Ветви

Май 2006 года, Нью-Йорк. Томас Хангертон. Терри заметно нервничал, бедняга. Он и так весь зажимался, когда я оказывался рядом, сколько бы я ни давал понять, что не сержусь на него. За что? Человек имеет право ошибиться, как это у римлян – errare humanum est. Правда, иногда приходится за свои ошибки очень серьёзную цену платить. И иногда не только тем, кто ошибся. Но это жизнь. Да, мы с ним снова встретились. Совершенно случайно, не ища встречи. Я, начинающий специалист по семейному и финансовому праву, давал по вечерам бесплатные консультации в Центре помощи семье. Планировалось это занятие как временное, как попытка набраться опыта, необходимого для участия в судебных процессах, очень уж мне не хотелось тратить бесценные омежьи годы на перекладывание бумажек. Сами знаете, как это в крупных адвокатских конторах бывает. А потом, когда я увидел, сколько людей, в основном омег и женщин-бет, нуждаются в квалифицированной юридической помощи, которую не могут себе позволить, я понял, что останусь волонтёром в Центре, даже когда начну зарабатывать шестизначные суммы. И буду проводить здесь столько времени, сколько смогу. Нет у меня ни сил, ни совести бросить людей, у которых вся надежда на меня. Так вот, три месяца назад, в конце зимы, ко мне на приём пришёл альфа – это само по себе невероятная редкость. А уж то, что этим альфой оказался Терри Хейз – я такой вероятности и предугадать не мог. Вообще непонятно, как могло произойти такое совпадение? Он, увидев меня за столом, окаменел просто, а потом повернулся, как сомнамбула, и молча пошёл к выходу. У меня и у самого сердце остановилось – я, не помня себя, вылетел из-за стола и бросился за ним. В тот момент даже не думая – что делаю и зачем. Мне удалось его остановить только на улице, под холодным дождём со снегом. Лицо альфы было бледно и хмуро, губы сжались в полоску. Он долго не хотел разговаривать и порывался уйти. Я понимал, наверное, даже лучше него самого понимал, что он чувствует. Но мне не хотелось отпускать Терри. Я должен был знать – из его уст – что же случилось тогда, что я сделал не так? Отчего он разлюбил меня, почему не захотел даже поговорить? Я должен был знать, даже если мне будет больно. …А потом мы сидели в тихом кафе, где кроме нас и пожилого чернокожего бармена никого не было. Терри рассказывал мне свою грустную историю – не глядя мне в глаза и не позволяя взять его за руку. Закончил он тихо и просто: - Зря ты удержал меня, Томми. Я тебя и раньше не стоил, а уж теперь и подавно. А хотя, может, и к лучшему, что я объяснил тебе всё. Ты не будешь обо мне жалеть. Ну вот, теперь я всё знал, как и хотел. И по логике вещей, должен бы был разобидеться, обозвать его предателем и трусом, и уйти, оставив его во второй раз переживать свой поступок. Но я не мог злиться. Да и не старался. Я плохо умею злиться и обижаться, мне это кажется пустой тратой времени и душевных сил. Это сложно объяснить… Меня пронзала острая жалость – да-да, жалость к нему, к здоровенному альфе. Дело в том, что я всё понимаю. У него прекрасная, добрая, мечтательная душа и мягкое сердце, так не соответствующее его брутальной внешности и подчёркнуто грубым манерам. Этого не видно снаружи – уж он старается, чтобы не было видно. Просто в той среде, в которой он вынужден жить, подобный душевный строй отнюдь не считается достоинством. И я, наверное, единственный, кому он решился это обнаружить. Я знаю, понимаю, как внутренне претят ему порядочки окружающих его людей, но он сам пока не может сообразить, в чём дело, и искренне считает себя размазнёй и борется с этим. Мой бедный Терри видел унижение даже в том, что он пришёл в наш Центр, мол, туда одни омеги малахольные обращаются. Его уговорил дядя, справедливо указавший, что на адвоката у Терри не так уж много денег, а дело непростое, и сначала нужно хотя бы выяснить перспективы. И ничего лучше бесплатного Центра помощи семье для этой цели не придумано. И я понял, как надо себя повести. Взяв деловой тон, я сказал строго: - Дружище, я не видел на нашем центре вывеску «Только для омег». А знаешь, почему? Да, как у Тарантино – потому что её там нет. Это учреждение называется «Центр помощи семье». Тебе нужен юрист по семейному вопросу. И могу тебя уверить, что никто