Ты скоро меня позабудешь

Ты новые чувства узнаешь.

Господа присяжные, не смотрите на меня так осудительно! Вы не знаете меня и никогда не поймёте! Я уверен, что ваши холодные и справедливые сердца не способны на такую наглость. Я преклоняю пред вами своё чело. Что значит для вас человеческая жизнь, а вечность туманной неясности ее чувств? А жили ли вы когда-нибудь в бушующей стихии, что для меня естественная среда? Вы словно живете в мире, где нет греха и соблазна, где торжествует гармония, единство и закон. А если душа — постыдный хаос, а если тело — сумасбродством пленено?

Угрюмый человек вел его по тьме коридоров и лестниц. И с каждым шагом он трепетал все больше, чувствуя как его захлёстывает безрассудная нервозность, окутанная дымкой эйфории маленького успеха. Но он еще не знал, не представлял пока, что его ждет. В голове лишь образ ее юного тела, ее строптивый нрав. Его вечная искра, нездоровая похоть. Они остановились у двери. Маленькой, но с огромным амбарным замком. Звоном затрепетала массивная связка ключей, но Григорий не слышал: его оглушала надрывная серенада сердца, что струны под натиском рвала. Его она, была, есть и будет. Всегда, на века. Наконец-то проход открылся, но встретил гостей там лишь, поглощающий весь свет, мрак. По ногам потянуло слизким холодом, он липнул к коже мертвым страхом. Может быть, это все обман, может быть, его решили надурачить? Григорий заглядывает через плечо слуги, и его переполняет нетерпение. Ничего не видно, только тьма. — Чего стоишь? Пан оттолкнул того сгоряча и, воспаленный злобной возбужденностью, застремился вниз по крутой лестнице, оставляя темного стража у двери. Где она, где она? В нос ударил резкий смород, стены словно пропитались плесенью, словно сами из нее были сделаны, глаза начинали болеть от ослепляющего мрака. Темень, ни единого луча, и ужасающая, пустая тишина. — Катя? Шепот, такой тихий, словно церковная молитва, отразился в его голове громким хором, эхом отбиваясь от стен. Но ответа не последовало. Медленно шаги спускались за его спиной, переносной фонарь наконец-то нарушил немоту темноты. Сразу послышалось отдаленное дыхание, и перед глазами все резко загорелось. Увидел. И глаза сразу захотелось закрыть. Казалось, момент остановился, и он замер в тягучем времени. Нет, это не она, не может быть. Ее выдавало только голубое платье, так бы не узнал. Оно было в крови, в ее крови, словно на ясном небе плакали алые облака. Ее светлая головушка и тонкие запястья ироды сковали в оковы. Она висит на натянутых цепях, безжизненная, невинная, мертвецом, словно на виселице. Застыл и он, не моргая смотрел без возможности сдвинуться с места. Не уберег, не удержал, выпустил из рук, какой дурак, надеясь, что не разобьётся. Ещё и ждал, отсиживался и прятался, пытался забыться, пока свет ее души без остановки сходил на нет. На полу черном и грязном — его чистая и святая страсть. Голова ее не поднималась, а только хриплые дыхания, словно последние в ее жизни, обрушились на него с укором. Палач обошел господина стороной и подошёл к ее мученому телу. Он достал еще одну связку ключей, да только поменьше, и отворил кандалы на ее неживых на вид руках, а после и железный ошейник расстегнул. Но она не осталась на месте, как живому человеку положено, упала к полу ничком, как осенний лист, ветром сорванный с дерева. Он вспомнил то чувство, что ощутил когда увидел ее голую спину, привязанную к карательному столбу, и темный силуэт маленького мужчины, который с ехидством и злобой грел рукою смертоносный хлыст. Он ненавидел себя за то проклятое ощущение, поселившееся тогда внутри. Потому что осознал, что никто не смеет осквернить ее злым словом, никто кроме него. Никто не смел коснуться ее руки, никто кроме него. Никто не имел ни малейшего права ее от него забрать, если он только сам не захочет. Не мог высечь эту крепостную, никто не мог нарушить ее, не мог кто-то нарушить ее нежную красоту. Никто не имел права. Даже он. Не знал он тогда, может, это была дань чести его матушки, или что крепостная эта была чем-то нужным не только ненасытному телу. — Совсем барыня ее замучила, не даёт даже глоток воды ей уже вторые сутки. Палач, проговаривая, медленно удалялся, оглядываясь со странным выражением жалости на его смутном, не подходящим для этой эмоции лице. И даже когда дверь, хлипкая маленькая дверь, захлопнулась, он не мог сдвинуться с места. Парализованный, переполненный скоплением разносортных чувств, Григорий замер. Да только глаза его бегали из угла в угол. А l'âme его лежала у него в ногах, вылетев из тела. Вдруг голова медленно зашевелилась, мужчина от этого невольно прижался к стенке. Видно это страшный сон, надо просто подождать и ничего не делать, пока не будет пора открыть глаза. Ведь ночь, уходя, кошмар с собой не заберёт. Куда ночь, туда и сон. Вдруг снова нахлынуло воспоминание. Самое сокровенное, самое святое. Ее тонкий силуэт выгодно подчеркивался утренним светом, столь тонкое и хрупкое существо... Ангельский человек видно потерялся, стоит на кухне, как выбившийся пазл. — Кто вы, милая барышня? Незнакомка обернулась, светом озарила тьму, расцвела улыбкой. И так она и застыла в его голове навек, светлая, чистая, ангельская. Не сможет он оторвать глаза от нее, и душу свою тоже не в силах оторвать. Ее образ нежный и печальные глаза навсегда останутся у него под веками. — Пить. — вдруг сорвалось с пересохших уст, вернув его в чувство. И голос ее, когда-то такой молодой и свежий, звучал сейчас сухо и потусторонне. Он разбудил его словно пощечиной по щеке, дал почувствовать и осознать реальность, ощутить на себе ее несладкую боль. Его ноги затряслись, пораженные осознанием, и больше его не держали. — Катя… Григорий упал к ней, не жалея костюма, и судорожно начал отяжелять ее голову нежными поглаживаниями. Без остановки, с обеспокоенный лицом, шокированный, обозленный на весь мир. Он даже не мог ее к себе прижать — ведь разок случайно прикоснувшись к спине, на его ладони остался липкий красный отпечаток. Вся спина была исполосована, по сей момент пропитанная влагой густой крови. Он задрожал, в его душе гремучим клубком сплетались агония и бешеный гнев. Не было больше сил, он больше не мог держаться, а только гладил ее головушку, прижимая бездыханную к груди. Холодная, слабая, даже не двигалась ему в протест, сжималась в его объятьях как неживая кукла. Он не знал что делать, он мог лишь беспрестанно целовать ее макушку. Так как никогда.

