать, этот дом, всё держится на мне. Так, что не думаю, что тебе хотелось бы лишиться всего этого ценой собственной неприкосновенности, — голос даже не едкий, совершенно спокойный. Кажется, мужчина наперёд знает, что Яков не подведёт мать и любой ценой будет пытаться сохранить её благополучие. От понимания безысходности ситуации Гуро даже кричать не хочется. Он просто стоит, не находя решения, и чувствует себя окончательно проигравшим, хотя всё это явно не игра. — Ну что, Яшенька, понял теперь, что некуда тебе деваться? — Алексей делает шаг к юноше, Яков со страхом пятится. — Не отходи — пустое это дело. Я бы тебе не советовал, — голос у мужчины не приторный, напротив, совершенно серьёзный, под стать обычному тону Данишевского. Гуро в самом деле остановился, не разрешая подойти к себе. Алексей этой возможностью с радостью пользуется, в несколько шагов сокращая расстояние между ними. Обнимает с большой долей собственничества, оглаживает торчащие лопатки, талию, бока. Гуро измученно, с ненавистью дышит, терпя все эти отвратительные действия со стороны мужчины. Данишевский мажет губами по скуле и негромко шепчет на ухо: «Мой» от чего Яков судорожно вздрагивает. Алексей уж тянется к губам, но его прерывает стук в дверь. Мужчина с мировой злобой отпускает парня, давая тому выдохнуть с облегчением. Данишевский поправляет свой костюм, проводит рукой по как обычно идеально уложенным волосам и отвечает на стук: — Кто там? Входите, — в комнату входит служанка и явно удивляется, завидев здесь Алексея, так как обычно приходит оповестить Якова, что всё готово ко сну, а к этому моменту мужчина уже уходит. — Ох, господин Данишевский, прошу прощения, если помешала, — женщина виновато кланяется и удивлённо смотрит на юношу, который глядит на неё как на спасителя. — Господин Гуро, всё готово ко сну, — обращается она к Якову и видит, как на лице у последнего расцветает благодарная улыбка. — Благодарю, Татьяна. Я как раз собирался в постель, — Гуро поворачивается к Алексею и со всей тихой ненавистью в глазах желает ему спокойной ночи. После проходит к выходу и вместе со служанкой скрывается за дверью. Когда Якову было пятнадцать, в его жизни появился Данишевский. И этот человек хотел его.

* * *

Избегать Алексея получалось довольно… затруднительно. Но получалось, по крайней мере. Учёба с профессорами, долгие прогулки, появившиеся увлечения — Яков как мог старался сократить моменты их встречи с мужчиной. Ну, а если таковые случались, то Гуро терпел, ненавидел себя и Алексея (больше, конечно, мужчину), тихо рыдал в подушку и избивал стены до содранных костяшек. Но на людях он был всё тем же аристократичным юношей без единой лишней эмоции, с идеально прямой спиной и кроткой изящной улыбкой. Однажды Яков сорвался, сорвался и рассказал обо всём этом своему учителю. Это был мужчина средних лет с уже порядком поседевшими зачёсанными назад волосами, образцовой осанкой и благородным тоном. Звали его Владимиром Дмитриевичем Слушаковым. Выслушал он Гуро не перебивая, а после какое-то время думал, заставляя юношу нервно мять края рубашки. Владимир тогда сказал: «Вам, молодой человек, надо убираться от этого мужчины». Яков и сам всё это понимал, но как и куда убраться оставалось непонятным. Ему было пятнадцать и он не хотел всего этого. До того, как появился Данишевский, Яков просто умолял не отправлять его в военную академию, но по прошествию нескольких месяцев в доме с этим чудовищем, Гуро спешил туда без секунды сомнений, яро, нестерпимо. Академия была на два года и юноша даже не знал: приезжать ли по праздникам? С одной стороны, по матери скучать он будет, но с другой… Алексей тоже не упустит такой мизерный шанс, чтобы зажать его где-нибудь в уголке их большого особняка. Он думал и решил что уедет и не будет приезжать даже на пасху. Да, Гуро сбежал из собственного дома — самого родного для него места на земле. И противно то, что хотелось бежать оттуда нещадно. Несколько лет в военном училище практически выместили видения о мужчине. Яков повзрослел, как мог смирился, хотя иногда, пересчитывая дни до возвращения домой, неконтролируемо вздрагивал и пытался успокоить не на шутку разыгравшееся сердце. В круговороте событий и новых знакомых он заново научился спокойно спать, ходить в одиночку по пустынным коридорам и даже понабрался сил, чтобы потом вырваться из хватки Алексея как физически, так и психологически. По приезде его ждало два сюрприза. Первый — две сестренки-двойняшки. Второй — Данишевский смотрел точно так же. И Гуро опять сбежал, только теперь в особняк, переданный ему по наследству. Яков так и не смог утихомирить свой пульс рядом с мужчиной.

* * *

Гуро открыл глаза, потирая виски. Он на какое-то время предался воспоминаниям о своём детстве. Верно, Данишевский поистине отвратителен. Якову хотелось кричать и блевать от отвращения. Потому что он узнавал в Алексее себя.