Товар

Началось всё задолго до того, как Коля это твёрдо осознал. Возможно по причине того, что дети не влюбляются по-настоящему - они скорее чувствуют привязанность и симпатию. Возможно потому, что для Гоголя это было попросту невозможно. Но потом появился Тесак с почти идентичной «проблемой», и Коля понял. Понял, что влюбился в Гуро. Сначала он это отрицал, говорил себе: «Нет, я просто запутался. Проводя столько времени с влюблённым в кого-то человеком, каждый почувствует что-то схожее». Но дело от этих мыслей не менялось, Николай взрослел и влюблялся всё больше и больше и уже не мог отрицать это чувство. Но и не мог полностью окунуться в него. Для этого нужна взаимность, а взаимность… тем более от Якова… Коля старался не думать об этом и продолжать жить как жил. Тесак, стихи, улыбка Гуро, работа по дому, его руки, школа, голос, рассказы, губы… Гоголю было нехорошо.

* * *

— Николай, что ты на меня смотришь так пристально? — Яков беззлобно укорил Колю после нескольких минут прожигания последним его спины. В последнее время Гуро всё чаще начал замечать эти взгляды на себе. И никак не мог найти причину этому. — Я просто задумался, прошу прощения, если это вам помешало, — Коля быстро отвёл взгляд, продолжая трапезу. Ему всё труднее давалось не смотреть на Гуро, и это действительно начало напрягать. Но сделать с собой Коля ничего не мог, поэтому каждый раз пытался отхватить секунду, чтобы полюбоваться мужчиной. А завтраки, которые они проводили вместе, были самыми лучшими для этих действий моментами. Наблюдать за тем, как Яков ест — одно удовольствие. Прекрасные манеры, плавные движения рук, это расслабленное и довольное лицо — Коля просто таял. Или краснел, представляя, как эти изящные ладони скользят по его плечам, груди и… Ну очень краснел. — Ты что-то красный весь, голубчик. Может, у тебя жар? — Гуро вытер уголки губ салфеткой и, встав из-за стола, направился к Гоголю. Николай нервно вздохнул, наблюдая, как мужчина за долю секунды преодолевает расстояние до него. Такая, казалось бы, незначительная вещь отдалась в груди дробью сердцебиения и безумной спёртостью дыхания, словно Николая не собирались проверить на наличие температуры, а вели сразу под трибунал. Яков аккуратно взял Колино лицо в свои ладони и развернул к себе. Мальчишка вмиг замер, словно обращённый в статую, кажется, от чужого жеста даже сердце на секунду остановилось. Ощущение заветных рук, о которых минуту назад мог только мечтать, казалось чем-то невероятным. Через мгновение мужчина легко прижался губами к чужому лбу, проверяя температуру, а Гоголь сжато выдохнул дрожь и горячую взбудораженность. Место соприкосновения вспыхнуло новым жаром, дыхание забилось стуком сердца в горле. — Кажется, температура всё-таки есть, — Яков нахмурился, смотря Коле в глаза. Николай быстро заморгал и опустил взгляд в тарелку. — Наверное из-за жары всё, не стоит беспокоиться, Яков Петрович, — тихо проговорил мальчишка, чувствуя, как сердце ломится из груди. — Ну не знаю, Коль. Выглядишь немного больным, — с сомнением сказал Гуро, всё ещё хмурясь. Гоголь усмехнулся про себя: «Думаю, любить мужчину — это какая-то болезнь. Поэтому да, я действительно болен». — Всё правда хорошо, Яков Петрович. Спасибо за еду, — Коля встал из-за стола и направился к выходу. Как только Гоголь скрылся за дверью, по комнате разнёсся судорожный вздох, отразившийся от стен глухим повторением его тихой обречённости. Яков закрыл лицо руками, потирая веки кончиками пальцев — он опять пытался хоть немного, но дотронуться до Николая. Мужчина понимал, что всё это надо прекращать. Коля за дверью глубоко дышал, сжимая рубашку со стороны сердца и чувствуя какое-то больное наслаждение. Места, до которых дотрагивался Гуро, горели огнём, напоминая о произошедшем. В юноше боролись два желания: первое — не чувствовать этого больше никогда, чтобы не сломать себя окончательно. Второе — пусть это чувство охватит его, пусть уничтожит его полностью, только бы сохранить ощущение губ на коже. Гоголь почувствовал себя невероятно беспомощным.

