Ты скоро меня позабудешь

И, может быть, счастье найдешь.

Всё имеет свой закат, только ночь заканчивается рассветом.

Золотые колосья спелой осени зреют тихим шепотом в поле. Горит синева неба, жалит своим последним влажным жаром, остается на коже липкой оболочкой изнеможения. Синий кусочек неба упал на землю, теряясь в шумных налитых колосьях, без единой капли силы, ни человеческой, ни небесной. Боги сбросили грязное тело на дрянную землю, даже такую странно завораживающую как это золотое, хрустящее море. Длинные стебли не обращают внимания, лишь безразлично обволакивают ее последний беззвучный выдох своим равномерным шуршанием. Казалось, что это было так мирно — умереть сейчас, купаясь в тепле разогретого солнца, в тихом мире спелой пшеницы. Прямо так, с серпом в руке, с потом на лбу, с кровью на спине и со спокойным принятием своего исхода. Будет так легко, будет так сладко, будет так спокойно. Но раз, и чьи-то мозолистые руки хватают за болезненно худое лицо, мир с бешеной скоростью крутится перед глазами, и она приходит в себя. А он просыпается. Григорий хмурясь, откидывает голову, стряхивая удивительно живое видение сна. Солнечные следы скачут по его лицу, проникая в открытое окно курительной комнаты. Минутная дремота окутала его уставший разум, ведь не было еще ни одной ночи, ни одного сновидения без измученного раненого присутствия Китти, а спать при таком у него не хватало смелости. Но в этот раз было по-другому. Может быть, это дурманящий пар бесполезной трубки тонкой кистью белого дыма вырисовывал в сознании противоречащую белому цвету картину. Большую синеву безоблачного неба, палящую жару зенитного солнца и удивительно живые колосья, словно одинаковые ворсинки какого-то безграничного ковра. А в центре силуэт, ненавистно слабый, напоминающий о собственном бездействии силуэт, который совсем не стоит труда узнать. Она упала без жизни, а в этом сне, казалось, он стоял рядом и слишком по-настоящему ничего не мог сделать. Прошла неделя, неделя с того опрометчивого, подающего какие-то бесполезные надежды, дня. Неделя, с наполненного тупой слабостью двух чужих душ момента, свидетельницей которому была лишь темнота и темничная сырость. Неделя прошла, а с каждым своим вдохом в эти дни он ощущал стягивающуюся удавку на шее, и какую-то уже привычную ненависть и презрение к самому себе. Ведь он бездействовал, прикрывался от поиска решения одиноким горем, снова и снова погружаясь в пьянящую горечь коньяка или мутную пучину опиума. Он без интереса наблюдал за тем, как отец наслаждается убийцей матери, как жена хмурит свой высокий бледный лоб, на котором, кажется теперь навсегда залегла непривлекательная морщина. Отчего она пытается извести его странным обвиняющим молчанием? Видит же, что ему нет до этого дела, в его мыслях нет места ещё и для этого. Каждый день этой пустой, мучительно медленной недели, он слышал за спиной тихие змеиные перешептывания, казалось, каждого человека в доме. Червинский, может, и не замечал бы этого, но никто даже не пытался скрыть, как будто знает о нем что-то такое, что не знает даже он сам. Дворовые девки пялились на его сгорбленную спину и безостановочно таращили глаза, пытаясь рассмотреть малейшее изменение на его и без того хмуром лице. А ему отчего-то было настолько всё равно, что все только разочаровано вздыхали, не получая новых поводов для сплетен. И даже сейчас, когда он с самого утра закрылся в одном из самых укромных уголков дома, кто-то навязчиво принялся стучать в дверь, скорее всего от этого он и проснулся. — Кто? — рявкнул, переводя раздраженный взгляд на дверь. — Григорий Петрович, вам тут письмо, — ответил ему перепуганный мужской голос. — Письмо? От кого? — почему-то открывать дверь совсем не хотелось, было проще вести этот глупый допрос через закрытую створку, потому что ему глубоко не было дела до каких-то там писем. Если это какое-то приглашение — он не пойдет, если письмо от старых товарищей — он не ответит, если письмо от отца с Парижа (отчёт о том, как они с его ненаглядной добрались) — он сожжёт его, даже не глянув на то, как превращается в пепел бумага. — Тут не написано. Только на письме какая-то надпись… Сейчас… Письмо без адресата? Что за небылица? Кто бы писал ему письмо и не подписывал, а за дверью только раздалось приглушённые покашливание и неловкое мычание. А затем крепостной практически по слогам выдавил то, от чего кровь в жилах Григория забурлила, вызывая странный приступ адреналина: «За вами должок». Наверное, он ещё никогда так быстро не открывал запертую на два замка дверь. Перед ним стоял опешивший крепостной Марко, так и застыв с письмом в руках, как и когда читал его. — Кто-то видел, как его принесли? — в голове сразу закрутились мысли о том, что обычно посыльный Шефер был очень узнаваем в этих кругах, а ведь если кто-то увидит… Если увидят… Все узнают, все поймут. Но он успокоил себя, удивляясь