Ты скоро меня позабудешь

Ты новые лица увидишь И новых друзей изберешь.

Григорий на коне, на черном смиренном скакуне галопом приближался к невинному на вид поместью, что словно огромная белая мраморная хижина, окружённая густым лесом, маячила перед глазами светлым пятном. По аллее, окруженной столетними дубовыми стражами, черный всадник упрямо скакал на гнедом коне. Под глазами — нездоровые улики его переживаний, свидетели бессонных ночей. Лицо огрубело и от усталости побледнело. Но только, на удивление, энергия в нем пульсировала, и от возбуждения тряслись руки. В голове он пытался выстроить несложную стратегию, но рассыпались все мысли как непрочный карточный домик. Тут знать надо, как действовать, тут легким путем не позволят даже просто сердечно коснуться желанной руки. И он ждал, стремясь и представляя себе, что ему будет стоить хотя бы взглядом запечатлеть ее лицо. Он помешанный, просто свихнувшийся. И даже если бы ему приказали под дулом пистолета, он бы никогда не смог забыть ее и выбросить из головы. Ведь это то же самое, что оторвать от себя руку и мгновенно забыть об этом. Не может же он спокойно смотреть, как кто-то взял и вырезал его сердце, и после сказал: «Живи себе дальше как-то». Как отдать он может то, что принадлежит ему, и без чего он действовать дальше по жизни не сможет? Прибыл. Рассвет уже проглядывался сквозь зелёную пущу. Тишь, лишь с десяток глаз на него нервно вылупились. Крепостные все словно замерли за своими делами и молча смотрели в упор. Не по себе ему стало от того натиска и страха, что поселился в воздухе. Зашуганные, как дворовые собаки… — Пойдите, кто-то передайте Лидии Ивановне, что прибыл Господин Червинский к ней с важным делом. Те только шугнулись коротко и все как один глаза в пол опустили. Худые как призраки и на лица все одинаковые, казалось, что черты их лиц размыты кем-то. Да только все до одного, от мала до велика, были с исполосованными горбатыми спинами. — Не дозволено им в дом барский заходить. Вдруг из ниоткуда появившийся тяжёлый голос прозвучал за его спиной. Григорий ошарашенно обернулся, глаза от спин этих раненых отрывая, вдруг почувствовал непрерывную нужду ее увидеть, немедленно, сейчас. Впервые в его голове возник вопрос, морозящий душу: «Жива ли?». Стоял человек за ним огромный, угрюмый и морщинистый, в складки на его лице, казалось, навсегда забилась черная земля. А может, просто хмурился он так все время, что тень покрывала его сморщенное лицо. Человек покорно ему поклонился, и все так же тяжело проговорил: — Вы к Лидии Ивановне? Она никого не ждала. — Это незапланированный визит. Пойди оповести её. Он не заметил как сам оглянулся по сторонам, вдруг представив, что если его кто-то важный увидит тут. На момент он занервничал, и испарина пота покрыла его белое чело. А потом сам себя оборвал. Кто бы в такую рань решил прибить к Шефер и вдруг решить, что Червинский тут вовсе не по деловой встрече? — Не любит панна, когда ее по пустякам с утра тревожат… Ему показалось, что он услышал в голосе этого человека, что напоминал ему чем-то смертного палача, кусочки страха, предосторожности. Но все же человек откланялся пану, как палачу несвойственно, и удалился, приведя перед этим Григория в темный коридор и в еще большее смятение.