* * *

 — Тогда, когда б вы повидали, Как воздымалась буйно грудь, Как взоры гордо трепетали, Как сердце жаждало прильнуть К своей мечте, мечте неясной; Какой в нем пыл кипел прекрасной; Какая жаркая слеза Живые полнила глаза.* Со вздымающейся грудью Гоголь исподлобья глянул на Якова, наблюдая за эмоциями на его лице. Он хотел увидеть отклик в глазах напротив, ответ на его небольшое откровение. Гуро смотрел куда-то в сторону, над чем-то задумавшись. Коля нервно кусал губы и пребывал в напряжённом оцепенении. Он не говорил, что посвятил это стихотворение мужчине, но это можно было понять по некоторым его частям. И в целом, стих был где-то на грани дозволенного. За окном бушевал ливень, хоть как-то сглаживая наступившую тишину, капли барабанили по подоконнику, отбивая что-то похожее на марш. В голове у Гоголя тоже был шторм из мыслей и сердечных ударов. Коля начал их считать — один, два, три, четыре, пять, шесть… — Это действительно… талантливо, — наконец выдал Яков и вздохнул, явно готовясь сказать что-то ещё. Гоголь заметил в этом вздохе тревожность и нервно сглотнул. — Коля, скажи… у тебя что-то случилось? — мужчина выжидающе-беспокойно посмотрел на юношу теперь в ожидании ответа. Гоголь нервно заёрзал в кресле, загибая кисти рук чуть ли не до хруста. — Нет. Ничего не случилось. С чего вы так подумали? — немного хрипловато ответил Николай, загибая пальцы и пытаясь не смотреть на Якова. Гуро, ни на секунду не веря, взглянул на нервного мальчишку, и в груди что-то болезненно сжалось. — Ты же знаешь, Коль… Ты можешь сказать мне, если что, — мужчина наклонился вперёд, расцепляя колины руки — всерьёз забеспокоился, что он их так вывихнет или сломает. Гоголь на это весь сжался, напрягся. Гуро, не отпуская чужих рук, продолжил сидеть, поглаживая костяшки. А Коля даже на миллиметр не двинулся, как кукла фарфоровая застыл — бледный, неподвижный. А сердце так стучало, что, казалось, все услышать были должны. — Пожалуйста, хватит, — с трудом выдавил из себя Николай, а Якова словно обожгло — дёрнулся, ладони расцепил, глаза напуганными и отчаянными стали. «Хватит» — пронеслось в голове у мужчины. Воспоминания о собственном детстве налетели волком, впились куда-то в сердце. Ситуация один в один, только на его месте сейчас… Коля. Этот и так побитый жизнью мальчик, без семьи, без нормального дома, с кучей ужасных воспоминаний о рабстве, смерти, предательстве и насилии. И сейчас он — Яков, — не сможет отказать себе в своей прихоти, до конца лишая мальчика нормальной жизни? Ведь если не откажет, Гоголь и слова ему не скажет — в благодарность всё, что угодно сделает. Гуро закрыл лицо руками и зарылся пальцами в волосы, лохмача идеальную укладку. Нервная улыбка застыла на губах, он вновь опустился в кресло. Коля с ужасом в глазах думал о том, что сделал. Попросил прекратить самое долгожданное и заветное ради того, чтобы не признаться, не сжать руки сильнее, не податься вперёд, не… Господи, как же надеялся Гоголь, что на его слова Гуро посмотрит ему в глаза и всё поймёт, увидит эту бешеную любовь и ответит ему тем же. Как же надеялся. — Прости, я позволяю себе слишком много, — замучено проговорил Яков, а у Николая с каждым его словом отмирал кусочек сердца. Неистово хотелось прокричать: «Нет, нет, нет! Прикасайтесь везде, где только можете, Боже, я вас умоляю!». Но из себя Гоголь выдавил: — Всё не так. Я, наверное, действительно приболел и мне больно, когда ко мне прикасаются*, — отговорка, всплывшая в голове, была за уши притянута, но Гоголь хоть как-то пытался оправдать свою (ненавистную) фразу. — Тогда тебе лучше пойти поспать. Я попрошу доктора зайти к тебе, — ответил мужчина, даже не поворачиваясь к юноше. — Спасибо.