не поможет тебе лучше меня. И дело не в дипломе и не в квалификации, а в том, что… - я вздохнул всей грудью, - Терри, что бы ты ни думал и как бы там ни было, ты мне не чужой человек. Это была чистейшая правда. Ну и пусть мой альфа не может быть моим супругом. Выходит, так уж получилось. Как у Шекспира почти. Никто другой мне не нужен, это я точно знаю. И значит, никого и не будет. Но Терри я не брошу. Кто же знал, что мы с ним окажемся истинной парой, такие не подходящие друг другу альфа и омега? И теперь мы оба страдаем, но он гораздо больше, чем я, он всё так близко к сердцу принимает, а ведь его жизнь и без того не течёт молоком и мёдом. Мне не в чем винить Терри, он искренне думал, что делает как лучше. Да и не очень-то легко мне встать на его место. Я-то, сколько себя помню, как сыр в масле катаюсь, единственный поздний ребёнок обеспеченных, интеллигентных родителей. Не уверен, выдержал ли бы я такой натиск, какой пришлось терпеть ему. Мне удалось его уговорить принять мою помощь. Ведь она и в самом деле была ему нужна. Он хотел развода со своим мужем и полной опеки над полуторагодовалым сыном-альфой. Не самое простое дело, суды большей частью на стороне омег в таких вопросах, как-то не видятся им в альфах воспитатели, и чаще всего не зря, надо сказать. Однако у Терри был совершенно другой, из ряда вон выходящий случай, в чём я смог убедиться лично. И если в моей душе ещё и оставалась на задворках какая-то вполне понятная досада, то после знакомства, пусть и заочного, с мужем-омегой Терри, от неё и следа не осталось. Бедный мой альфа, да никто такого не заслуживает… Конечно, не самое лучшее решение – тащить замуж кого попало, но Терри за свою ошибку расплатился сполна. Этот его Альфред с виду ну такая прелестная тихоня, большие голубые наивные глазки, улыбочка, аккуратная причёсочка, фигурка как у куколки. И вот под всей этой внешностью милого мальчика-омежки из соседнего двора такое прячется… Я редко вообще говорю о людях плохо, но тут у меня и слов-то не нашлось. Ужас, ужас… Полное, абсолютное, я бы сказал – декларируемое отсутствие морали, совести и стыда. Кое-какие материалы мне предоставили Терри и его дядя Роберт Джонс, в основном записи его разговоров по телефону, но большую часть я собрал сам – в Интернете, в том числе, и клянусь, у меня в процессе глаза на лоб лезли. Составляя иск в суд, я порой даже думал – стоит ли включать некоторые вещи в состав приложений, а то судья ещё решит, что это какой-то злонравный художественный вымысел… И вот сегодня пришёл ответ на исковое заявление, что я подал. Терри сидел у меня в кабинете в Центре, от волнения одновременно бледный и вспотевший. Я не мог спокойно смотреть на это. Вышел из-за стола и сел рядом с ним на диван. - Терри, - я взял его руки в свои. Ничего не могу с собой поделать – мне приятно держать эти большие сильные горячие руки, и вспоминать, какими они были нежными, когда касались меня. Я не имею привычки бегать от воспоминаний, особенно приятных… – Прошу тебя, успокойся. Всё будет хорошо. Он посмотрел на меня. - Хреновый из меня альфа, да, ангелочек? Трясусь, как долбанный омега, - тут натужная грубоватая весёлость оставила его, и на лице моего добряка отразилось такое страдание, что меня как скальпелем полоснуло по сердцу. – Ну почему я не мог подождать, пока ты вернёшься? Зачем поверил им всем?.. Я себя ненавижу. И знаешь что – я всё это заслужил. Если Ал отберёт у меня Брэндона – так мне и надо. - Ну вот что, - решительно, как мог, произнёс я. – Хватит. Ты слишком многого от себя требуешь. Тебе тогда едва исполнилось двадцать лет, ты не видел в жизни почти ничего, дом, гараж, спортзал и улица… У тебя не было ни опыта, ни сил бороться с такой лавиной, как твоя семья и среда. И у этого твоего Ала на лбу не написано, какая он дрянь, а как раз-таки наоборот, такой себе с виду котёночек. Ты оступился, сделал глупость, может быть, даже смалодушничал – но за это не казнят, Терри! Это не означает, что ты слабак! Даже очень сильные люди могут ошибаться и давать слабину, и не раз, никто не совершенен… попробуй воспринимать это всё как урок, науку, а не как непоправимую беду. Верь и надейся, всё можно исправить! И вовсе ты не трясёшься, как омега. Просто ты способен на очень