глупости собственных мыслей. Бред какой-то. Но всё же слова крепостного усмирили бешеный стук его сердца: — Нет, оно лежало на крыльце ещё с утра. С утра?! По жилам заплясала злость, а ещё пугающе сильный страх граничащий с тревогой. Ведь с утра до обеда… Он не хотел знать что могло произойти. А ведь это была не просто половина дня, таких половин дня за эту неделю его бесполезных раздумий было целых семь. Семь раз Шефер могла написать ему письмо, неизвестно с каким содержанием. — И ты не принес мне его сразу?! Кажется возмущенный вопрос прозвучал намного громче, чем нужно было бы, поэтому на порядок выше самого Григория крепостной испугано вжал голову в шею, оказываясь с хозяином на одном уровне глаз. — Так вы же ото просили не беспокоить. — пролепетал бедный себе в оправдание. Григорий обозленно вырвал кремовую бумагу конверта из вспотевших ладоней Марка, бросив на того последний недовольный взгляд. — Пошел вон. Последнее что молодой парень увидел перед тем, как дверь у его носа захлопнулась, это то, как задрожали пальцы хозяина, которые держали конверт, а глаза заблестели какой-то лихорадкой. Казалось, что он никогда не видел Григория Петровича в похожем состоянии, да и отчего это вдруг на какую-то странную фразу он так заволновался и заходился непонятной резкой злостью? В голове созрела мысль пойти поделиться своим странным наблюдением с кем-то, поэтому тихонько хмыкнув, он поправил лацкан своего бордового пиджака и немедля поспешил на кухню, уже заранее представляя, как будут восторгаться девчата новым новостям. В этот момент он не мог почувствовать, как его затылок проводил взгляд серо-голубых глаз, бурлящих усталыми тяготами. Темный, худой силуэт оцепенел в метре от закрытой двери, замирая в преддверии неминуемого конца. Это чувство приближается, неотвратимо подкрадывается к умирающим остаткам былого, еще не до конца раздавленного, но покалеченного счастья. Натали замерла, прислушиваясь к невнятному стуку сердца, ей казалось что биение замедляется, тоже предчувствуя приближение начала конца, ведь она была уверена, что сейчас за этой дверью решается ее судьба. Прямо сейчас, за запертой деревянной стеной, тот, кого она любит так беспрекословно, держит те самые остатки счастья на чаше весов, решая, стоят ли они битого гроша. Ее благоверная любовь взвешивает их, сравнивая с чем-то во что она все еще не верит, но знает, что одна из железных тяжелых чаш стремительно поднимается вверх. Она вдыхает, дрожью ладони приглаживает и так идеально уложенные волосы и, не разворачиваясь, направляется в совсем другую сторону. * Григорий пытался приструнить опьяняющий трепет, который сковал все тело, на лоб выступил пот, спина покрылась жарким предчувствием. Колеблясь, он вглядывался в ровный почерк трёх слов, которые с такой иронией суммировали, казалось, всю его жизнь: «За вами должок». Долг, вина, обязанности, возложенные надежды, чувство собственного достоинства… Он был вечно всем должен. Всю жизнь. Сначала отцу и его слепому пренебрежению, ведь тот никогда не считал его ровней, приравнивая собственного сына к щенку подзаборной суки, к некому подобию недостойной грязи, не считая его способным когда-либо приравняться к чему-то стоящему, к чему-то толковому, как он любил говорить. Но с самых пелёнок в Грише, казалось, зародился какой-то безграничный дух противоречия, поэтому во всем его естестве жила болезненная необходимость доказать что он достоин, что он — Червинский. И он делал это — был должен, напоминал себе, чей презрительный взгляд всегда ждёт его дома, переступая через честь, гордость, и даже чёртову совесть. Затем долг перерос в мрачную повинность, из-за свидетеля очередной попытки доказать, что он лучше, что он достоин жить. Пуля. Всего одна пуля приписала ему вечную тень страха. И самое мерзкое, что он не понимал, чья это тень — его собственная, которая приклеилась к ногам и с каждым шагом напоминала о себе впереди черной грудой или, может быть, чужая, тень боевого товарища, который неумолимо следовал за ним, своей тенью касаясь сначала его пят, затем поднимаясь все выше, пока долг не проглотит Григория полностью. Затем появилась она. И он, казалось, был должен именно ей по гроб жизни только за то, что на какой-то момент она заставила его забыть обо всём. Об отце, о товарище, о прахе уже второй пули, которую он пустил в этот раз не в себя. И тут Григорий понял, что он не просто должен ей, он ей обязан. Тонкое лезвие швейцарского ножа, легко пронзило уголок белого конверта. Дрожь не утихала, но на одно резкое движение хватит сил. Раз, и бумага разорвана, обратной дороги нет, осталось лишь достать содержимое и уповать на лучшее. Строк было немного, он лишь ещё раз отметил маниакальную ровность почерка, утонченность завитков «а» и прямоту линий «р». Захотелось совсем не замечать пот взволнованных ладоней, захотелось наконец-то решиться и прочесть это треклятое послание.

