Ветви

Сентябрь 2005 года, Нью-Йорк. Стивен Грей. Всю дорогу до дома меня не оставляло странное, непонятное мне чувство. Будто я или недопонял чего-то, или не договорил с Крисом о чём-то. Де ещё мальчонка этот его никак из головы не шёл. Я не видел Криса без малого четыре года, но историю наших взаимоотношений могу вспомнить почти что по часам. Он был единственным, кому удалось так глубоко влезть мне в душу, и дело было совсем не только в его запахе. Конечно, я и тогда отдавал себе отчёт в том, что он омега, и я, альфа – босс и сын босса, ему нужен только затем, чтобы потеплее приткнуть свою дырочку. Но мне было с ним невозможно хорошо, и в постели, и вне её, и запах тут играл совсем не первую роль – мало ли омег с приятным ароматом. Меня заводило, что он высокий и крепкий, а не тонкокостный доходяга, как большинство современных омег, и на мужчин-то непохожих. Я любил секс с ним, жаркий, грубоватый, мне нравилось обладание сильным мужским телом, в моих руках становящимся податливым, как мармелад. Я по его лицу научился угадывать, как он сегодня хочет – чтобы я его в кровать вколачивал, или чтобы тягуче-нежно занимался с ним любовью, предпочтёт он быстрый, яростный акт на толстом ковре перед камином, когда я просто заваливаю его в колено-локтевую и беру сзади, резко, с оттяжкой, лишь чуть растянув, что бы не сделать больно, или он захочет чувственное, долгое соитие на прохладном шёлке белья, с бесконечными объятиями и сладкими поцелуями. И ещё - меня занимали его разговоры, душу грели его неловкие ласки – когда в каком-нибудь баре он ни с того, ни с сего просто брал меня за руку и тёрся о мою ладонь щекой, или целовал её. Мне нравилось, как он смотрел на меня – то с желанием, то с нежностью и теплом, как он чуть улыбался, проводя тонким пальцем против волосков на моём предплечье, когда я по-хозяйски обнимал его. Попивая утром его превосходный кофе, я обожал смотреть, как он немного медлительно собирается на работу, или, если был выходной, сосредоточенно возится с одним из своих рисунков. Детские книги с его иллюстрациями расходились влёт, и у меня уже даже была мысль выпустить его альбом. При этом Крис отличался от других омег, что я укладывал в свою постель. Он никогда не просил ничего, не принимал дорогих подарков. Даже за телефон не позволял мне заплатить. Лишь однажды, в начале августа две тысячи первого, он согласился съездить со мной на две недели в отпуск в Вашингтон, на рыбалку на горное озеро. Как он сам сказал – не смог устоять перед таким соблазном. В Вашингтоне у него началась течка, и, само собой, большую часть отпуска мы провели в постели, а в те нечастые моменты, когда мы не занимались сексом, он рисовал, восхищался природой и трескал пиццу, ни разу не сказав, что на Гавайях было бы лучше. Но я раскусил его – он и в самом деле был парнем неглупым. И опыт моих прошлых любовников его многому научил. Этот сучонок на мелочи не разменивался, ему нужно было всё и сразу. Потому он и не брал подарков, и не делал намёков, он строил из себя бескорыстного, всем сердцем влюблённого, и очень талантливо строил. Он замуж за меня собрался. По большой и чистой любви, конечно же, потому что я красивый – о да, аполлон просто, добрый и нежный, как сенбернар. А вовсе не потому, что я богат, влиятелен, веду светскую жизнь и могу обеспечить его жалкую омежью душонку всем, что придёт в голову. Дело в том, что меня объективно любить не за что. Я готов поверить в то, что безмозглая, ведомая гормонами омега способна потерять голову от альфы с внешностью голливудской звезды. Но я-то не звезда. Я внешне похож на отставного боксёра – громила со сломанным носом, след