Товар

Утро началось для Оксаны с вялых поцелуев солнца в заспанные веки. Чуть только продрав глаза, девушка поспешила встать — нечего в кровати залёживаться. Дела были такие — утренний туалет, уборка комнаты, поход в прачечную. Также девушка обязана была предупредить не знающих слуг о приезде заместителя Гуро, так как сам мужчина был вынужден уехать. Погода в этот день была весьма приятна и солнечна, так что девушка выполняла всю работу в приподнятом настроении. С лёгкой улыбкой и незатейливой песенкой в голове она шла по коридору, направляясь на кухню. По пути находилась комната Коли, и девушка уж было решила зайти разбудить его, как услышала за углом голос Гоголя и ещё одного слуги. Оксана застала, видимо, самый конец разговора, так как когда она завернула в коридор, слуга уже удалился. — Доброе утро, Коля. Как спалось? — девушка поспешила поздороваться с юношей, ускорив шаг. Подойдя поближе, Оксана заметила записку в колиных руках. — А что это у тебя? — хитро спросила девушка, переводя взгляд на лицо Гоголя. И замерла — настолько несчастного вида она не видела ни у кого за всю свою жизнь. Бледное, с какой-то мертвецкой синевой лицо, красные заплаканные глаза, опухшие веки, всклокоченные, будто в попытках вырвать их, волосы и этот абсолютно пустой, бездушный взгляд. Коля даже не стал пытаться скрыть свою разбитость — не улыбнулся, не стал переводить всё в плохой сон или ещё что-то. Просто посмотрел на застывшую девушку и, шумно выдохнув, произнёс со всей этой желчной болью: — Доброе утро.

***

Первый месяц без Якова прошёл… болезненно. Коля в своей недолгой жизни претерпел многое — плохое и хорошее, но больше всё-таки плохое. Осознание новой потери до конца убило того Николая, который мог смеяться, шутить и писать что-то помимо насквозь пропитанных болью стихов и рассказов. Но ему под стать, больному — больное. Вместе с болью пришла какая-то язвительность, грубость и пристрастие к алкоголю, который он «брал» из погреба Гуро. Это иногда замечал заместитель Гуро и обещал рассказать всё Якову, но Коля в это не верил. Заместитель совершенно не нравился Николаю, и находиться с ним рядом категорически не хотелось, поэтому юноша всё чаще начал сбегать из особняка в деревню. Возвращался только к ночи или вовсе под утро. Как и все люди искусства, Коля был чересчур ранимым, а в комбинации с отвергнутой любовью юноша превратился в эмоциональную соломинку, которую тронешь — сломаешь. Услышав хоть какое-то упоминание о Гуро, юное сердце болезненно сжималось, а в голову стреляла злость и обида. Также Николай начал резко реагировать на любые проявления любви прохожих людей — лицо его то и дело кривилось в отвращении, а брошенные громким шёпотом злостные слова пугали парочек. Из тихого, боявшегося всего на свете ребёнка Гоголь превратился в озлобленного на весь мир, эмоционально разбитого юношу. И это заметили если не все, то хотя бы близкое окружение. Оксана постоянно расспрашивала об этих переменах в поведении и предлагала помощь. Коля на это пытался максимально вежливо отказаться — он очень уважал Оксану (да и женщин в целом) и не хотел её расстраивать. А Стёпа… На них с Бинхом смотреть было не противно, а до ужаса больно. Коля был рад счастью друга и не завидовал ему (может только чуть-чуть), но чувство, что Тесака приняли, а его нет резало ножом по сердцу. Сидя в участке и попивая чай, а иногда и любимый АлексанХристофоровичем кофий, Коля наблюдал за юношей и мужчиной, которые, казалось бы, имели только рабоче-деловые отношения, но после тихого тесаковского: «Дорогой, давай отдохнём» и немного запоздалого ответа Бинха: «Хорошо, Стёп» всё становилось на свои места. Они не сильно афишировали свои отношения перед Гоголем (да и не перед кем другим). Поэтому Коля редко мог наблюдать проявление романтики в своём присутствии, но краем глаза, перед тем, как дверь за ним захлопывалась, он замечал, как Бинх притягивает юношу к себе и целует, а Тесак с улыбкой зарывается пальцами в чужие волосы. Коле хотелось так же до безумия.