«Не хотела тревожить Вас в такую рань, Григорий Петрович, поэтому попрошу своего посыльного оставить письмо на пороге. Не беспокойтесь, спешка не обязательна, как я поняла вы ее не любите. Напоминаю Вам, что прошла неделя. Наш милейший договор, как мне казалось, должен был прийти в силу, а то, кажись, товар может оказаться невечным, Вы же понимаете. Девчонка оказалась совсем непригодной в полезном деле, на поле от нее никакого прока, а мои стандартные меры наказания уже как-то приелись. Поэтому с нетерпением ждём Вашего визита. Хочу чтобы Вы понимали — я не люблю игры, Григорий Петрович. Мне казалось, Вы сами предложили мне это дело. Постскриптум. Испытывая к Вам глубокое уважение, считаю не самым лестным приглашать Вас в дом крепостных, в котором она живёт, поэтому выделила специально для вас комнату в восточном крыле моего поместья. Если поспешите к вечеру, то можете застать с окна замечательный закат. Передавайте мои приветы Натали.

Л. Ш. »

Рука сама скомкала чертову бумагу. Злоба к каждому слову, скомканному в кулаке пропитала даже прокуренный воздух комнаты. Григорий вдохнул поглубже и всё никак не мог решить, что он хочет сделать: спалить письмо или с маниакальным наслаждением разорвать его на мелкие кусочки. Чертова Шефер. Не любит игры, как будто бы он их любил, казалось, эта женщина противоречила сама себе и как раз сама играла с ним в абсурдную игру. И ему было бы плевать, если бы Лидия Ивановна не держала в своих руках игрушку, ту, ради которой он готов был даже проиграть. Поспешите к вечеру? Что ж, он без запинки поспешит, она может не сомневаться. * — Коня мне подай. Живо. Конюх тихо ему кивнул, потупляя взгляд в пол. В середине дня весь двор кипел в рутине. Крепостные девки на лавке, переговариваясь, перебирали зерно, равномерно звенела наковальня кузнеца, молодой хлоп загонял гусей в сарай, а Григорий Петрович, нервно постукивая пальцами по трости, смиренно стоял у ворот, изрядно пытаясь скрыть не покидающую его тревожность. Едва не обмолвился попросить себе коляску, но сразу опомнился, что ему не нужны лишние глаза. Дурень. Кажется, он не до конца осознавал, что это время настало. Тот момент, что он так усердно пытался оттянуть всю эту неделю. Но в следующий миг в голове всплыл знакомый небесный образ, кусочек упавшего неба, его лилейная истерзанная нежность. Он стоял, думал о ней, и отчего-то осознавал что совсем не знает, что его ждет в этот налитый последним солнцем день. Совершенно никаких предположений. И хоть и по жизнь он был вольной натурой, сейчас неопределенность его совсем не забавляла. Смутные мысли прервало чувство чьих-то глаз, Григорий обернулся, взглядом ища того, кто за ним наблюдал. И, казалось, он не был удивлен, приметив в узком проеме знакомых штор серое лицо. Натали. Казалось, даже здесь можно было почувствовать ее безликую блеклость и молящий взор, такой контрастный с ее бывшей мягкостью сердца и легкостью нрава. Ему казалось, что с каждым днем она выцветала, теряла даже свой абрикосовый запах, превращаясь в холодную тень, натягивая на себя все более темные наряды, лишая волос пышности, а лица улыбки. День ото дня, его слабо интересовали причины ее отстраненности, но в голове всплыла мерзкая, самая ровная строка с натужно поставленной точкой в конце: «Передавайте мои приветы Натали». И скорее всего именно это, после короткой заминки, заставило его развернуться и медленно погашать к дому. * Натали так и стояла у окна, когда Григорий перешагнул порог налитой солнцем гостиной. Ее присутствие казалось здесь каким-то омрачающим пятном, она была словно лишена красок, которыми пестрила эта