удара в товарищеском матче по регби в колледже, я сделал две пластики, но это не особенно помогло. У меня паршивый характер, вспыльчивый темперамент, я собственник со склонностью к паранойе. Даже сам мой запах альфы сразу даёт окружающим понять, что я экземпляр вполне тяжёлый в общении. И всё это мне великолепно известно. Другое дело, что с моими деньгами мне наплевать на мнение окружающих обо мне. И как итог, репутация у меня тоже мерзкая. Но вот загадка – желающих стать моими друзьями, любовниками и прочее отчего-то не становится меньше! Все продажны, все шлюхи. Ради выгоды готовы всё стерпеть. Впрочем, мне плевать, если не за мой счёт. С продажными проще иметь дело. Тогда, четыре года назад, я сумел стряхнуть с себя чрезмерную увлечённость милым омежкой Крисси. Поднапрячь мозги и сообразить, что он задумал. Выгонять его я поначалу не спешил – зачем менять шило на мыло, все омеги одинаковые, но он, конечно, заметил изменения в общении со мной. И поторопился выложить свой главный козырь – когда я пришёл посмотреть эскизы к книге, над которыми он работал, этот сучонок, краснея, как восьмиклассник, сообщил мне, что забеременел. И у врача-то он уже был, и грудь у него припухла – он мне это даже продемонстрировал, довольно соблазнительное зрелище, кстати, - седьмая неделя у него, короче. Как раз там, на озере, в романтической обстановке, и состоялось зачатие. Я почувствовал досаду и гадливость. Как я мог так проколоться? Передо мной во весь рост встала перспектива до конца жизни содержать этого не нужного мне ребёнка, а заодно уж и его хитрозадого папашу. Суд, алименты, гнев отца… Меня передёрнуло от отвращения, и это не могло остаться для него незамеченным. Улыбка его стала растерянной и жалкой, так что я на несколько секунд даже посочувствовал этому мерзавцу: - Ты не рад?.. Я понимаю, это так неожиданно… Я и сам в лёгком шоке. Сложновато, конечно, придётся, все планы поменяются… Слушай, ну это же здорово! Наш с тобой детёныш, будет на кого-нибудь из нас похож. Ты его в регби играть научишь, а я - рисовать. Стив, это же здорово… - Умолкни, - устало сказал я. Разговор у нас с ним состоялся в тот вечер самый неприятный. Он так правдоподобно изображал страдание, с такими искренними слезами на своих блядских глазах шептал, что любит меня, что не понимает, за что я с ним так, и как я только нашёл в себе силы не поверить?.. Ведь безумно хотелось, он был самым лучшим из всех моих омег, а иллюзия того, что он меня любит и я ему нужен - самой реалистичной, настолько, что даже зная, что это сплошное враньё, я не хотел с этим расставаться. Но враньё от этого враньём быть не переставало. Поэтому я был твёрже армейского сухаря – этот ребёнок мне не нужен, и с ним у меня тоже всё кончено. Я оставил Сандерса в его комнате, дрожащего и заплаканного, и долго прогонял из своего сердца ненужную жалость. Не за что жалеть проститутку. За что боролся, на то и напоролся. Пусть теперь расхлёбывает последствия своих интрижек. А сунется в суд – узнает, почём фунт лиха. Но Крисси в суд не подал. И мне на глаза старался не показываться. Поведение для золотоискателя более чем странное, но я уже понял, что с ним надо держать ухо востро. И то, что он ничего не предпринимает, меня настораживало. Через неделю мой отец, неведомо как про всё это прознавший – впрочем, мой роман с симпатичным иллюстратором не был ни от кого особой тайной, - велел мне избавиться от омеги. В том смысле, чтобы духу его в здании фирмы не было. Я недрогнувшей рукой подписал приказ об увольнении по сокращению штатов. Жаль было терять хорошего – очень хорошего – работника, но незаменимых не бывает. Найдутся