***

На вид как монумент, холодная и телом и душою, каменная, как изваяние. И не двигалась бы наверное, если бы служанка резкими движениями не стягивала ее корсет. С ходу сложно было даже понять сколько ей лет, ведь кожа ее была гладкая и словно совсем лишена краски, но лед голубых глаз отражал тяжесть не одного и не двух десятков. Застывшая фигура даже не моргала, а твердым взглядом плекала мрачную картину перед ней, что так талантливо ожила на холсте, словно вышла прямо из ее надломленного, поврежденного разума. Это фантазия, всего лишь мечта, ведь как бы не хотелось застывшей фигуре, но уже никогда она не сможет прикоснуться холодными пальцами к мечте, чтобы почувствовать ее реальность. Картина со сломленной женщиной и усопшим мертвецом. Красный бесспорно подходил ей к лицу, даже чуть ли не больше, чем к ее кровавым ладоням. И пусть сейчас они были чисты, и если поднести их близко к лицу, можно было учуять сладостный запах парфюма, но спины дрожащих людей на улице говорили об обратном. — Барыня, к Вам гость. Кто-то противно нарушил тишину ее уединения с мыслями. Ах, это всего лишь ее помощник, воплотитель смертных приказов, большой и скверный, как и ее душа. — Кто? — Пан Червинский, говорит по важному делу. — Какой из них, тупица? Для нее все было таким раздражительным, что аж тело затряслось и сжались кулаки. — Григорий Петрович. — Любопытно. Она вдруг оживилась, ухмыльнувшись медленно. Григорий Петрович не был для нее большой загадкой, ведь свояк свояка видит издалека, так и она видела что его, как и ее, нередко посещают темные мысли. Она знала, что ее бывший соратник разделял с ней похожие идеи. — Чего стоишь тогда, зови сюда. Не заставляй гостя ждать. Она самолюбиво поправила прическу, но к двери лицом не обернулась. Не считала нужным. — Прошу. Дверь массивная снова заскрипела, и вошел в комнату сначала ее человек, а за ним, хромая, да стараясь держать лицо непреклонным, шел Григорий. — Доброе утро, Лидия Ивановна. — произнес он, пытаясь удержать свой тон приподнятым. Она смотрела на него в отражении зеркала в резной раме, что стояло перед ней. Стоит, опершись на трость, но осанку держит. Статный, это да, вот только видела она женским взглядом, что он встревоженный, серьезный и максимально пытающийся скрыть, что поникший. Подметив это, Лидия лишь тихонько ликовала, ведь видела этого мужчину насквозь, ещё даже тогда, когда он впервые пришел к ней за помощью. Все матушкой своей прикрывался, напуская гипертрофированную заботу. Но видела она в глазах его еще тогда плескающийся огонь ревности. Видела, словно в зеркале. Ведь это было отражение ее самой. Тогда ей это было на руку. — Что Вас привело ко мне в столь ранний час, Григорий Петрович? — У меня к вам есть одно дело. Взмах одной лишь руки, и покорные слуги поспешили покинуть комнату. Она обернулась, и какой-то недоброй могущественностью было наполнено каждое ее движение. — Что ж, присядьте тогда, в ногах правды нет. Наконец-то прямо взглянув ему в глаза, ее красные губы изогнулись коварностью, в его голове проскочила мысль о том, что он редко встречал дам, предпочитавших алую помаду таким ранним утром. Недолго он помолчал, с любопытством заглядывая ей в лицо, в поисках за что бы зацепиться. С чего начать, как подступиться? Тут без блефа не обойтись. Занятная партейка его ожидает, лишь бы удачу вовремя из рукава достать. — Пришел я к вам вот по какому делу… Проигнорировав предложение, он приблизился к ней медленными шагами, каждый раз отчеканивая свой шаг стуком трости о пол. Знал он таких людей, они в таких делах никогда рядом с тобою не сядут, а будут стоять, и с высоты, даже минимальной, чувствовать свою над другими власть. Знал он таких, сам он такой. — Не буду лукавить и ходить вокруг да около, ведь ни для кого не секрет, что вы давеча у моего папá крепостную выкупили. Ухмылка на ее лице все больше расцветала, растекаясь ядовитым пятном. Заинтересованная, она слушала с лёгким пренебрежением, но слов его не упускала. — Купила. Она сделала навстречу ответный шаг, кровавая графиня, непоколебимая статуя… Казалось, что каждый стук ее тонкого каблука сопровождается дрожью ею истерзанных мужиков, что прислуживали ей в этом поместье. — И спешу пожаловаться на непригодный товар. Совсем ничего не умеет. Но