комната в обеденное время. Темно-серое платье совсем не красило ее и без того бледную кожу, пшеничное золото волос пожухло, а уши не блестели бриллиантами драгоценностей. Она обернулась, а он все-таки увидел единственное цветное вкрапление во всем ее образе — воспаленную красноту глаз. — Здравствуй, mon cheri. В пару уверенных шагов он пересек комнату, чтобы оставить вежливый поцелуй приветствия над ее обручальным кольцом. Оставляя холодные пальцы у себя в ладони, он поднял взгляд на всё такое же хмурое лицо, стараясь сдержать короткий выдох раздражения. — Мне нужно удалится по неотложным делам. Наталья Александровна вздрогнула, кажется, выходя из некого оцепенения, легонько дернула пальцами в тепле его руки и продрогла от спокойствия взгляда. Он был таким невозмутимым, что она могла перепутать его с безразличностью. — Когда ты вернешься? Она не была уверена, что конкретно спрашивает: в котором часу дня он вернется домой, или когда он вернется в ее жизнь, в их жизнь. Когда станет прежним, когда перестанет душить ее своей алчной отстраненностью? Она ведь рядом, чтобы помочь, чтобы отдать немного тепла, поделится с ним теми нежными воспоминаниями, которые всё еще держали ее на плаву. Она здесь, совсем рядом, но скоро у нее могут закончиться силы стоять у этого окна, наблюдая за тем, как он стремительно направляется к выходу, нервно натягивает на себя плащ, опасливо оглядываясь по сторонам. Она просто упадет. А Григорий молчал, в этот момент он осознал, что не имеет ни малейшего понятия о том, когда он вернется. У него нет предположений даже насчет того, что его ждет. Он едет на приглашение нескольких маниакально ровных строк и обещание красивого заката. Он едет в очередной раз подтвердить свою беспомощность, тщательно скрываемую под маской показушного самовосхваления. Он едет, чтобы увидеть ту, которая выбила дух из тела уже, казалось, так давно, что он не верил, что это было всего лишь несколько жарких месяцев назад. — К вечеру. Коротко и просто, ведь так намного проще врать. Супруг и супруга стояли в залитой солнцем гостиной поместья, которое оба начинали ненавидеть. Они замерли в небольшом безмолвии: он — в прохладном и сдержанном ожидании ее очередного ответа, чтобы поскорее закончить разговор, гоня от себя приближение навязчивой сердитости; она — погрузившись в странное и совсем неуместное воспоминание из прошлого: корсет ее свадебного платья мешает согнутся в объятьях Лидди, за окном поднимается полуночный ветер, колышет верхушки деревьев, за которыми скрылась темная карета. Плач смешался с горьким чувством неприятного одиночества, такого неуместного в свадебный день. Ее муж уехал по неотложным делам. Расценивая ее молчание как согласие, он оставил на ее руке еще один поцелуй, в этот раз прощальный и, слабо улыбнувшись развернулся в сторону выхода. — Григ! Ее громкий оклик нарушил звон тишины в ушах. Григорий Петрович, не обернувшись, остановился у двери, закрывая глаза и крепко сжимая в кулаке трость. — Да, Наталья Александровна? — кинул он оборачиваясь, расстраиваясь от того, что оборвалась его почти удачная попытка утолить чувство зарождающейся вины. — Ты меня любишь? Вот так вот. Прямо и совсем наивно. А Григорий ощутил, как от этого неприятно прошелся холодок по затылку, ненадолго, но он тут же приказал взять себя в руки. Поэтому он легко вскинул руками, натягивая удивленный оскал. — Что за глупый вопрос, mon amour? Конечно. И он ушел по неотложным делам, забирая с собой ее последнюю надежду услышать от него то, что успокоило бы ее смятение. Но он сказал лишь «Конечно». Коротко и просто, ведь так намного проще врать.