сильные переживания. И знаешь, лично для меня это вовсе не недостаток. Впервые в его потухшем взгляде появилась надежда. Видно, не зря говорил мне мой преподаватель риторики – я должен говорить именно то, что на самом деле думаю. Тогда мне верят все, кто меня слушает. Незаметно для себя я становлюсь очень убедительным. Хотя сам себе я всегда казался невыносимым болтуном. - Ты и вправду так думаешь? – спросил мой альфа. - Вправду, - горячо подтвердил я. Мне так нужно было, чтобы он поверил мне и приободрился! – Я надеюсь, что очень хорошо узнал тебя, пока мы были близки. Нас свёл запах, но держало нас вместе нечто другое. Я полюбил тебя таким, Терри Хейз, и если хочешь знать – люблю и до сих пор. Это нравится мне в тебе. То, что ты способен чувствовать и переживать, а не укладываешь на всё, как говорится, болт, что принято за хороший тон у альф почему-то. То, что у тебя есть сердце, и ты хочешь, чтобы твой омега знал об этом. Он дёрнулся, как от удара: - Зачем ты так сказал? Что не разлюбил меня… Да после всего, что я натворил, ты должен был меня возненавидеть. - Очень может быть, - в тон ему грустно ответил я. – Но не всё так просто. И даже если бы это было возможно, вот так взять, щёлкнуть пальцами – и разлюбить, я бы не воспользовался этой возможностью. Чувство к тебе стало слишком важной частью меня. И мне уже совершенно безразлично, будем мы вместе или нет. Я не хочу забывать о тебе. Мы помолчали. Он машинально поглаживал большими пальцами тыльную сторону моих ладоней, которые он держал в своих. - Давай соберёмся, - наконец предложил я. – Нам многое нужно сделать. Не терзай себя, мой альфа. Твой супруг был распущенным бесстыжим негодяем задолго до того, как влез в твою жизнь. Я изучил всю его подноготную, и если я хоть что-то понимаю в бракоразводных процессах, судья должен встать на нашу сторону. Терри кивнул. Лицо его стало сосредоточенным и серьёзным. Так, это замечательно. Он успокоился и готов к борьбе. Ну как же он хорош собой, мой добрый силач! Даже в минуты слабости – особенно в эти минуты, когда его физическая сила ни к чему, и он из грозного забияки альфы становится таким огромным беззащитным плюшевым бычком. Сам я физически абсолютный ноль, тощий, как селёдка, ничего тяжелее теннисной ракетки и латинского словаря в жизни не поднимал. Про таких, как я, в Ирландии говорят – хороша палка, извините, дерьмо мешать. И наверное, поэтому мне нравились всегда большие, сильные, тёплые. Когда я увидел Терри в нашу первую встречу на Бауэр-стрит, когда почувствовал его запах, его реакцию на меня – Боже, как я обрадовался! У меня буквально всё запело в душе, я вот понял тогда смысл этого выражения, и любимые сонеты обрели для меня новое звучание, потому что я в тот момент сам почувствовал всё то, о чём в них говорил поэт. Это был мой альфа, именно такой, о каком я мечтал, и он тоже мгновенно увидел во мне своего омегу, я это сразу ощутил. И потом, даже привыкнув к запахам друг друга, мы не могли расстаться. Почему же это так закончилось? Мы ведь идеальная пара – как судьба допустила, чтобы у нас всё так пошло?.. Ошибка, это просто ошибка. Да, конечно. Ошибка. Я тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Терри смотрит на меня – хорошо, что всё это время я был занят тем, что вскрывал конверт. Достал письмо, прочёл – и торжество, как лёгкое шампанское, заиграло у меня в крови. Я не стал сдерживать довольную улыбку – заулыбался и мой альфа: - Что-то хорошее?.. - О да. Не просто хорошее – замечательное, прекрасное. Лучшего и ждать было нельзя. Настоящая удача! Судьёй на твоём процессе будет Боб Динардо. Первое слушание пятнадцатого мая. - И что это значит? Ты уже работал с этим судьёй? - По нескольким делам. На редкость адекватный человек, грамотный юрист, и при этом главное – ревностный католик. - Что ж в этом хорошего? – помрачнел Терри. – У католиков принято традиционно, чтобы детей омеги воспитывали. - Да, - согласился я.