Ты скоро меня позабудешь

Ты в жизни разлюбишь, полюбишь.

«Умы влюбленных и сумасшедших кипят такими чувствами, охвачены такими безумными фантазиями, что для того, чтобы понять их, нужна причина, которую представить невозможно». 

Ему казалось, что время плавало вокруг него, как и стены, и листья деревьев за окнами. Все было таким, словно в другом мире — размытым и неизвестным. Прихрамывая коридорами, он сдерживал себя от того, чтобы пуститься в бег. Постыдный, глупый бег. Он наверное еще жалко упал бы на колени из-за того, что хромал как какой-то урод. Но он держался, шел и не оглядывался на маленькую дверь с большим амбарным замком. А в голове возник вечный вопрос, тот что одним из первых приходит к отчаянному: «Что было бы если?» Ему нужно было время, чтобы все осознать, а чтобы принять, казалось, нужна была вечность. На момент показалось, что он видел свет солнечного утра, на момент показалось что тень роковой ночи. Не смысля, все шагал коридором, и путь ему казался бесконечным. Будто бы он только что шел по этому резному полу и радовался минутному успеху, возможности увидеть ту, которую, думал, потерял навсегда, а сейчас растерялся и только искал глазами выход так бешено и безрассудно, что будь вокруг люди, они наверное отскакивали бы от него, как от прокаженного. Но глаза отказывались работать, мысли не могли собраться, а перед ним всё еще было ее бедное израненное тело. Нежный лепесток, грех его манящий. Словно картина сумасшедшего художника, которую тот написал в бреду, имея только чёрные краски, она застыла мазками у него в разуме. Но даже там, на полу, не прикрытым сеном, она лежала и, казалось, излучала необъяснимый свет. Всё ещё ее кожа словно искрилась сказочными лучами, какой бы грязной в этой темнице она не была. А он, как потерянный путник, что запутался в паутине дорог и переплетах судьбы, шел на этот свет и видел в нем единственное спасение. Но все равно сердце сжималось так незнакомо, когда он понимал, что с каждой секундой она медленно угасает. В гостиной не было никого, его никто не ждал. Удалилась хозяйка, оставляя комнату в напряжённом молчании, в мрачном ожидании. Он вошёл в зал и устремил взгляд на дубовую дверь, в которую входил. Бежать, бежать, бежать. И снова, и вновь он чувствовал, что словно в дурмане, словно ядовитый дым застилает все вокруг. Медленно, но до боли настойчиво. Оглянулся вокруг, и стены закружились словно в калейдоскопе.  — Я буду только вашей. Ее голос обволакивал истерзанное сознание. Как я здесь оказался? Почему-то показалось, что это всё был дивный сон, в котором Червинский Григорий Петрович, дворянин и почетный офицер, в один день вернулся с Крымской войны и повстречался взглядом с Крепостной. Была она прекрасней ночных звёзд, была ее красота чиста, словно первородный ручей, а глаза, полные печали, переливами отражали глубины рек. Не могло быть сомнений, что она вцепилась господину в сердце занозой, сама, возможно того не желая, въелась так глубоко. И хоть по закону она была его вещью, но это не мешало оставаться ей к нему непреклонной. Играя с ним в кошки-мышки, отвергала касания, злила хозяина, без конца от него убегая. Противоречивое чувство съедало того изнутри, даря какое-то странное развлечение. Но настал день, когда Григорий Петрович узнал о чувствах молодой девицы, да только не к нему, а к тому, кто без разрешения возник в его собственном сне. Этот кто-то появился с противным, холодящим душу скрипом, очень похожей песней обычно поет зверская ревность. И уже ничего нельзя было поделать, когда очнулся от нее Григорий только в тот момент, когда ощутил свежесть пороха на своей руке, и лед последнего слова застывшего на губах врага: «Клянись». Да, теперь она его, теперь никому кроме него любовность свою дарить не будет. Прекратилось. Ему показалось, что жгучая удавка на его шее, которая давила, когда он видел ее не в своих объятиях, вдруг ослабла. Но приполз, шепча, и у ног сплетаясь покорно взамен ревности страх, обыкновенный человеческий страх перед законом и даже перед совестью. И самое печальное в этом сне было то, что это реальность. Вдруг взгляд его всё же сфокусировался. Смотрит перед собой и не может поверить. Воскрес? Не может быть. Григорий Петрович встрепенулся, шарахаясь как от ножа. Нет, это всего лишь картина, выдуманная этой безумной женщиной, с которой Григорий имел теперь общее дело. Он не может успокоить свое дыхание, и плечи его поднимались в такт обрывистым вздохам. Картина висит над камином, на ней двое — мучитель и мертвец. А убийца стоит перед ними, и сдвинутся с места не может. Не помнил он как покинул мрачно белый дом и как поместье расплывалось у него за спиной, когда он иногда оглядывался на него с опаской. Не может больше терпеть, зачем ему всё это? Не подозревал он, что человек способен на такие запретные чувства и на то, как они этого же человека могут целиком и полностью поглощать.