На полу холодном два человека — вольный и раб.

— Что же ты наделала? Что же ты со мной сделала? Слова сами срывались с его уст, пока он все крепче сжимал то, к чему мог прикоснутся, покачиваясь из стороны в сторону. Он пытался ее успокоить, или может себя, убаюкать и без того спящую. В голове он повторял, что все это всего лишь ужасный сон, лишь ночной кошмар. Как вдруг он наконец растормошил бедную, ее шея слабо напряглась. Все еще в убийственном тумане, но сознание медленно к ней возвращалось. Она все никак не могла открыть глаза, словно новорожденное дитя. Но постепенно Катерина начинала чувствовать подрагивание мышц и жар разорванной кожи. А у него в голове дым, сумасбродный дым, и только она, любимая, единственная, его заветное желание. Моя милая, любовь моя. В миг ее огромные голубые глаза аккуратно разомкнулись. Но девушку сковало непонимание того, что вокруг нее происходит, ее ошарашили давно позабытые человеческие ощущения — прикосновения. Она давно не чувствовала на своей коже ничего подобного. Неужели это не плеть? Не грубый кулак в волосах, не холодная пощечина, а теплые заботливые руки? Кто-то ее касался так нежно, что на секунду она забылась, из-за того что отвыкла от не жестокости, от ласкового касания. Ее шея тряслась, но не торопясь, она смогла поднять голову, на секунду ее накрыло печальное волнение перед собой ничего не увидеть. А вдруг это просто туманное марево пришло утешить израненное сердце и тело, а может быть, наконец-то, совестные ангелы в нежных объятьях несут ее душу в Поднебесную. Наконец-то закончились ее страдания? И она решается взглянуть. Смотрит, а глаза должно быть ее обманывают, но сердце видит истину, отчего в момент замирает. Волна страха сковала тело жгучим холодом, она прошлась по всему телу, отдаваясь в затылке невыносимой болью. На лицо отразился пронзительный крик. Раздался так громко, что ей казалось, она распугала всех ангелов, почти ее забравших. Она вырвалась из его рук, и с последних сил закричала еще громче. А он от этого крика чувствовал, как умирает внутри. Что же он наделал, как мог допустить? Как он так быстро это принял тогда? Почему не постарался? А ведь мог нагнать их в пути, выкрасть ее еще до начала, не допускать аукцион, просто забрать ее и спрятать ото всех и даже от себя. А что сейчас? Осталась лишь надломленная головушка, сломленная душа. Катерина будто бы видела перед собой дикого волка: мрачные глаза Червинского казались ей воплощением голодного взгляда зверя, ночного чудовища в лесной чаще. В ее сознании он предстал волком, у которого с клыков оголенных капал обжигающий яд. И кажется, зверя не пугал ее крик. Григорий смотрел на нее, чувствуя всепоглощающую, угнетающую беспомощность. Но он не поднимался с колен. — Тише, тише… Он попытался подвинуться к ней ближе, протягивая к ней руку. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Катенька, что же с тобой стало? Он всё еще безостановочно на нее смотрел, взглядом цеплялся за обскубленные пряди волос, что свисали теперь только у ее лица. Сердце пропустило удар. Вглядывался в ее, наполненное ужасом, лицо и понимал что он — вечная причина ее страха. Сердце захотело замереть. Он видел ее глаза, что были для него омутами безнадежной страсти, сейчас же воспалённые и наполненные слезами. — Катенька, это я… Он снова к ней прикоснулся, взялся двумя руками за ее острые плечи, что теперь ещё больше выдавали ее болезненную худобу. В этом положении они оба замерли, до тех пор пока она не утихла. Пока взгляд ее хоть на долю не прояснился. Пока они не наполнились ясными слезами. И снова ее тело обмякло, кажется она теряла сознание. Он облегчённо выдохнул. — Григорий Петрович? Он достал фляжку с водой из кармана своего плаща и протянул ей. Катя жадно схватилась за нее руками, держала как сокровище, но слабые пальцы не давали ей так же ловко вытащить пробку. Григорий Петрович мягко взял ее руки. — Дай сюда. Она смотрит на него, и только её сухие губы