Товар

— Я влюблён в Бинха, — Тесак проговорил это на одном дыхании и шумно выдохнул. Коля рядом подавился куском хлеба и громко закашлялся, с удивлением выпучив вмиг намокшие от недостатка воздуха глаза. Откашлявшись, Гоголь посмотрел на Стёпу с выражением, будто он сейчас прозрел и первый раз увидел этот мир. Тесак выглядел облегчённо-грустно, на Колю он даже не глянул. — Аааа… — протянул Николай и, на какое-то время замолчав, продолжил: — В Бинха, значит. Ну, если знать об этом, всё становится вполне очевидным, — Коля закинул кусок хлеба в рот и, прожевав, немного погодя спросил: — Давно? — Тесак на это угрюмо кивнул — давно. Оба молчали. Колька что-то продумывал у себя в голове, дожёвывая последние крошки, Степан уныло плёл из цветочных стебельков косичку. Уже не такой промозглый весенний ветерок гулял между деревьями, развевая отросшие волосы обоих. Апрель вступил в силу, поэтому одежда становилось всё легче и легче. Но Гоголь умудрился простудиться, поэтому сейчас на (уже тринадцатилетнем!) мальчишке был шарф, под невероятное бурчание Якова повязанный на шею. — Слушай, Стёп, а ведь он об этом совсем-совсем не знает, да? — тихо спросил Коля, разглядывая плетение шарфа и вспоминая недовольное лицо Гуро. — Думаю, что даже не догадывается, — вздохнул Тесак, отбрасывая природную косичку в кусты. — Но он же не относится к тебе, как к ребёнку, так что может? — Гоголь с печальным ободрением посмотрел на несчастного парня. Стёпа на это покачал головой. — Может, ребёнком он меня и не считает, я всё-таки его писарь, но в плане любовном… думаю, я даже не последний в списке кандидатов. Меня в нём попросту нет. И дело даже не в том, что я парень или что он меня на одиннадцать лет старше. Дело… дело во мне. Не такого, как я АлексанХристофорович должен любить. И я тоже не должен был в него влюбляться. Но ты попробуй не влюбиться, когда днями с ним в одной комнате находишься! Попробуй, когда он по утрам волосы в хвост собирает и лентой ловко обвязывает! А какой у него смех, Господи-Иисусе, редкий, как цветок папоротника, но какой прекрасный! — Степан описывал Бинха так горько и так влюблённо, что Коле жалко стало парня настолько, что у него чуть слёзы на глаза не выступили. А Тесак всё говорил и говорил, выплёскивая свои переживания, накопившиеся за долгое время. Николай слушал очень внимательно, он понимал, что кому-то другому Стёпа рассказать об этом не сможет, поэтому он решил максимально поддержать друга и весь превратился в слух. В любовных делах Гоголь не смыслил от слова совсем, ведь должного окружения не было, да и сам мальчик был не особо любвеобильным. Но какие-то странные будоражащие чувства Коля испытывал к Гуро. Гоголь не мог смотреть на Якова ни как на отца, ни, тем более, как на брата. Да и учителем, как решил называть себя мужчина, он Гуро тоже не считал. Уж слишком их отношения были близкими, присными. Коле нравились его прикосновения, привычки, жесты, его мягкий голос и аккуратно зачесанные назад волосы. А глаза… глаза мальчику особенно полюбились. Николай не считал это влюблённостью, но почему-то сердце ёкало, когда Яков называл его Коленькой или Моим соколиком. — Стёп, — осторожно начал Гоголь. — Посмотри на него, и… — Да я смотрю на него больше, чем на себя, Коль, я смотрю так много, что глаза стереться должны были уже, — сорвавшимся голосом перебил мальчишку Тесак. Парень выглядел загнанным и психически нестабильным. Кожа приобрела нездоровый оттенок, появились синяки под глазами, лопнули капилляры. Коле было больно смотреть на такого забитого стрессом друга. (Что любовь делает с людьми?) — Не так. Посмотри, как он реагирует на твои слова, жесты, голос, — Колю почему-то обдало жаром. — На твои действия и возможную помощь. Ты увидишь, если… ты просто увидишь, — закончил Гоголь свою мысль. Тесак думал над