***

К Тебе, о Матерь Пресвятая! Дерзаю вознести мой глас, Лице слезами омывая: Услышь меня в сей скорбный час, Прийми теплейшие моленья, Мой дух от бед и зол избавь, Пролей мне в сердце умиленье, На путь спасения наставь. Да буду чужд своей я воли, Готов для Бога все терпеть. Будь мне покровом в горькой доле — Не дай в печали умереть.* Николай читал на улицах города свои стихи, будто обнажая душу перед всеми прохожими и давая людям покопаться в собственных сокровенных чувствах. От этого было мерзко, но по другому заработать на жизнь Гоголю не представлялось возможным. Из поместья он ушёл под предлогом того, что хочет заработать денег на то, чтобы отблагодарить Гуро. Так-то оно и было, но для этого нужно было трудиться несколько лет, плохо питаясь и живя где-нибудь на сенях. Коля был готов на это, но понимал, что и этого не хватит. Содержать себя вместе с лошадью было намного более затратно, потому скрепя сердце Гоголь отправил её назад в особняк, что значило урезать их и так редкие встречи с друзьями до минимума. Коля снова остался один. Какое-то время Николай проработал на стройке, платили нормально, но поняв, что обменивать своё и так плохое здоровье на пару монет — глупо, Коля ушёл оттуда и устроился писарем. С самого детства аккуратный почерк и грамотность стали пропускным билетом в следовательское отделение. Кровь и другие мерзости — частые гости в делах, вызывали у Гоголя неприятные чувства, а иногда даже обмороки, но Николай твёрдо держался, ведь плата была приличная, больше чем на стройке, тем более больше, чем те гроши, которые кидали ему люди на улицах. Копил юноша жёстко — не брал из отложенного для Гуро ни монетки, даже если очень надо было. И так худой от рождения, Гоголь осунулся ещё больше, но пытался себя не запускать — часто мыл голову, укладывал волосы, брился. Редкие посещения баров (Коля уже был совершеннолетним) сильно сократились, так что даже не каждый месяц юноша мог пропустить рюмашку-другую. Не то что денег, времени на это не было. А ещё не было времени на мысли о Якове. По крайней мере, днём. Ночью воспоминания за годы, проведённые с мужчиной, накатывали огромной волной, от которой ни убежать, ни спрятаться. Как и всем своим увлечениям, увлечению Гуро Николай не изменял. По своей натуре Гоголь был однолюбом и сильное сексуальное желание не чувствовал ни к кому кроме Якова. Ну это и хорошо — за мужеложество могли и посадить. (Рабы не считались — они ведь бесправные вещи). Была, правда, одна попытка — на Пасху юноша очень много выпил и, в сердцах браня любовь к Гуро и клянясь себе, что сейчас же пойдёт и найдёт себе мужика, свалился на кого-то в пабе. Отключившийся Николай видно приглянулся этому кому-то, и мужчина решил воспользоваться так кстати оказавшимся у него в руках молодым телом. Очнулся Коля уже когда мужчина затолкал его в комнатушку при баре. Сначала всё ещё пьяный мозг возликовал: «Как кстати этот мужик тут оказался! Замечательно!». Но через секунду Гоголь понял, что надо сматывать удочки и бежать отсюда. Мужик успел лишь мазнуть губами по колиной шее, как юноша дал ему с локтя в морду и выбежал в незакрытую на ключ по пьяни дверь. Перед Господом ему было не стыдно, а перед собой отчего-то очень.