***

Неизбежное стремление конца настигло этот день. Облаченный в ночную тень, Григорий шагнул в прохладу слабого ветра, что мягко обдувал разгоряченные губы, на которых каплей застыл призрак попытки утолить боль и омертвляющую слабость бездействия. Шум игорного дома остался за плечами, покинул его так же внезапно, как и появился. Карты, бестолковость и собственное брезгливое касание к чьим-то бедрам, невесть откуда взявшихся на его коленях. И почему всегда, когда он хотел потеряться от мира, спрятаться от существования он приходил сюда? Может, чтобы ощутить свободу запертого воздуха в клубах табака и парах конька, в запахе дешевых парфюмов женщин, которые только делали вид, что не имеют никакого отношения к ближайшему борделю, в то самое время, когда, прыкрывая ладонь пышной юбкой, проводили ногтями по шву его брюк. Не помогает. Никогда это не поможет. И сейчас, ожидая пока к нему подведут его коня из стойла, он взглянул на небо, и в падающей августовской звезде увидел слезы ее глаз. А затем звенящая пустота неба превратились в ее запачканое лицо, в короткие пряди волос, в кровь, сочившуюся из спины, а мятный ветер стал ее умоляющим голосом. — Толь­ко сде­лай­те что-ни­будь, Гри­горий Пет­ро­вич… Ему нужен план.

***

На смену пустым мокрым дорожкам на лице Натали Червинской, пришла слабая улыбка. Улыбка усталости, грусти и совсем небольшой капли боли. Но это пройдет. Это не навсегда. Уже полночь, но будет завтра, будет через неделю, будет через год, они ведь будут друг у друга вечно. Так что, она почти успокоилась, довольствуясь памятью о том что уже было. Дела… Конечно же, у него дела. Вот сейчас он придет, раскроет дверь и принесет с собой свежеть летнего вечера, такую необходимую после жара дня, такую нужную после уже трех дней молчания. А Наталья Александровна встретит его в гостиной их семейного поместья, обнимет и за все простит. И за грубые слухи, которые, конечно же, простая клевета, и за запертую дверь кабинета и даже за то, что в их первый раз он брал ее не нежно, что было это в порыве высвободить себя, что это было только для того, чтобы не зарыдать от мысли, что матушки больше нет. Она уже ему это простила. Давно, она даже и не обижалась. Ведь это был ее Гриша — тяжелый, запутавшийся в себе, но тот же Гриша, который подарил ей целую цветочную лавку, тот же Гриша, что впервые поцеловал ее на балконе теперь уже их поместья. И теперь черное тло ее платья не кажется ей таким беспросветным как сегодня утром после унизительного разговора на кухне. Теперь она почему-то верила, что всё наладится. — Пани? — усталый, но осторожный отклик отвлек ее от созерцания распахнутого окна и умиротворяющего колыхания деревьев за ним. Она обернулась через плечо, подавляя щемящее желание прогнать прочь нарушителя ее минутного спокойствия. Но встретила лишь обеспокоенный взгляд лакея Марка, который заглядывал в проем двери, виновато поджимая губы. — Что? — Я хотел спросить, долго вы еще будете в гостиной, потому что девчата уже давно зажгли свечи в вашей опочивальне. Юнец явно смущался, и от этого она вдруг расслабилась. Внезапная волна необъяснимой злости отлегла, и она перестала рассматривать высокую и худощавую фигуру крепостного. С губ сорвался легкий выдох, подтверждающий то, что на сегодня она сдалась, что в этот раз проиграла игру, хотя почему-то казалось что играла в нее она одна. — Спасибо, я уже иду. И в этот вечер, выходя из гостиной, она уже не вспоминала отчий дом, не грезила о возможных желаниях ее души, а просто-напросто решила попросить у всего святого еще один шанс. Еще одну возможность начать все сначала, словно сейчас конец весны, она в благоуханной пышности розового платья и в дверь входит он, такой загадочный и желанный.

