Ветви

Февраль 2006 года, Нью-Йорк. Теренс Хейз. Мой уёбок опять устроил мне истерику. Как же достал уже. Я ему чёрным по белому сказал – всё, разводимся. Не терплю вранья и блядства. А уж когда оно в комплекте… Какой же я дурак, куда смотрел только? Он орал, как резаный. Думал, пена пойдёт. Ничего не понимаю. Этот пиздёныш даже не пытается скрывать, что он меня не любит, да он и вообще на это не способен. Он в плане эмоций чуть выше кошки. Какого хрена держится за меня? Ну да, чтобы альфа был. Этот засранец использовал меня. Как прикрытие. Ну и конечно, чтоб жопа в тепле, кормят, поят, одевают. Очень резво он меня подловил, подстелился в самый подходящий момент, когда я первого попавшегося готов был за себя взять. А я это понял, уже когда влип по самую маковку. Твою мать, идиот. И посоветоваться не с кем. У всех знакомых альф семейная жизнь тоже ни хрена не ладится. Половина поразводилась уже. Успев детей понаделать. И так денег вечно не было, а теперь и вовсе на алименты работают. Похоже, мне светит то же самое. Вот же задница… - Вот ещё сто лет назад было время, - ностальгирует мой дядя Боб. – Омеги пикнуть не смели. И никаких тебе разводов, алиментов и прочей хренотени. А счас взяли моду. - Другие способы были. - Угу. Мышьяк, например. - Уж лучше развод тогда. - Как сказать, - качает головой дядя. – Чего уж хорошего, когда сволочная омега, ради которой ты и пальцем бы не шевельнул, кабы заранее знал, имеет право на половину твоих доходов, заработанных потом и кровью, да ещё мозги тебе выносит с дитём. Тут и сам о крысиде задумаешься – не то ему, не то себе. - Он мне сказал, что если я разведусь с ним, он мне не даст видеться с Брэном. Понимаешь, дядя? Эта сука держит меня за яйца, и я ничего не могу сделать. Вот никак я в толк не возьму – ну как так вышло? Я же как лучше хотел… Ал, мой муж, был – ну, казался, - совершенно нормальным, хорошим. Подходящим мне. Он красивый, мне даже завидовали, хотя мне он был так себе. Но когда он сына мне родил, я, конечно, очень радовался. Вот. А как-то разок я услышал, что благоверный мой – шлюха, дал говорившему по морде, потом и второй раз откуда-то такой же разговорчик принесло, а ещё через какое-то время выяснилось, что это не только так и есть, но и не секрет ни от кого. Кроме как от меня. Он, оказывается, до замужества и в кино для взрослых снимался, и давал кому ни попадя, и уже после того, как за меня вышел, не побрезговал. Сразу после рождения Брэна снимался с голыми титьками для похабных открыточек. Нормальные-то омеги это дело прячут, прикрывают, кроме как от своих. А он… Я, само собой, когда узнал, чуть не убил Ала. Спрашиваю его – ты что, тебе денег мало? Я из кожи вон лезу, чтобы у тебя с сыном всё было… А он мне – да что мне твои деньги, я не собираюсь тут всю жизнь киснуть. Тот гад, который его снимал, ему за это пообещал чего-то там. Продюсеру какому-то бродвейскому представить, что ли. Я чуть со смеху не помер. Ты, говорю, артист погорелого драматического, тебя с твоим среднезападным деревенским акцентом и вульгарной смазливой рожицей здесь в Большом Яблоке ещё не во всякий бар официантом возьмут, эти извращенцы мозги тебе пудрят, а ты и уши развесил. А сам думаю – а где мои глаза были, когда я это замуж брал? Дядя смотрел на меня с сочувствием. Я теперь у него работаю, на стройке. Тут платят больше, чем в гараже. Когда я взял замуж омегу, дядя Боб мне предложил место. Я согласился и не прогадал, работа хорошая. Я думаю, что нам бы с ним хватило. Не с Алом, этому засранцу сколько ни дай – мало. Сам не знает, чего хочет, истеричка грёбаная. Я другого омегу имею в виду. Того, первого. Оно конечно, он мне