***

Комнатушку, в которой Коля жил, с трудом было можно назвать комнатой, скорее каморкой. Старая короткая кровать, в которой Гоголю приходилось сгибаться в три погибели, небольшой письменный столик, который одновременно служил и обеденным и комод с потресканными стенками и заедающими шкафчиками. Здание, в котором жил Николай, было специально для сдачи таких комнат-квартир, потому соседей было много. Где-то в конце коридора слышался плач ребёнка; слева гремели громкие ругательства и женский крик; за одной из дверей раздавался стук молотка и скрежет пилы. Помещение отапливалось только из коридора и приходилось на какое-то время открывать дверь, чтобы комната хорошенько прогрелась. Потому крики из-за также распахнутых дверей сильнее мешали юноше сосредоточиться и отбивали какое-либо желание находиться в этом месте. Но из-за постоянной работы это осуществлялось на ура. Сегодня Коля должен был получить зарплату, потому настроение было более приподнятым, чем обычно. На оставшиеся деньги от отложенных на еду и плату за жильё Гоголь иногда позволял себе сходить в бар, и сегодняшний день подходил идеально. Работа катилась как по маслу, день обошёлся без убийств и прочих страшных вещей; начальство тоже было в настроении и не ругалось. Получив зарплату, Николай поспешил в паб. Самый ближайший и уже облюбованный Гоголем находился через пару кварталов, поэтому Коля, особо не спеша, продвигался по улице. Осматриваясь по сторонам, чего юноша практически не делал, обычно утыкаясь взглядом в пол, Гоголь подмечал новые детали, одежду, случайные разговоры, лица. Увлекшись, Николай всё больше вертел головой, подмечая кучу разных людей и сразу придумывая для них истории или подходящие, по его мнению, фамилии. Мимо мелькнуло до боли знакомое лицо, и Коля ошалело остановился, с дури хватая чужую руку. Женщина, которую он схватил, развернулась и испуганно посмотрела на Гоголя. И Коля готов был поклясться, что эти глаза смотрели на него уже сотни раз. Незнакомка опомнилась и дёрнула рукой, юноша тоже вышел из анабиоза и быстро разжал ладонь, отходя назад. — П-прошу прощения, — пролепетал Николай, покрываясь красными пятнами. Женщина растерянно кивнула и уже было развернулась, чтобы уйти, как Коля её остановил вопросом: — Простите, вы случайно не знакомы с Яковом Петровичем Гуро? — Коля знал, что осведомлены о месте пребывания мужчины только члены его семьи. Даже заместитель этого не ведал, отправляя отчёты и остальные бумаги Данишевскому, а не самому Гуро. Поэтому эта женщина, которая скорее всего приходилась матерью Якову, точно должна была знать о том, где находился мужчина. — Что? Я его ма… Боже, кто вы? — женщина остановилась и, развернувшись, с сомнением посмотрела на Гоголя. — Я его бывший слуга, госпожа, — быстрый ответ не вызвал у женщины подозрений, потому её лицо чуть смягчилось. Она полностью развернулась к Коле, складывая руки в знакомом и полюбившемся юноше жесте — как у Гуро. Господи, как же они похожи. — Как твоё имя? — голос перестал быть резким и приобрёл некую плавность, но всё ещё был настороженным. Женщина приподняла брови в ожидании ответа и будто навострила уши. Коля, оцепеневший от схожести Гуро с его матерью, немного задержался с ответом. — Николай. Николай Васильевич Гоголь, если вам угодно, — сказал Коля, с уважением склонив голову. — Итак, Николай, что тебе нужно от моего сына? Если ты один из тех вымогателей денег, то, могу заверить тебя, Яков никому ничего не должен. Так что я без каких-либо зазрений совести могу позвать городовых, — проговорила женщина и смахнула невидимые пылинки с подола платья. — Ох, нет, что вы! Как я уже сказал, я его бывший слуга и… и ничего более, — собственные слова как-то неприятно кольнули под рёбрами, Коля бесшумно выдохнул. — Ну раз так, то что бывшему слуге нужно от моего сына? — некая пассивная агрессия, исходившая от женщины во время разговора, давила на юношу, и Гоголь начал заплетаться в словах: — Я…То есть м-мне очень надо узнать… узнать где с-сейчас находится господин Гуро, — Коля закончил фразу, чувствуя себя максимально неловко, но всё же поднял глаза. Женщина вопросительно выгнула аккуратную бровь и, для вида кашлянув, выдала: — Я совершенно тебя не знаю и никак не могу быть уверена, что ты говоришь правду. Но даже если ты и впрямь работал у Якова, это не является причиной, по которой я должна раскрывать его личную информацию, — женщина поправила перчатки и, бросив краткое: «Прощай» быстро удалилась, не дав Гоголю сказать и слова. Единственный шанс на нахождение Гуро отпал так же быстро, как и появился.