***

Он ввалился в спальню, на ходу стягивая пропахшую греховным табаком накидку, Григорий мог поклясться, что на ладони всё еще чувствовался след ее болезненного присутствия. Но он больше не будет думать об этом сегодня. Если еще одна черточка ее измученного лица каплей упадет на его воспоминания, то с его губ сорвется истошный вой, словно это вовсе не капля была, а раскаленное острие кинжала, попадающее прямо в мягкую вязкость тела. Забыть. Забыть. Забыть. Стук разгоряченного сердца бьётся в такт одному-единственному слову в голове. Забыться хоть на пару часов, с прискорбием понимая, что алкоголь совсем не успокоил, он только усилил ощущение полной пустоты. Григорий невидящим взглядом окидывает комнату, радуясь трепыханиям слабых огоньков свечей, ведь свет не напоминает о темноте и сырости, свечи не напоминают о липкой крови на голубом платье. Он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз спал в этой комнате, не помнит даже, какой была на ощупь его подушка и вышитые золотыми нитями простыни. Почему-то кожа зачесалась от невнятного раздражения, он вдруг вспомнил, что эти простыни пахнут приторно-сладким запахом абрикосов. Франция, жена, самые дешёвые духи в парфюмерной и мерзкий запах тухлых абрикосов, который он весь медовый месяц пытался перебить дымом заморских сигар. Не получалось. Поэтому ночью, когда он не отказывал себе в пользовании случаем, всё равно никогда не приближался близко к ее шее, да и к лицу тоже. Порой он укладывал ее лицом в подушку, и с замиранием сердца закрывал веки, чтобы как можно чётче, как можно ярче увидеть нежность голубых глаз. И это были глаза вовсе не его жены. Вдруг вполне предсказуемо, но не до конца желанно под стёганым бежевым покрывалом колыхнулась грудь. Судорожно вдыхая и выдыхая, Натали, словно почувствовав приближение своей мечты, нетерпеливо разомкнула глаза. Ее сердце затрепетало и тревоги этого бесконечно долгого дня утонули в широкой улыбке. Если это сон, то он наверное лучший за все последние ночи, ведь она отчетливо видела его прямую осанку и белизну рубашки в каком-то метре от себя. А Гриша стоял и молча наблюдал за ее не скрывающим безграничную радость момента лицом. Она не была некрасива, она не была противна ему. Просто он встретил ее тогда, когда уже познал, что такое настоящая прекрасность. Ведь поистине красивым может быть для человека то лицо, которое он любовно желает. Натали не стала такой, она стала очередной тенью утреннего ангела на кухне, всего лишь эскизом, несравнимым с церковной фреской, бульварной пьеской, по сравнению со сложнейшим этюдом. Как же это было слезно смешно — в его постели родовитая дворянка, а идеал для него — гниющая крепостная в темнице. Это низко даже для убийцы, для лгуна, предателя и изменщика, каким был он. Ведь всё настолько прозаично, что нет сил больше терпеть. — Григ? Замолчи. Пожалуйста, ни слова из этих абрикосовых губ. Неужели ничего нельзя изменить? Неужели всё, чем ему остается довольствоваться — это вечным поиском несовпадений? Например, эти щеки: они такие полные, слишком ровные, круглые, правильно однотонные, без доли изъяна, без капли веснушек, без единого сходства. А эти губы, слишком широкий рот… Глаза… Зрачки слишком узкие, даже в полумраке супружеской спальни, другие. Другие! Совсем не те. Не ее. Она. Ошейник, кандалы, хруст пачканой соломы под ногами. «Воды», падение и долгое касание. Коса оборвана, как смысл жизни, глаза убитые и полные песка. Песка задушеных мучений, былых