другие. Мне и самому надоело смотреть на эту скорбную фигуру. В особенности было отвратительно, что все эти наши с ним «отношения» были актёрством – остальные шлюхи хотя бы честно давали понять, что им нужно. Сандерс напоминал мне о моей слабости, я по-прежнему чувствовал дрожь в коленях, стоило мне учуять – даже через стеклянную перегородку – его запах. И с ужасом понимать, что его новый аромат, аромат беременного омеги, заводит меня ещё больше. Это могло означать только одно, по крайней мере – ребёнок у него был действительно от меня. Если бы он был чужим – запах бы меня отпугивал, такова физиология омег. Ну что ж, хотя бы он по чужим койкам не скакал, и то благо. А то лечись потом хрен знает от чего: был у меня и такой опыт. После приказа об увольнении я ждал чего угодно – скандала, истерики, угроз, привлечения профсоюза, публичных попыток самоубийства. Но снова – ничего. Он безо всяких видимых реакций прочёл приказ, поставил свою подпись под ним. В мастерской, где работал Крисси, над ним хихикали и злорадствовали в открытую. Он был далеко не первым, кто уходил по причине окончания романа со мной. И наверняка он об этом знал. Я подошёл к омеге, когда он собирал вещи в коробку. Он казался спокойным и собранным, и на меня взглянул почти совершенно бесстрастно. Я спросил: - Нашёл новую работу? - Пока нет. Да я ещё и не искал толком. - Ты всё понял, что я тебе сказал? - Чего ж тут непонятного. - Возьми, - я протянул конверт. – Операция стоит денег. Здесь пятьсот долларов. Хватит и на аборт, и на пару дней в хорошей клинике. Он молча кивнул и взял конверт. Руки у него слегка подрагивали. - И чтоб я тебя больше не видел, умник. Крисси даже глаз не поднял. Сказал только негромко: - Не увидите. Это я вам обещаю. - Договорились. И он исчез из моей жизни. Как мне казалось, навсегда. Иногда я задумывался – почему он просто взял и исчез? Ведь мог мне серьёзно жизнь испортить, но не стал. А вдруг он не врал?.. Вдруг он и в самом деле любил меня? Не за деньги, а просто так? Даже не за запах, он же и вне течки постоянно стремился быть со мной? Что, если я сам, своими руками разрушил своё возможное счастье? Нет, от этих мыслей я избавлялся быстро. Опыт всей моей жизни говорил о том, что никто никогда ничего просто так не делает. С чего бы Крисси быть исключением? Ему просто не хватило наглости и бесстыдства пойти до конца и воспользоваться своим положением, да к тому же я его припугнул. Ничего, пусть пробует дальше, с опытом придёт и наглость, без неё в этом деле никак. Найдёт себе другого идиота – уж если ему почти удалось меня в себя влюбить, для него это не будет проблемой. А потом, через четыре года, возник Шон со своей дурацкой бумажкой. И мне пришлось ворошить прошлое и снова возвращаться к этим не самым приятным мыслям. Больше чем уверен, что, получив эту самую бумажку, Шон придумает что-то ещё. Вот оно, истинное отношение людей ко мне, когда им ничего от меня не надо. Шон так упирается, будто его за Рауля Синюю Бороду замуж выдают. В таких мыслях я доехал до своего манхэттенского дома, в котором у меня пентхаус – у меня нет шофёра, я люблю водить сам. Вышел из машины, бросил ключи подскочившему парковщику. Дождь так и не пошёл, но похолодало. Мимо меня по мощёному булыжником тротуару шла семейка – рослый альфа в ветровке, маленький пухлый омега в осеннем пальто и их сын лет пяти, державшийся за руки родителей. Время от времени отец и папа поднимали руки, и мальчик с радостным громким хохотом повисал над землёй, болтая ножками. Я проводил их взглядом, и совершенно внезапно мне пришла в голову одна нелепая мысль. Я быстро достал из кармана мобильник и набрал Тони.