не пара был, это и к гадалке не ходи. Кто он – и кто я? Мы и познакомиться-то не должны были никогда, случайно всё вышло. Помню, стоим мы как-то с парнями, шесть лет назад дело было, ну стоим, как всегда, у гаража. Нильсен нас закрыл пораньше да уехал, а нам деваться особо некуда. Купили пивка, треплемся о своих делах. По сторонам и не смотрим особо, чего там нового увидишь. И вдруг – омежий аромат, да такой, что ноги подкашиваются. Я и не встречал такого никогда. У самого последнего импотента всё бы встало. И совершенно незнакомый, я всех местных омег знаю. Откуда, думаю, такое? Наши все тоже примолкли, но без меня они шагу не сделают. Вижу – идёт один. Тот ирландский чудик из двести десятого, которому какой-то ухарь ребёнка сделал, а замуж не взял. Странный он какой-то, этот Крисси. Не похож на шлюху вроде. Но дитё же имеется, значит, подставлял дырочку-то. И наверняка не только её, а и всё остальное. Задница у него что надо, а вот ротик маленький для моего агрегата, глубоко не возьмёт. Я было подумал – его запах, что ли, а потом сообразил, что не может от него сейчас так пахнуть, он кормящий. В свои девятнадцать тогдашних годов я про омег побольше знал, чем многие ровесники моего отца. Пригляделся – а наш молодой папаша не один. С ним ещё кто-то, и я его ни разу здесь не видел. Отваливаюсь от стены – и к ним. Правда, не хотел я ничего плохого. Ну что я, совсем, что ли, с головой не дружу? Я вообще просто припугнуть думал, ну, может, полапать слегка. Крисси этот ничего так, разве что строптивый для давалки. Я к нему пару раз подкатывал, так он меня посылал, а мне не больно-то и надо. Посговорчивей найдутся, небось не замуж зову. Можно было бы его и оттрахать разок-другой, да он не из тех, кто молчать будет – заявит ещё. Неохота из-за ерунды садиться. Да и мне лично приятнее, когда сами соглашаются. Силой омегу взять – невелика заслуга. Ну что, говорю, омежки мои, кто тут у нас? Ну, или что-то типа того. Крисси молчит и глазами меня сверлит, во взгляде страх, но тот страх, который зайца заставляет на ястреба кидаться. Долбанные безбашенные ирлашки. С этого станется и в драку полезть, даром что нас восемь рыл, альфы да беты. И тут из-за него его второй высовывается, улыбается и говорит так очень спокойно и с выговором каким-то странным: - Сэр, я попрошу вас пропустить нас с братом, мы очень торопимся. Буду вам очень признателен. Вот так прямо и сказал, я слово в слово запомнил. Мои жеребцы было гоготнули, да слышат – я молчу, и тоже примолкли. А я слова не могу вымолвить. Какой он… Никогда таких не видел. Меня как кирпичом по голове долбануло – это мой омега. Вот он. Стоит, как в сказке, тоненький такой, высокий – чуть ниже меня. Пальто на нём чёрное, у нас тут пальто не носят омеги, в куртках бегают. А он в пальто. И шарф в клетку. Я каждую его чёрточку запомнил – и волосы, в свете фонарей наших как золото, и глазищи светлые, прозрачные, в пол-лица, носик остренький, скулы, губки… Вроде и не сказать, что красавец охренеть какой, и нравились мне всегда совсем другие. А вот поди ж ты – стою, гляжу и понимаю, вот так просто понимаю разом, что никого другого мне не надо. Только его. И откуда он только такой взялся? Нездешний, это точно. Мне бы спросить, как зовут, откуда приехал, не у него, так хотя бы у Крисси, этого-то я знаю. А я молчу. И они молчат. Мой омега положил руку Крисси на плечо – ручка как фарфоровая, у моего дядьки такие куклы были, старинные, так вот у них были такие руки, тонкие, аж просвечивают. Он в этом неоновом свете уличном вообще светился. Ангел… Ушёл я с их дороги. Так молча и ушёл. Крисси ещё секунд десять постоял, и потопал мимо, покосился