тревог, вечной скорби и страха. Конечно же страха. Ее крик, а потом объятья, поцелуи в запачканый висок. Худорба, дрожь и почти молитва: — Григорий Петрович… — Григ… Очнулся, вынырнул с глубин подвала, открыл глаза и потерял весь смысл. Плана нет. Ровно как и нет ее. Григорий целует Натали без предупреждения, трех звонков и прелюдии, проклинает абрикосы, движением руки отбрасывает золотые нити проклятой простыни. Спаси, пожалуйста, спаси меня. Вытяни оттуда, дай забыть. Дай руку. И она дает, без слов, как будто мысли прочитав. Кладет ее на плече, сбитым дыханием выравнивает несовершенства. А он понимает что совсем не хочет ни касаний, ни этого дыхания, ни даже быстроты собственных движений. Сжаливается сам над собой и поворачивает просящее тело животом в перину, головой в подушку. Так как привык, и как уже привыкла она. Нет ласки, хочется заткнуть все свои органы восприятия, чтобы не чувствовать запах Франции, чтобы не видеть слишком светлый затылок, чтобы не слышать предвкушающие хрипы слишком высокого голоса. — Тихо. Хочется, чтобы ничего не мешало воскрешать в памяти самые смелые из воспоминаний, самые теплые, самые твердые, самые далекие от реальности, но в то же время самые настоящие из всех видений-призраков конца весны-начала лета. Ее спальня. Губы, тонкие, мягкие, сопротивляющиеся, но слишком ошарашенные, отчего можно почувствовать вкус первых яблок из сада на мокром языке. Темная каморка. Талия, такая же странно маленькая как и она сама, под пальцами чувствуются перекаты ребер, ее крик заглушается его ладонью. Фамильная карета с гербом семьи. Бедра, такие удивительно нежные, такие приятные, она брыкается, но он уже между ее ног, касается, сжимает, изредка вдыхает запах, слегка терпкий, но умопомрачительный. Каменный подвал. Грудь, сорванная с плеча ткань, ею самой сорванная, и эти несколько секунд надолго останутся блаженным чувством в крови, ведь сердце бьется прямо в ладони, а воспаленный сосок упирается в запястье. Натали, закусывая фалангу пальца, пытается быть как можно тише, ведь он попросил, ведь он теперь уж рядом. И кажется, что сегодня она уже и не в таком проигрыше, хоть и лоно саднит от его стремления. Но ведь это он. Ему можно всё что он попросит, ведь он не сдерживает стонов, и когда она один-единственный раз оборачивает голову, видит, что он крепко жмурит глаза, наверное от переполняющих ощущений… Она поспешила отвернуться, сдерживая визг счастья, хватается руками за быльца кровати, и ждет, ждет этого прекрасного момента, когда он покрепче сожмет ее бедра и наполнит ее своим жаром. Это ее любимое, ее самое сокровенное, она так сильно углубляется в эти воспоминания, что даже не хочет думать почему ее Григ так и не разделся. Она так счастлива в тот момент, когда чувствует начало его рваной дрожи, что не сразу слышит его хриплый голос. Он сказал одно слово, одно слово, которое заставило его переступить за край, забыть на эту минуту кровь, слезы и маленькую дверь с большим амбарным замком. Натали замирает на долю секунды, а затем со звуком разрывающего ее душу выстрела, оборачивается к нему, только чтобы увидеть, как ее Григ впопыхах прячет обратно в нагрудный карман кусок белого хлопка, который кажется ей смутно знакомым. А потом холодным водопадом из осколков чести и веры обрушивается осознание. В девичьей голове набатом звучит одно-единственное слово, истребляющие всю ее надежду, хрип мужа в горячий воздух спальни, когда он перешагнул черту удовольствия: «Катя».