данным ему советом. — Думаешь, стоит попробовать? — после недолгого молчания уточнил Степан, и быстрые кивки стали ответом. * * * Весна пролетела, оставив за собой кипу стихов, начатых рассказов и мыслей. Обучение в деревенской школе, кою поставили совсем недавно из-за большого количества новоприбывших, подходило к концу. Подходила к концу и вера Коли в тесаково счастье. Парень ходил… проще говоря убитым. Да и убитым не в самой лучшей степени. По ночам он, слава Богу, спал — бабушка давала отвар валерьяны. Выглядеть он стал чуть здоровее, но глаза были жутко болезненными, заплаканными. Тесак смотрел на Бинха и не видел. Не видел чувств. В Коле горело огромное желание помочь юноше, но, увы, сделать он ничего не мог. Оставалось только смотреть на всё более печального с каждым днём Тесака и самому не предаваться такой печали. Кто-то ведь должен ободрять и поддерживать страдающего парня. Стёпа был очень благодарен за поддержку и веру Коли, за долгие разговоры, позволяющие на время позабыть эти невозможные серые глаза, за советы (Тесаку было непонятно, почему Гоголь об этом так много знал). Но как бы поддержка ни была важна, она лишь смягчала страдания юноши. Односторонняя любовь — в целом не самое лучшее времяпрепровождение, она попросту лишает тебя остальных прелестей и горестей жизни, она запрещает хотеть чего-то кроме этой самой причины любви. Она будто потрошит тебя, выкидывая всё, что в тебе было и заполняет новым, единственным — болью-любовью. Степан заполнен до предела, он глядит на Александра и ему больно, до ужаса больно. Юноше оставалось два варианта. Первый — признаться во всём и, скорее всего, быть изгнанным из участка, выпоротым или казнённым за мужеложество. А второй — продолжать молчать, мучаться, сдерживать себя и потихоньку сходить с ума от собственного бессилия. Пока Стёпа склонялся ко второму варианту, но чувствовал, что в скором времени и это может измениться. Коля советовал признаться, а парень до смерти боялся. *** — Тесак, ты заболел, что ли? Бледный весь, глаза уставшие, подхватил чего? — обеспокоенно спросил Бинх, внимательно глядя на помощника. Стёпа нервно сжал в пальцах перо, давая чернильной капле сорваться на листок. Он не мог смотреть на Александра, когда тот смотрит на него, даже голову поднять сложно. Но он поднимает, пытается глядеть куда-то в сторону от мужчины, не может в глаза — больно. — Ну точно заболел. Где ж ты летом то смог, Стёп? — вздохнул Бинх, грустно осматривая худощавого парня. Тесак молчал, с силой вцепившись в край стола — он чувствовал, что может упасть. — Хотя неважно где. Можешь идти домой, раз дело такое, — Александр снова опустил взгляд на бумаги, продолжая свои дела. Степану показалось, что сейчас он почти потерял ту последнюю важную ниточку, поэтому попытался как можно быстрее что-то сказать. — Н-нет, АлексанХристофорович я не болен. У нас ещё много дел, да и не оставлять же вас тут одного, — проговорил Тесак и посмотрел мужчине прямо в очи. «К чёрту всё это, к чёрту» — подумал юноша, исчезая в любимом взгляде. «К чёрту». Пауза, мужчина глядит на Степана, Степан на мужчину. Кажется, что из глаз польются слёзы и выдадут его страшную болезнь. Болезнь под названием любовь. И кажется, что лучше не говорить ни о чём, а просто быть рядом с этим человеком всегда, как сейчас болеть от любви, страдать, но быть рядом. Но Тесак это лучше отчего-то не слушает. — Я не болен, Александр Христофорович, я влюблён, — повисло молчание, Степан даже не начал проклинать себя за сказанное. Зачем, если обратной дороги нет? Он, конечно, может сказать, что влюблён в Глашку из соседней хаты, но он этого не сделает, потому что устал уже врать. До смерти устал. — В ко… — уж было начал спрашивать Бинх, но юноша его перебил: — В вас, — снова молчание. У Степана в голове пусто, как и на