Ты скоро меня позабудешь

И как я люблю и страдаю.

Рождение нового дня отражалось на шёлке, что прикрывал ее тело. Ангел, самый настоящий. Золотые пряди волос обрамляли ее лицо, но сквозь сон оно казалось крайне беспокойным, она тяжко вздыхала даже под утро, а тонкие пальцы сжимали в кулак вышитые золотыми нитями простыни. Солнце с любопытством заглядывало в лазейки между плотных штор, Червинка в такое время всегда казалась просто сияющей, ещё более громадной, красивой до смерти. Тихий стук — ее глаза разомкнулись, словно она и вовсе не спала, а просто ждала повода начать новый бессмысленный день. — Наталья Александровна, можно? — Входи, Орыся. Она печально оглянулась на кровать, холодной рукой касаясь такой же холодной половины рядом. Не пришел любимый, бедный… Как искренно ей хотелось приголубить его надломленный разум и утешить телом, как он изредка позволял ей делать. Он слишком закрыт от нее, запертый на ключ и заколоченный досками. Но ничего, любовь и время согреют его окоченелую душу, она верила в это как в Бога. Забудет он в волосах ее нежных и в родных изгибах тела и войну, и смерть, и предательство. Она верила в это и только это ее утешало. — Чи тревожит вас что-то, пани? — Проговаривает ей хозяйка румяного лица с искренними глазами, бережно набрасывая на плечи барышни халат. А та лишь повела плечом, на что крепостная решила, что пани сегодня не в духе. — Соврала ты мне, Орыся. Зачем же соврала? — Ну что вы, пани, как можно мне врать Вам? Боже упаси. — В ночь перед венчанием, когда гадали. Ты же знаешь о чем я. А так бы и не случилось этого всего. Что тот утопленный крест значит, Орыся? Какого ещё мне горя ожидать? — Да ничего кроме смерти не значило это, так же как и тот черный ворон, что в окно вам залетал. А глаза у девчушки устремлены в пол, вдруг ей стало страшно своей добродушной пани. Впервые, наверное, с их встречи. Оттого, что смотрела на нее та недобро. В ее глазах Орыся увидела мимолетную печаль, неужто несчастна, неужто жалеет она? Да, нет, все вздор это, от траура все никак отойти не может верно. Как может быть счастливая жена несчастна? Натали отошла к окошку, в котором уже бурлила вся жизнь. Жаль только не ее. — Подай-ка мне то платье, что Григорий Петрович мне подарил, к завтраку надену. Голосок грустный, но с надеждой. Ничего, все еще будет. — То, что чёрное, пани? — Да.

