Ханахаки

      Только дурак не заметил бы, что Йегер в край охамел. Причем совершенно очевидно и даже немного показушно.       Аккерман снова и снова вдавливает его лицо сапогом в землю, которую курсант предварительно вспахал носом, и просто помирает от счастья. А Эрен снова и снова творит какую-то, откровенно говоря, срань, после чего принимает своё наказание. Он бы даже сказал, что ему немного нравится, но мешает земля во рту. — Хэй, Леви, это ненормально, прекрати! — Ханджи, как и остальные заметившая, что это больше смахивает на садомазохизм, чем на тренировку, хватает капрала за руку. — Я понимаю, что у него заживёт быстрее, но, пожалуйста, хватит. — Она кидает беглый взгляд на капитана и нескольких солдат, которые готовы убить Эрена в случае чего, и тянет Аккермана в сторону. — Идём-ка переговорим.       Капрал даже не сопротивляется и идёт следом, кидая напоследок свой обычный холодно-презрительный взгляд. Цветы буйствуют, оплетая каждую клетку тела, и от этого Леви чувствует жуткую боль и не менее жуткое наслаждение.       Ему плевать, что будет происходить сейчас, всё равно, что скажет очкастая, совершенно класть на то, что там подумают другие. Единственное, о чем он думает — полумрак в его комнате, приоткрытое окно и запах одного на всех мыла и шампуня. — Который час? — он смотрит куда-то сквозь предметы, будто в другое измерение, и немного глупо усмехается. — Леви, скажи мне, давно у тебя это? — хлопает дверь, и Ханджи придвигается максимально близко и смотрит прямо в слегка расширенные зрачки глубоко-серых глаз, будто стараясь рассмотреть что-то. — Давно что? — Ханахаки. — губы женщины превращаются в тонкую полоску напряжения.       Леви лишь тихо смеётся, мелко содрогаясь и слегка изгибая брови. — Успокойся, мне не помочь уже. Я помру меньше, чем через неделю, очкастая, — он безумно улыбается, и Ханджи видит в его глазах горящую безнадежность, смешанную с лёгким сумасшествием и безумной безответной любовью. — Просто подохну, задохнусь, понимаешь?       Женщина смотрит в лицо, которое не узнает. Оно все то же, но совершенно иное. — Ты псих. — Да. Дай мне неделю. Я хотел сказать тебе на днях, но все получилось вот так. И Эрвину. Остальным не надо знать. Пусть думают, что какая-нибудь лихорадка. — Аккермана действительно будто бы слегка лихорадило. — Послушай, Леви, я…       Резко сгибаясь почти пополам и цепляясь пальцами за шейный платок, Аккерман заходится ужасным кашлем, из-за которого не может даже вдохнуть, а просто хрипит между приступами. Голова гудит и кружится, грудь ноет, а лёгкие, кажется, сейчас вывалятся, но он счастлив. Ханахаки действует именно так — убивает медленно, но верно, и настолько приятно, что глаза закатываются сами собой.       Выплюнув, наконец, несколько окровавленных лепестков, мужчина вдыхает и выпрямляется, вытирает рот рукой и поднимает взгляд на Зое. — Ошибся. Дня три. — в его взгляде не читается ни сожаление, ни страх. Только лишь больное, лихорадочное желание хоть как-то быть рядом с тем, кто эти несчастные цветы вырастил.