- Зато у них традиционно не принято в порнофильмах сниматься и вести аморальный образ жизни. Нам даже не придётся доказывать, что твоему муженьку ребёнок нужен лишь как источник денег и способ издеваться над тобой. Динардо только взглянет на те премилые картиночки, что мы ему покажем – и этому господину не на что рассчитывать. А ведь мы ещё имеем фактическое занятие Красински проституцией и съемки в кино для взрослых. И он может даже не начинать скулить о том, что был молод и отчаянно беден – Боб Динардо сам вылез из такой среды, и знает, что зарабатывать на жизнь можно и не подставляя промежность всем желающим. Хотя этот способ самый несложный, конечно. Да и кроме того, из наших материалов очевидно, что это у мистера Красински не способ заработать, а образ жизни и модель карьеры. В куске хлеба он уж точно не нуждался никогда. Терри воодушевлённо кивал. - Всё правда, всё правда... Так и есть. А ты статус судьи знаешь? - Бета. На процессах супружеских пар альфа-омега судьями всегда назначают бет. А судей-омег в Нью-Йорке нет. - Ты станешь первым, Том. Терри смотрел на меня совсем как тогда. Ласково, влюблённо. Он любовался мной, он гордился мной, и я почувствовал, что краснею. И сам не мог взгляда от него оторвать, от его растрёпанной русой чёлки, загорелого грубовато-красивого лица, от голубых тёплых глаз… Мой альфа. Какая чудовищная несправедливость… - Том, - сказал Терри тихо. – Я хочу, чтобы ты знал. Ну, потому что ты сказал мне… И я должен сказать. Я тоже не разлюбил тебя. Я так старался тебя забыть, что уже и лица не помнил почти, и всё равно, я не мог о тебе не думать. И вот что - я тоже, не хочу я тебя забывать, пусть меня хоть расстреляют. Хоть маленько счастья у меня в жизни было. Я молчал, справляясь с волнением, от которого у меня даже челюсти свело. Мне хотелось заплакать, но я не мог себе этого позволить. Сам я никогда не желал забыть своего альфу, наоборот, я вспоминал о нём каждый день и желал ему счастья. Несмотря ни на что и как бы там ни было. Но я по-другому устроен. Я омега. А он – альфа. Он должен быть сильным, жёстким, крутым. Но кому, кому должен-то?.. Мне этого от него совсем не нужно. Бедный мой, запутавшийся, печальный бычок… Терри вздохнул тяжело и встал с дивана. Я поднялся следом. - Когда мне теперь прийти? - Приходи завтра. Послезавтра день рождения у моего крестника. Потом выходные… И в понедельник ещё приходи. Нам нужно выработать стратегию. - Твой крестник – это сын Крисси? - Да. Чудесный малыш. Ему четыре года исполняется. - А моему мальчишке двадцать восьмого июня будет полтора. И надеюсь, что к тому времени я избавлю нас с ним от его папаши. Шлюха вонючая… Куда я смотрел? Так торопился отвязаться от своих родаков и всей этой мути, что потащил к алтарю первого попавшегося. Его мне, кстати, папаня мой и подсунул, типа, вот какой замечательный мальчик и тебе ровня. За что спасибо ему огромное, конечно. А потом такой, типа, ни при чём... Ясен пень, этому засранцу Алу хватало ума не давать всем подряд на нашей улице, эта сволочь выше метила… Откуда я мог знать?! - Не заводись, - я мягко положил руку ему на крепкое широкое плечо.- Нужно сохранять спокойствие. - Да, - он сжал мою ладонь. – Не беспокойся. Я тебя не подведу. Я потянулся и тихонько коснулся губами его щеки с мягкой светлой щетинкой. Мне просто хотелось, чтобы он ощутил мою поддержку и понял, что я и в самом деле не держу на него никакой обиды. Но одного прикосновения мне показалось мало – как же так, а вторая щека, её тоже нужно поцеловать, а то нечестно получается. И я поцеловал и вторую. А через несколько секунд обнаружил, что целую уже губы, тёплые, сухие, чуть-чуть жестковатые. Альфа мой застыл, как изваяние, правда, хватило этой монументальности ненадолго. Миг – и меня сжали сильно и нежно любимые руки. Он ответил на поцелуй, прижавшись с силой и ворвавшись языком в мой рот. Как это легкомысленно, как… Ну и пусть… В перерывах между поцелуями он шептал мне что-то вроде – Томми, это неправильно, так не должно быть, но не останавливался, и я ему отвечал таким же сбивчивым шёпотом, забираясь руками под белую рубашку: должно, именно так и должно быть, и неправильно то, что мы не вместе. Он подхватил меня на руки и отнёс к моему дивану, я немедленно улёгся, чтобы в тот же миг почувствовать на себе горячую тяжесть мощного тела моего альфы – он впервые лёг на меня. Это было так невозможно приятно! Я не испытывал ещё такого удовольствия… Мы ещё никогда по-настоящему не были вместе, он не входил в меня, мы только целовались, да он несколько раз ласкал