подрагивают в ответ. Казалось в бреду она вспомнила тот день, и легкое прикосновение пальцев к своей шее, и слова сказанные с такой уверенностью ей на ухо: — Не пройдет и часа как ты сюда вернёшься. И все встанет на свои места. Он был слишком непоколебим в своей уверенности, он слишком сильно этого хотел. — Я куплю тебя. Я перебью любую цену. Чего бы мне это не стоило. Выдыхает ей в шею. А она верит ему молчаливыми слезами. — Ты, как и этот дом будешь принадлежать мне. Грязный душой и чистый телом. Полная противоположность ей самой. Он сейчас точно такой же сидит перед ней. Тогда зачем соврал ей своими словами тогда? Может быть, передумал? Только уже поздно. Смотрит в упор на его хмурое лицо и осознает, что лучше бы не врал. Чем же она это все заслужила, что сделала такого, что Бог посылает ей такие испытания? Остановила бы уже эти муки сама, да только руки постоянно связывают. Вдруг даже тот, кто держал ее в вечном напряжённом страхе, даже самый бесчестный, тот, при виде кого она замирает как напуганный зверь, показался ей последней надеждой, последней возможностью освободиться от жизни давно ей не нужной. — Григорий Петрович! С такой надеждой, с такой отчаянной последней каплей она кидается к нему на шею, держась с последних сил за него и сознанием, и руками. — Заберите меня отсюда, прошу вас! Она шепчет, словно сумасшедший в бреду. — Не оставляйте меня тут, пожалуйста. Посмотрите на меня. Посмотрите что она со мной сделала! Пожалуйста, Григорий Петрович... Она вцепилась в него, отчаянно обнимая за шею, и шептала в ухо ему всё теми же сухими губами. А он только ошарашено слушал, и даже прикоснуться к ней не мог, понимая, что уже ничего не сможет сделать. Он видел, он прекрасно понимал, что никуда ее Шефер не отпустит. И деньги для нее не аргумент, она преследует ещё более темную цель — месть. — Я буду только вашей. Все будет так как вы хотели! Только сделайте что-нибудь, Григорий Петрович… Григорий Петрович… Она шептала так самозабвенно, с такой непоколебимой надеждой. Чтобы только не здесь больше, только не в этом страшном существовании. Он опьянел от ее касаний, ее слова выбивали дух, и дышать было все тяжелее. Он коснулся рукой ее затылка, прижимая к себе. И словно окунаясь в омут, он опять перенёсся в кусочки памяти. Перед глазами она в белой сорочке, по счастливой случайности, эта прекрасная незнакомка — его вещь. Длинные волосы ниспадали по плечам, свет свечей невзначай просвечивал ее фигуру. Нимфа, так и манит, чертовка! В ушах шумит безумная потребность, рваное желание давило на него изнутри. Такая юная, такая свежая… И он не сдержался, обрушился на нее и ощутил всю прелесть этого нежного создания: тонкие мягкие губы, хрупкое девичье тело, тёплое и мягкое в его руках... В нем горел всепоглощающий огонь, и все горело пред ним. Он застал себя за очередным поцелуем в ее впалую щеку, в подсохшую ссадину оставшуюся от удара на ее скуле, и в мокрое от ее горьких слез веко. Она болезненно хныкала и дёргалась в ответ, у него смешалась реальность с воспоминанием. Но когда в порыве, он провел по ее волосам ладонью, и его сладострастное движение оборвалось на полпути, там где длинная коса была отрезана охотничьим ножом, он оторвался от ее лица. — Я буду приходить к тебе, Катя. И ты будешь моей. Но я не могу забрать тебя. По крайней мере сейчас. Он проговорил слова, что громом раздавались у нее в ушах. Он не поможет, она осознала, он только сделает ее жизнь ещё более нестерпимой. Удушенный горечью бездействия он поднялся на ноги, и только взгляд ее огромных выпученных глаз сейчас в темнице говорил. Он не мог терпеть этот взор, и резкое желание уйти его переполняло. Ему стало страшно, а он больше всего в жизни это чувство не любил. Молчанием был переполнен его разворот, но постыдной громкостью были наполнены его шаги по лестнице. Он уходил шатаясь, в незнании, в непонимании. На его ладони была ее кровь, на ее глазах были слезы. Он вышел, и дверь захлопнулась.