* * *

Яков начал чаще уезжать в командировки или на встречи с новыми партнёрами по бизнесу. В дни, когда он всё же был дома — особо Колю к себе не подпускал, говорил дел много. И как бы это и не было ложью, но и правдой это назвать нельзя было. Гоголю всё больше начало казаться, что мужчина его попросту избегает. И если нахождение с Яковом в груди отдавалось болью и сумасшедшей любовью; то в его отъезды мир терял свои краски, а сам Коля превращался в живого мертвеца. Желание что-либо писать пропадало, что-либо делать тоже. С Тесаком в такие дни Коля старался не встречаться — нечего таким вялым и печальным друзьям показываться. А говорить со Стёпой о своей любви мальчишке не хотелось — не поможет. Возможно, можно было сказать, что их истории до смешного похожи, но это совсем не так. Конечно, возраста почти идентичны, да и характерами они с Тесаком чем-то схожи (Коля, конечно, менее застенчивый, хотя в этом они оба хороши), но вот отношение Бинха к Стёпе кардинально разнится с отношением Гуро к Николаю. Поэтому Тесак и подсказать ничего и не сможет — не знает. Никто не знает. Со временем их встречи с Яковом стали такими редкими, что когда они всё-таки случались, Коля вёл себя как маньяк — почти не моргая пялился на Гуро, пытался отхватить как можно больше прикосновений, запоминал (а потом прокручивал у себя в голове тёмными ночами) все слова, сказанные в его адрес. Маниакально преследовал мужчину, чтобы лишний раз запечатлеть жесты, мимику лица, голос. Пытался накопить как можно больше перед очередным отъездом. И было бы враньём сказать, что Гуро не замечал этих пожирающих взглядов на себе, которые со временем стали ещё более пристальными. Это мешало, ведь… Яков также хотел полюбоваться на Гоголя. Боже-Господи, до смерти хотел. Но понимал, что желания эти порочны, нечисты, потому и уезжал всё чаще. Вариант, что Коля на него смотрит таким же «порочным» взглядом, Яков даже во внимание не брал, ведь это просто невозможно, немыслимо.