меня губами и языком… там. Везде. При воспоминании о том, как сладко и одновременно как стыдно мне было, когда он заставил меня впервые испытать наивысшее наслаждение, я громко застонал, чувствуя снова ту жаркую тяжесть внизу живота. От его быстрых жадных ласк у меня перехватывало дыхание и кружилась голова, будто я летел с "русских горок". Как же хорошо… То есть, конечно, это не хорошо совсем, и я веду себя легкомысленно и непрофессионально, собираясь заняться любовью с клиентом прямо на своём рабочем месте… дурацкая мысль. Всё-таки здорово, что в центре кабинеты для конфиденциальных бесед звуконепроницаемы и запираются изнутри, вот бы сейчас вошёл кто-нибудь… И застал неприступного, правильного британца Хангертона в расстёгнутой рубашке, с зацелованными шеей и грудью, лежащим под красавцем-альфой в совершенно недвусмысленной позе… Это вдруг развеселило меня, и я рассмеялся. Терри, хотя и не понял причину моего внезапного смеха, тоже широко заулыбался, оставил в покое мой неподатливый ремень и, скатившись с дивана и сев на полу, крепко и горячо поцеловал меня в висок: - Чёрт, Томми, что же это такое было? – спросил он, когда мы перестали смеяться. - Вполне нормальная реакция истинной пары друг на друга. Чего ты хотел?.. Это природа. С ней сложнее бороться, чем нам хотелось бы. - Ты и вправду отдался бы мне сейчас? - Кажется, да. Верх непрофессионализма. Мы снова оба захохотали. Я тоже сполз вслед за ним на пол, и он обнял меня, прижав к себе. Так тепло, так хорошо, и моему глупому, влюблённому омежьему сердцу больше ничего не нужно. Такое странное ощущение… И мы оба всё ещё не можем отдышаться… Я обвил руками мощную шею альфы: - Что самое интересное, у меня нет с собой даже презерватива, не говоря уже о смазке. - У меня тем более. И течка у тебя нескоро. - Только через месяц. Но я пью таблетки. - У тебя же нет ещё детей. - Я их и не планирую. Делаю карьеру. Первый судья-омега – звучит неплохо. - О, тогда я знаю, чем к тебе подмазаться. У меня уже есть ребёнок, и я не стану тебя торопить с этим. Хотя, если бы вдруг мы с тобой снова оказались вместе, я ни о чём бы так не мечтал, как о наших детях. - Хорошая мысль, мистер Хейз. Вы делаете мне предложение? Терри вмиг стал серьёзным. Так быстро, что я было решил, что обидел его чем-то. Но он просто сказал: - Не надо, Томми. Зря я это сболтнул, лишнее оно. На самом деле всё это не так уж и весело. Не хочу ещё больше косяков наворотить. - Больше уже невозможно, - так же серьёзно сказал я. – Теперь будем исправлять свои ошибки. Приходи ко мне завтра, как договорились. Я буду тебя ждать. Альфа долго смотрел на меня. Так долго, что я повторил: - Я буду тебя ждать. Нам о многом нужно поговорить с тобой. Ты прав в главном – давай сначала всё-таки разберёмся с твоим разводом. Он кивнул. - Ладно. Я приду. Обязательно. И вышел из моего кабинета, тихонько поцеловав на прощанье мою руку – совсем как в наше первое свидание. Я медленно вернулся за стол, застёгивая рубашку и всё ещё чувствуя его прикосновения на своём теле. Теперь мне всё яснее ясного. Я люблю его, и мне невозможно хорошо с ним. И ему со мной – тоже. Терри мой альфа, он открыт мне, понимает меня, и даже готов ждать с детьми ради моей карьеры… Как же он смотрит на меня, и как от его взгляда я почти теряю свой знаменитый рассудок! Уж про руки его и губы даже говорить не буду... Почему я должен лишать себя идеального альфы? Потому что он небогат и не заканчивал университета? Вот уж ни за что, я уже знаю, что для меня это не имеет значения, и буду бороться. Развод – дело почти решённое, увидев имя судьи, я вообще перестал сомневаться в нашей победе. Задача моя куда труднее и деликатнее. Бороться мне нужно с самим моим альфой. С его уверенностью в том, что он мне не пара, которую внушили ему эти негодяи вокруг. Ну как мы можем не быть парой, когда нас так плавит друг от друга? Главное - Терри не перестал любить меня, а я - его. Вот что самое дорогое. Всё остальное лишь детали, это подгоняется и притирается, было бы желание. Произошла всего лишь досадная ошибка, и её, если захотеть, вполне можно исправить. Я помогу ему. Он поверит, что он самый лучший, таким, какой он есть, и с тем, что у него есть - по крайней мере, для своего омеги. Для меня.