на меня подозрительно. А тот, второй, как ни в чём не бывало пошёл за ним – походка лёгкая, видно было, что нисколечко не испугался. Так и ушли, только он напоследок обернулся и на меня глянул. И улыбнулся – чуть-чуть совсем, одними уголками губ. Улыбнулся мне, просто так. Я всю ночь не спал. Всё вспоминал его, представлял своим омегой. Любовником своим, мужем. Интересно, а как он выглядит без одежды? Я хотел его. Запустить пальцы в его золотые локоны, попробовать его губки. Покрыть его поцелуями – от высокого лба и нежных ушек до пальцев узких ступней. Я никогда не думал такого об омегах – просто трахал их и всё. А этот светлячок забрался в мою голову и всё занял, все мысли, все чувства, всё. К утру я решил – в лепёшку расшибусь, а с ним хотя бы познакомлюсь. Зацепка у меня была – Крисси. Я знал, где он живёт, да это все знают. Семи часов ещё не было, а я на их крыльце позицию занял. Думал парой слов перекинуться со шлюшкой этой, и всё мысль покоя не давала – а что, если и мой омега такой же, раз с ним? Не успел я окончательно измучиться, как он показался. Не Крисси – мой. В том же пальто, но в другом шарфе и в узеньких джинсах. И очки, тонкие такие, позолоченные. Увидел меня – узнал. Остановился и улыбается опять. - Здравствуйте, - говорит. Сам заговорил со мной. С хулиганом уличным, который к нему на улице привязался. Ну и омега! Я уж не помню, чего я там ему пел. Звали его Том, и был он из Англии аж. Семья у него была хорошая – и отец, и папа в университете работают. А он был студент. Это я уж потом узнал, когда мы с ним по улицам вечером гулять пошли. Он рассказывает мне что-то, голос у него красивый, мягкий, и говорит он так интеллигентно – уж конечно. А я на части разрываюсь. Один я так его трахнуть хочу, что штаны жмут, а другой я и дотронуться боюсь до него. Такой он хрупкий, нежный. Только я и решился в тот вечер, что руку поцеловать ему, когда прощались. Прохладная рука, пальчики тонкие, кожа шёлковая. Внутри меня как волна горячая поднялась – окатила. Влюбился я, нашёл своего омегу. Держу его руку и не отпускаю, а он не отнимает. - Завтра увидимся, - тихо так говорит. И снова улыбается. И завтра мы виделись с ним, и послезавтра. Каждый день я его после работы ждал – а он иногда задерживался, он после практики какой-то общественной работой занимался. Где-то через неделю таких встреч он мне сказал, что тоже сразу меня приметил. И сразу понял, что ничего я ему плохого не сделаю никогда. И после этих слов сам поцеловал меня. Он, оказалось, всё это время течный был, просто пил таблетки, которые это дело подавляют. Часто их пить нельзя омегам, которые не рожали ещё, так он сказал, но ему хотелось со мной видеться. Вот он и пил их. А я всё равно запах его чувствовал, потому что он – мой. Когда кончилась течка у моего Тома, мы ещё чаще стали видеться. Он и в гараж приходил, даже помогал мне. Сильный оказался, даром что с виду ветром шатать должно. А стоило нам наедине оказаться – разом, не сговариваясь, целоваться тянулись. Не мог я им насытиться никак. Губки его посасываю, ротик вылизываю языком, такой он горячий, вкусный такой, а Томми мой ко мне всем телом прижимается, омежка моя сладкая, прогибается в тоненькой талии, постанывает тихонько иногда, а я его попку маленькую тискаю, такая она у него замечательная, как раз по моим рукам – руки-то широкие у меня. Оторвёмся друг от друга – воздуху глотнуть, я в глаза ему гляну, а у него взгляд прямо пьяный. Такие глаза у него – и не голубые, и не серые, и не зелёные, а всё разом, как море в тропических странах по телеку показывают. - Не отпускай меня, - шепчет. - Не отпущу, - отвечаю я. – Не могу я без