* * *

Встреча после долгой поездки Гуро была очень важной для Николая. За время, проведённое наедине со своими мыслями, юный писатель сумел наконец решиться на признание. Это было совершенно не спонтанное решение, он долго и упорно шёл к этому, наблюдая за мужчиной и пытаясь найти в его действиях отклик. И… нашёл. Какими-то маленькими деталями он словно показывал своё совсем не отцовское и не какое-либо другое отношение. Они как обычно сидели в его кабинете, месте, в котором произошло их, можно сказать, знакомство. Гоголь чуть приподнял уголки губ — от этих воспоминаний стало тепло на душе, но лишь на секунду. Коля негромко вздохнул и вскинул голову, смотря на пьющего кофе Якова. Взгляд парня скользнул по фигуре, на Гуро был костюм, состоящий из брюк, рубашки и жилета — привычный наряд мужчины. Всё сидело как всегда восхитительно, и Гоголь, пожалуй, загляделся бы, но он помнил о своей цели и дёрнул головой, дабы не смотреть. Николай как обычно начал загибать руки и щипать внутреннюю сторону ладони — нервничал. Судорожный вдох, выдох. — Зачем вы взяли меня? — вопрос застыл в воздухе, нервная атмосфера давила. Яков посмотрел на сосредоточенного Колю и поставил чашку на стол. Какое-то время мужчина молчал, но после всё же ответил: — Ты показался мне очень талантливым мальчиком, как это и есть. Поэтому, голубчик, только поэтому. Мне совершенно не хотелось оставлять тебя там, где тебя могли… — Яков Петрович, — прервал мужчину Коля и выжидающе посмотрел ему в глаза. — Это ведь не всё, — это было утверждение. Воздух в комнате стал спёртым, что-то словно давило изнутри и снаружи черепной коробки. Гуро внимательно посмотрел на мальчика, нет, уже юношу, и нервно улыбнулся. — Тогда, на рынке, я взял тебя только поэтому. Я чувствовал всю чистоту твоей души и потрясающий талант, чувствовал жалость, заинтересованность… — мужчина пальцами растёр глаза и продолжил, — Коля, я не понимаю, к чему все эти вопросы. Если ты к чему-то клонишь, то говори прямо, пожалуйста, — закончил Яков, пронизывая Николая взглядом. Лицо у последнего стало каким-то уязвлённым, даже напуганным, но быстро переменилось на спокойное. Коля всё ещё молчал, секунды тянулись часами, ему казалось, что он не сможет. Вот откроет рот и умрёт, исчезнет, не оставляя ни следа. Николая передёрнуло, тишина душила, выжидающий взгляд Гуро резал. Свечи в подсвечниках смазались, всё вокруг казалось нереальным. Чужие пальцы в ожидании стучали по ручке кресла, вроде негромко, но у Гоголя в голове это звучало словно выстрелы. — Что вы чувствуете сейчас? — время даже не замедлилось — остановилось. Застывшее удивление на лице Якова казалось нереальным, нарисованным. В голове било набатом, а мышцы, кажется, совершенно отказали. Задержанное дыхание, остановившееся сердце, кажется, ещё немного и Коля свалился бы без чувств. Преодолевая мёртвое оцепенение, Гоголь поднялся из кресла и, подойдя к застывшему мужчине, опустился на колени. Сверху послышался удивлённый выдох. Пальцы задрожали, во рту резко стало сухо, Коля нервно облизал пустынно-сухие губы. Обхватил чужие руки тонкими пальцами и поднял небесно-голубые глаза на серьёзное лицо Гуро. Гоголь чувствовал себя как на казни — страшно, обречённо. Заглянуть в эти тёмные омуты — то же самое, что собственноручно затянуть петлю себе на шее. И Коля раз в тысячный её затянул. Опять лихорадочно выдохнул и чуть крепче сжал чужие ладони. — Каковы ваши чувства ко мне? — прошептал юноша и, наклонившись, поцеловал тёплые руки мужчины. Молчание. Прожигающая душу тишина в ожидании ответа. Стук собственного сердца, дыхание. Николай даже не знал, что тишина может быть настолько оглушающей. Настолько, что слышен рваный стук собственного сердца и шум, с которым кровь течёт по венам. Но всё же самым оглушающим стал голос мужчины: — Вон, — Гоголь на это даже не вздрогнул, не посмотрел ошарашено, не сделал ничего и никак. А внутри Николая словно пронзили. Выпотрошили. Сердце било по глазам-вискам-рукам, по всему. Юноша застыл глядя на вены пронизывающие чужие руки. Время плыло так медленно, как это вообще возможно. Было сложно разжать пальцы, сложно выпустить часть себя. Но. Надо. Отпустив такие родные и любимые ладони, юноша встал и, развернувшись, направился к двери. Перед глазами всё плыло, стало невозможно дышать, губы и кончики пальцев начали неметь. Он открыл дверь и сделал шаг на выход, но всё же посмотрел на Гуро совершенно пустым взглядом. Посмотрел в эти глаза, на эти плечи, волосы, руки — пытался запомнить. Запомнить, не зная зачем, ведь и так каждую деталь помнил. Запомнил и ушёл, ушёл от своей любви. От своей казни и от своей жизни. Звук, с которым рыдал Яков, можно описать словом — «никак». Просто влажные дорожки на щеках и страшная боль в сердце. Звук, с которым рыдал Коля, нельзя описать словом. Скорее заглушённым о подушку криком, слезами и расцарапанными в агонии руками. Скорее разрывающимся сердцем и миллионом сгоревших нервных клеток. Скорее сожженными стихами и громкими всхлипами. Утром Гоголю передали записку, в которой Гуро писал, что уехал на неизвестный срок. Просил не писать и желал удачи в творчестве. И всё. Точка.