что не скажи, после того как хорошенько высекли, сразу в руках у нее все горит. Лидия все улыбалась, задумчиво поглаживая складки на платье. Вспоминая, как сладостно ей было вершить расплату над виновницей. Как трепетала крепостная, когда боль той для помещицы была утешением. Какими сладкими были хлестанья те, что наносила она уже после того, как полуживое тело замолкало на карательном столбе, лишаясь от боли сознания. И как тогда она ликовала, если попадала в одну и ту же рану дважды, смачивая кончик хлыста в теплой крови. Улыбка на ее устах еще ярче засияла ему в лицо победным блеском, когда вспомнила она, что следы эти без остановки кровоточат и по сей момент. Он сжал челюсти, чувствуя, как закололо пальцы от эха этих проклятых слов. Он бросил краткий затуманенный взгляд на тонкую шею напротив. Напряжение гоняло кровь в висках. Видел он тонкую голубую вену пульсирующую у нее на шее, и то, как редко дыханием прерываемая грудь равномерное подрагивала в такт биения ее сердца. Побелела кожа вокруг рукоятки его трости, на которой он так яростно возмещал всю свою злость. Только бы в лице его не увидела эта стервятница хоть каплю его нежной слабости. — В том-то и дело, Лидия Ивановна, что как никто другой я с вами разделяю эту ненависть. Тихо и хрипло он ей почти прошептал это в лицо. — Неужели? Захватила приманку. Он ухмыльнулся. — Не только Вам эта девица за жизнь свою недолгую успела насолить. Он медленно отстранился, обходя ее вдоль плеча, аккуратно и максимально близко, так что носками сапог он чеканил края ее пышной юбки. — Я не сомневаюсь, что вы ее уже успели перевоспитать. Изображая крайнюю холодность его пылающего сердца, он остановился возле высокого столика, стараясь потерять от нее взгляд в разложенных там бриллиантах. — Да вот только осталось у нее кое-что, что по праву я уже давно заклеймил. Вы, может быть, болью ее задавите, но не умрет она, пока останется у нее гордость и честь. Он посмотрел на нее, взглядом бросая горящие молнии, мысленно обращая в пепел красный силуэт. Она смотрела в ответ, и понимала все без объяснений. Все больше и больше ей нравился этот ее давний знакомый, не такой святой, какого из себя строил. Лидия знала изначально, что такой как он не забудется в теплых кружевах и руках ее подруги детства, что тихо дома сидит и ждет. Идея показалась ей заманчивой, но только не дала она ей быстро затуманить разум. Ещё раз она взглянула в его глаза. Темные и хмельные, горят словно свечи в темноте, блестят, хоть и за сдвинутыми бровями он отчаянно пытается это спрятать. Хмыкнула. — Ближе к сути, Григорий Петрович. — С вашего разрешения, я мог бы приходить к ней со своими визитами. Если вы понимаете о чем я. Ведь все-таки, есть вещи пострашнее смерти… Он сделал паузу, выдавливая из себя похотливый смешок. Убедился, что она внимательно смотрит на него. И закончил свою фразу, которую уже когда-то говорил одному человеку: — Особенно для женщин. Он выдохнул. Лидди замолкла на момент. И взгляд в сторону отвела. Не пожелала бы она девушке добропорядочной такого, брезгливость мурашками прокатилась по ее спине. А вот для девки этой поганой ей судьба такая была по душе. — А какой же мне прок от этого? Он чувствовал, что она почти раскололась. И молча достал из жакета три тысячи рублей , укладывая стопку на столик с брильянтами, чувствуя себя как-то жалко. Лидия только театрально засмеялась ему в ответ. — Полно, Григорий Петрович, рассмешили! В ответ он нахмурился. — Простите, но разве мой дом похож на бордель? Спрячьте деньги, мне они не к чему. Она спрятала оскал, пока он прятал деньги обратно, но при этом не разрывая с ней зрительного контакта. Очень интересно, ей даже захотелось его похвалить. Но вместо этого она снова подошла к нему ближе. — За вами должок. Ликуя, Шефер прошептала ему это почти в самое лицо, так что ее дыхание долетело до его губ. — Но только поклянитесь, что когда время придёт, вы мне его сполна вернёте. Без всяких отступлений и раздумий. Одурманенный успехом, он в улыбке расплылся. — Клянусь. Два резких хлопка ладонями вывели его из оцепенения. Дубовая дверь снова отворилась и палач появился в проходе. — Захар проведет вас, Господин Червинский. — В ее покои? — Покои? Вы действительно очень разнежили своих крепостных. В ее темницу.