тебя. Я и вправду не мог без него. Вообще не понимал, как же я жил до этого, до того, как его встретил. Я его будто всю жизнь знал. И всю жизнь любил. Долго мы с ним вот так почти тайно встречались. Потом он уехал в Англию, курс заканчивать, я целых три месяца голос любимый только по телефону слышал, скучал до смерти по своему омежке. В мае он снова приехал, не сказав мне ничего, просто пришёл в гараж ко мне в конце рабочего дня, когда кроме меня и Нильсена там уже не было никого. Закрываю я капот «Кадиллаку», лоб вытираю и на дверь машинально взглядываю, а там – солнышко моё рыже-золотое стоит и улыбается. Я чуть с ума не сошёл от счастья, на руки подхватил его и давай кружить, он хохочет, отбивается, и даже Нильсен наш, уж на что мрачный тип, и то лыбился во всю ширь щербатую, когда на нас глядел. Как-то так вышло, что не знал о нашей любви почти никто. Даже Крисси, у которого Том мой жил, хотя он братом он ему приходился. Мои-то братья знали, да я этому никакого значения не придавал. Зря, как потом выяснилось. В сентябре у Тома снова занятия начинались, уезжал он опять к себе в Англию. На этот раз надолго – до конца зимы. И так и не признался я ему, как хочу его по-настоящему. Хочу его своим сделать, метку поставить на нём. Хочу каждую ночь трахать его до изнеможения, и каждое утро просыпаться от его ласк. Хочу вечером на кухне его, стоящего на коленях и с наслаждением отсасывающего мне – моего омегу, с моим кольцом на пальце и с моим ребёнком под сердцем. Я против воли расплывался в совершенно дурацкой улыбке, представляя своего худенького Тома в положении – наверное, у него будет такой маленький, кругленький животик, как воздушный шарик. Он должен быть очень красивым, мой ангел, когда будет моих детишек носить, так я думал. Я постоянно мечтал о нашей будущей жизни с моим омегой. То думал о том, как мы проводим уикэнд на одном из островов, я катаюсь на доске, а Том прячется от жаркого солнца под зонтиком и книжку читает, а то с улыбкой на меня поглядывает. И я потом его кремом от загара мажу, целую его гладкую узкую спинку, лопатки-крылышки – какой же ангел без крыльев-то! – плечи его, в развороте широкие, но косточки тонкие под кожей проступают. Веснушки у него неяркие, а такие, будто изнутри просвечивают сквозь белизну, отчего он и кажется позолоченным. Такая нежная омежья кожа, сгорает легко, надо стараться с кремом, и я долго вожусь – мы едем кататься на катере. Я вот прямо картинки живые видел, жизнь свою будущую. Или часто ещё представлял, как мы по большому моллу ходим с ним, выбираем мебель для детской, и заодно разные мелочи в дом покупаем. Заранее готовимся. Омежка мой беременный двойняшками, животик у него такой большой уже, и ходит он чуть-чуть вразвалочку, не так легко, как обычно. Я как гляну на него, так просто таю, как масло на плитке. Хотя мы уже знаем, что оба ребёнка - альфы, Том не хочет традиционный синий для детской, и мы сошлись на жёлтом с яркими рисунками из детских книжек. И вот гуляем мы под ручку, не торопимся никуда, ищем то, что нам нужно. Я уже жил этой жизнью, я уже чувствовал теплое тело своего омеги под рукой, уже ждал наших деток, даже имена им придумал, и я был счастлив. Казалось, что это будет уже завтра. Что могло мне помешать? Том любит меня, он мой омега, а насчёт меня самого – так тут с первого взгляда на моего ангела мне всё стало ясно. Мы с ним должны были быть вместе. Ага, размечтался. Когда тебе девятнадцать, так всё безоблачно кажется. До первого тычка лбом об стенку. Проводив Тома, я отправился к родителям. Сказал, что встретил своего омегу, и как только он закончит учёбу, беру его замуж. Они не удивились – как я потом выяснил, им мои два брата-дегенерата уже успели насвистеть. Первым отец вступил – папаша и братья только смотрели, как на дурака. - Ты мне вот что скажи, приятель. Ты – механик в гараже. Может, годам к пятидесяти до прораба на стройке дорастёшь. Большее тебе не светит. Этот же твой любименький, по твоим словам, тебя мало того, что старше, так ещё заканчивает университет и станет юристом. А теперь включи мозги, если они у тебя есть, и подумай не яйцами, а головой – на кой чёрт ты ему сдался? Пока ты здесь будешь сидеть ждать, он там выйдет за какого-нибудь лорда-канцлера, а тебе письмо напишет. Печатными буквами, чтоб ты прочитать смог. И вот так они все вместе и давай мне на мозги капать. Отец всё на наше неравенство упирал, он, дескать, профессорский сынок, а я - белый мусор. Папаша и братья говорили, что мне этот брак дороже обойдётся, чем я смогу поднять – пупок, мол, развяжется, английского аристократа на себе тащить. Приятели в гараже, те, что постарше, к чьему мнению я прислушивался, тоже мне в один голос, что я дурью маюсь. Куда ты со свиным рылом в калашный ряд, где это видано, чтобы альфа на деньги омеги жил. Это Нильсен сказал, и очень мне обидно стало. Ведь и вправду, Том привык так жить, у него в Англии в Лондоне квартира и дом в деревне каменный, с садом, с прудом, а здесь я его куда поведу – в свою съёмную конуру, что ли? Или к отцу с папашей в Рочестер? Он русский знает, и немецкий, и французский, а мне иногда по-английски-то два слова не получается связать, Том Шекспиров всяких читает, Шиллеров, а я - спортивную колонку да анекдоты. Пачка чаю, который мой омежка любит, стоит во весь мой дневной заработок. Прав был Нильсен, тут спорить-то глупо. И папаша мой был прав. А Тома не было рядом. И некому было мне сказать, что всё это херня, пустяки, мелочи, что мы друг для друга созданы, что сил нам с ним обоим хватит, а Тому пока вполне сойдёт чай и подешевле. Зато все мне бубнили в уши – чего ты выдумываешь, как идиот себя ведёшь, тоже Золушок нашёлся, принцессу такую замуж намылился брать. Дядя Боб говорит, что если человеку один раз сказать, что он осёл, то он обидится, если ему сказать это пять раз, он полезет в драку, а если сто раз – он скажет «и-а». Вот и мне сказали сто раз, и я поверил. В то, что зря я надеялся, и мечты мои о счастье с Томом пустые, пацанячьи, глупые. Очень это логично звучало, всё, что они говорили. И в конце концов так получилось, что все мои фантазии оставались фантазиями, как ни жалко было с ними расставаться, а реальность была совсем другая. В реальности у меня была средняя школа, маленькая зарплата и никаких перспектив. А у Тома – Оксфорд, карьера, выгодное замужество, и мне, грязному чертяке, в жизни светлого ангела места не могло быть. А мечтать, как говорится, не вредно. Том тогда не смог вернуться зимой, приехал только в июне. Но я узнал об этом от Джерри Парсонса, соседа Крисси. К тому времени я, после пары месяцев нехитрых ухаживаний, уже взял замуж Ала Красински, омегу из кафешки рядом с гаражом, и Ал даже успел по-быстрому забеременеть. Вообще очень быстро всё произошло. У меня всё было как у моих друзей. Я работал, как вол, ходил с мужем гулять, по магазинам с распродажами и в кафешки, когда оставались время и силы. С дружками из прежней компании ходил в боулинг да в пивнушку. С Томом Хангертоном я больше так и не увиделся. Только разве что во снах. Я и черты лица его почти забыл – оставил в памяти только сияющую тоненькую фигурку в свете неоновых ламп на Бауэр. Сказка, и лучше ей сказкой и оставаться. У меня теперь другая жизнь. Дерьмовая. Какая и должна была быть. А ангел заслуживает лучшего.