сердце. Будто та влюблённость снова выпотрошила его, но взамен ничем не заполнила. Пусто. Ни плохо, ни грустно, никак. Юноша поднялся из-за своего рабочего места, пошёл к выходу. Голова гудела, ноги еле слушались, всё вокруг будто нереальным стало, но шёл Тесак ровно и с идеально прямой спиной, ни одного лишнего движения не делая. Взялся за ручку входной двери, уже было повернул, но сзади руки сильные схватили, к себе развернули. У парня лицо безэмоциональное, только в глазах боль и испуг кроются. Бинх как-то бешено посмотрел, а после глубоко вздохнул, прикрывая глаза. Секунда. Две. Три. Поцелуй был словно у умирающих людей, которым сказали, что они выживут. Каким-то отчаянным, благодарным и до ужаса желанным. Стук сердец, почти неслышные вздохи, пальцы, судорожно сжимающие чужие плечи. Первым отстранился Бинх. Оба шумно дышали, не разрывая объятий. Тесак дрожал и негромко плакал, Александр прижал парня к себе, давая положить голову себе на плечо. *** — Коль, Коль, Коль, это самый прекрасный день в моей жизни! А ты самый лучший человек на земле! — Тесак подлетел к Гоголю, взрываясь от счастья, бросился к мальчишке на шею, радостно что-то крича. На секунду в голове у Николая промелькнуло удивление, а после понимание. Он заулыбался. — Думаю, лучший человек на земле всё-таки не я, — так же весело изрёк Коля, смотря на запыхавшегося и раскрасневшегося Стёпу и подмигивая. Тесак на секунду задумался, а после с максимально серьёзным и расчётливым видом сказал: — Тогда это Гуро, — на секунду повисло молчание, Тесак кое-как держал лицо, но через секунду оба загоготали. Как же Гоголю было радостно видеть лицо своего улыбающегося друга. Всё ещё бледное и нездоровое, но счастливое, а глаза-то как засияли! Коле так прекрасно от всего этого сделалось, от счастья парня, от его смеха, от всего-всего. И какая-то странная вера непонятно во что затеплилась где-то внутри мальчишки. Они как обычно плюхнулись на траву, чтобы понаблюдать за солнцем. — Стёп, теперь ведь всё будет хорошо, верно? — спросил Гоголь у успокоившегося парня. Тесак явно задумался о чём-то своём, поэтому ответил только через пару секунд: — Я надеюсь, что да, Коль. Очень надеюсь, — Тесак обхватил ноги руками, кладя подбородок на колени и смотря на ярко-оранжевую полосу над деревьями. Тепло. Ветра почти не было, где-то на деревьях лениво переговаривались птички, вдали слышался лай собак. Они с Колей любили молчать вечером, особенно в закат. Это, можно сказать, стало некой традицией для них обоих. В такие моменты думается лучше всего, и никому из них не хотелось упускать эти минутки. Когда солнце совсем скрылось за горизонтом, Коля поднялся и пошёл в сторону участка, где его ждала лошадь. Уже достаточно отойдя, Гоголь напоследок негромко крикнул: — Я верю, что всё будет хорошо! *** Ночью Коля проснулся от собственного крика. Дыхание сбилось, на лбу проступила испарина, на глаза навернулись слёзы. В груди что-то болезненно сжалось, и Гоголь тихонечко заскулил от этого неприятного чувства. Перед глазами отчего-то стояло лицо Гуро, а от воспоминаний о мужчине сердце защемило ещё больше. Ночное сновидение мелькало обрывками, не давая воссоздать полную картину. Но Яков в нём играл отнюдь не второстепенную роль. «Наверное, так себя чувствовал Тесак» — пронеслось в голове, и Николай ужаснулся этой мысли. «Что? Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Не может этого быть. Причём тут Тесак, я ведь не…» — Гоголь похолодел, сердце глухим стуком отдавалось в висках, пальцы нервно сжали края одеяла. Мальчик не хотел думать об этом, поэтому он даже не закончил мысль у себя в голове. Николай откинулся назад на подушку и зажмурил глаза, силясь поскорей заснуть. Перед тем, как снова погрузиться во тьму в голове всё же пролетела ещё одна мысль: «Я ведь не влюблён в Гуро, правда?»