***

Она тихо шла коридором, храня на лице слабую улыбку. Не важно, что было, важно что будет. Помни это, душечка. Нельзя в новый день, даренный судьбой, вносить вчерашние грусти. Он рядом, сейчас войдёт в столовую, а там он в своем кресле ее ждёт. Радостная картинка предстала перед глазами. — Доброе утро! — влетает она плавно в двери, и возглас ее столь радостный и светлый некому было адресовать. — И вам не хворать, милая. Петр Иванович сидит во главе стола, а рядом Лариса на ушко ему что-то воркочет, но она прекратила, когда увидела Натали, лишь покрылась румянцем. Тишина. Только серебро столовое об фарфор тонкий стучало раз от разу. — Григ что не выходил ещё? — Я думаю вам лучше это знать, супруга как-никак. Хохотнул мужчина в ответ, и лицо ее побледнело, пропуская мимо явную иронию в голосе отца своего мужа. Где же пропадает, не спал наверное ночь всю... Вдруг чужой голос боязно прервал разговор. — Велел молодой Пан передать, что в Нежин за неотложными делами отправился. — В Нежин? — переспросил Петр Иванович удивлённо. — И какие это дела у него могут быть? — Он брови сдвинул недоверчиво, но тут смешок тихий в усах густых потерялся. И это ещё желторотик этот пакостный ему будет рассказывать, как жизнью семейной жить и как страстям не поддаваться. Ох как радовался он, что тайну его невзначай рассекретил. Нашел его подлую грязную слабость, ахиллесову пяту врага его — сына. Несложно было догадаться и по словам его, заклинающим все отдать на прихоть старой скупости, и по его серому лицу во все дни после этого. Казалось, что хмурая гроза по уголкам пряталась, а не сын его проклятый. Домом он видите ли решил купить отца. Просто смешно. Если бы дом мог заглушить мерзкое чувство от кинутого слова «убийца»… — И давно он уехал? — Да на заре ещё ранней. Сердце ее обливалось кровью, вот бы в беду какую не встрял, при голове несвежей. Ох, чувствует Натали, как происходит что-то, и незнание ее раздражает ей нервы. Кратко вздохнула, но изгибы корсета не только лёгкие ей сжимали, а казалось, давили на весь ее мир, не давая возможности спокойно наполнить грудь воздухом. Иссиня-черные узоры обрамляли рукава ее платья, сплетались и вились вьюном к груди на черном тле. Издали казалось, словно слезы ручейками стекают. Его подарок, купленный в Париже, богатый и пышный как и сам иностранный город. Казалось ей, что там ее благоверный был совсем другим. Как будто спокойнее, да и позволял себе улыбаться порой, пока непристойно целовал ее в губы. Как хорошо было ее душе, когда они могли на целый день остаться в мраморных покоях, и только по ночам поглядывать на луну в распахнутое окно. Как было упоительно касаться его кудрявых волос, пока они вдвоем смотрели на старинные произведения искусства. Она никогда не забудет, как это было трепетно — невзначай поглядывать на него, пока он стоял на балконе с сигарой между пальцев. Совершенно нагой, одетый только в лунный свет и пряный запах Франции. И как же было легко и радостно любить его, наслаждаться, и даже иногда ценить его внезапную грубость. А тут… Бежать им надо. Погубит его это место с живой, скверной памятью, а следом и ей жизнь не мила. — Прошу простить. Приятного аппетита. Она улыбнулась воспитанно и вышла скорее, чем ей успели бы что-то сказать. Не было аппетита и желания сидеть рядом с этой парой в столовой. Придётся снова терпеть ожидание, но она будет. У нее нет другого выбора. Все никак она не могла привыкнуть к этим узким коридорам и тонким стенам, вдруг ее резко накрыла тоска по отчиму дому, так хотелось узнать как там Николя. Хотелось почувствовать холодный камень стен ее родного дома, а не шершавые обои комнат Червинки. Она направлялась к выходу в сад, вслушиваясь в то, как края подола терлись о стены. В голову пришла идея заглянуть на кухню, взять с собою фруктов немного для аперитива и ждать мужа на природе, вдыхая последние запахи уходящего лета. Ох, какие же все-таки стены тут тонкие, каждый голос на кухне было слышно. И один из них ее заставил замереть. — Ой, девки не поверите, что вчера в ночи сталось. Кажись, Молодой Пан совсем голову потерял. — С придыханием начал молодой и взволнованный голос. — Да, что б вам… Сплетни разводить уже надоели! — в ответ ей кто-то резко отрезал. — Вы ж знали, что Паныч две ночи со свого кабинета не выходил? Да вот до вчерашнего вечера только. Уже поздненько вчера ночью я вдруг грюки какие-то на втором этаже услышала. Аж сердце в пятки упало, клянуся, подумала, воры. Поднялась тихонько да подсвечник схватила первый под руку попавшийся. Слышу, звуки с бывшей Катькиной комнаты! — С Катькиной? — переспрашивает кто-то взволновано — так заперта ж была… — От и я об этом вспомнила, вдруг раз и затихло все… Ну я подождала маленько и дверь тихонько открыла. Клянусь, на секунду подумала, что это дух ее бродит! — Тьфу на тебя, проклятая! — Так нет, не призрак, а Паныч наш, Григорий Петрович! — Григорий Петрович? — Да! Лежит на кровати ее и шепчет там что-то себе под нос. Как бредит и только шепчет так себе: «Катенька, Катенька». Не могла Наталья Александровна больше вздор этот слушать, что за небылицы. Но отчего-то и уйти не могла, словно застыла, словно окаменела. — Совсем по ней он спятил уже. — Тьфу на тебя. Удивила! Ещё когда Паныч померший ее жив был, платил мне Григорий Петрович, чтобы я под ее комнатой спала, чтоб та не сбежала. И за доносы на нее платил. — Павла, скажи, ты же ее лучше всех знала. Неужто канарейкой панской Катька была? — От всем бы вам перца на языки насыпать! Не смыслите вы ничего. — И что он в ней нашел такого, одни кожа да кости. — Хорошо наверно любимицей пана нашего быть, красавец все-таки эдакий. — Да приворожила она их всех, ведьма черная, гадина… Что, не видно что ли, что все мужики за ней падают. — А ну ротяки все позакрывали! — Голос сорвался и сквозь ком в горле слова выдавливал. — Не ведаете, что несёте! Нашли, чему косточки перемывать! Не с вас я Паныча снимала, когда тот без спросу под юбку вам лез, не вы несчастные вдовы до конца своей жизни останетесь, не вас сейчас в темнице черной держат! Ох, дитятко мое, Катруся… — зарыдала защитница под конец… И только возгласы успокаивающее после слышно было. Не заметила Натали, как щеки ее намокли, слезами смоченные. Ей надо не верить, не слушать ей надо было. Неправда всё. Но плач свой она еле успевала вытирать вышитым иссиня-черным рукавом. Григ! Вы же перед Богом клялись мне, чем же вам мало меня? Неужто правду говорят злые языки? Я же для вас всеми розами цвету, только для вас за закрытими дверями горю на холодном бархате постели. Не можете вы так меня на прощание целовать и не любить, и гореть другой своим светом. Для вас я свои волосы распускаю, для вас не плачу никогда, пою для вас, и теперь из-за вас в холоде синем тону, хоть лето сейчас ещё грустное, самое грустное в жизни моей. Вы же Бог мой и Монстр. Бежали ее ноги, словно отдельно от нее самой, а рука дрожащие губы тихонько прикрывала, чтобы осколки раненых рыданий об пол дубовый не раскололись.