***

— Приятно удивлена вашей спешкой, Григорий Петрович. Видимо, нужно чаще писать вам письма, — говорила Лидия Ивановна, останавливаясь у непримечательной двери в дальнем коридоре восточного крыла ее поместья. Сегодня она на удивление старалась прихорошиться еще больше. Темень отдаленно знакомого ему платья разбавляла блеск бриллиантовых украшений, которые, не дай соврать, действительно казались на ее тонкой шее произведением ювелирного искусства. Останавливаясь рядом с ней, Григорий Петрович мазнул поверхностным взглядом по ее молодому лицу. И в очередной раз подметил, что хоть она и была на пару лет младше него самого, по ее облику совершенно невозможно было определить возраст. В воспоминаниях всплыл когда-то давно позабытый разговор с матерью в уюте ее спальни. Ему было где-то около десяти, как раз в том возрасте, когда маменька очень любила вкладывать в его голову разные нравоучения. И вот тогда, легонько поглаживая темные кудри его волос, она сказала: «Запомни, Гришенька, чаще всего, если ты встретишь плохого человека на своем пути, ты его сразу распознаешь. Ведь зло, темень сердца, всегда проступает на нем. От этого наружность человека чахнет, а тело его становится таким же некрасивым как и душа». Ему тогда показалось это очень разумным, и он нес эту истину в себе как девиз, веря в то, что красота человека и привлекательность — это показатель добра и света. Но затем он начал встречать таких людей, как эта дама напротив. Люди были до невозможности красивы, великолепно живописны, что делало их только хуже, ведь за прекрастностью снаружи тяжело было распознать гниль внутри. Он наблюдал за отражением свечей от канделябра в зрачках расширенных голубых глаз Лидии Шефер и был совершенно уверен, что она оскверняет собой этот цвет. Ведь Григорий знал голубые глаза, полные страха, знал еще одни голубые глаза, полные безграничной преданности и любви, и, конечно же, он помнил глаза, полные заботы и гордости, но в этих — напротив, был лишь убивающе реалистичный холод натуры и жестокость непреклонного разума. На лице у Лидии появилась медленная усмешка, она с наслаждением растягивала губы, протягивая руку к дверной ручке. — Что ж, как видите, всё так, как я и писала. Она открыла дверь, и свет от канделябра в ее сжатой ладони осветил темный порог. — Лучшая гостевая комната для лучшего гостя. Шефер изящно и издевательски медленно пересекла порог, останавливаясь посередине комнаты. Она обернулась к Григорию, ведь тот всё еще стоял за дверью. Задирая подбородок, та направила на него испытывающий взгляд. Всего пару секунд она молчала, но в темноте комнаты освященной лишь свечами у ее лица, Лидия выглядела поистине демонично, практически безумно. — Не стойте на пороге, Григорий Петрович, чувствуйте себя как дома, — она усмехнулась и направилась в сторону стены, чтобы зажечь стоящие там свечи. С каждым загоревшимся фитильком, комната обретала все более четкие контуры. На стенах не было портретов или картин, да и мебели в ней было немного, но это не искореняло какую-то до странности безобразную вычурность этого помещения. Лепнина потолка, белые колонны стен, бесконечные завитки обоев, несколько резных столиков, на которых стояли только серебряные канделябры со свечами, багровая плотная штора, закрывающая ширину окна, ну и конечно же, во главе внимания всего — необъятная кровать, с балдахинами в тон к багряности штор. Отчего-то Григорий усомнился в действительности момента. Ему все казалось каким-то отстраненным, далеким, словно он смотрел на себя со стороны, словно наблюдал за напряженной сценой пьесы спектакля, который до этого казался слишком скучным. Лидия распахнула окно, и прямо за ним действительно рождался чересчур насыщенный закат, прямо над шапками этих мрачных молчаливых стражей — дубов и елей. Гриша вздрогнул от непривычно мягкого и теплого света, который вмиг окрасил темные стены оранжевыми лучами. — Всегда удивлялась тому, как причудливо и быстро закат меняет свои оттенки. Знаете, что мне это напоминает? Она глянула на него из-за плеча, освещенная такими же яркими красками, как и стены этой замысловатой комнаты. Ее лицо на мгновение исказила гримаса какого-то неправильного удовольствия, греховного восторга и утехи. Потом она отвернулась, и он не мог видеть ее лица, но он прекрасно слышал голос, который со сладостным придыханием сказал одно слово: — Синяки. А затем она без промедления направилась к выходу, остановилась у двери и, уже отбросив всю притворную игру и забавы, сцепив челюсть произнесла: — Отныне вы будете встречаться с ней только в этой комнате. Уборная за той дверью, — она кинула жестом на дальний угол комнаты. — Захар будет приводить ее по вашему приходу. Пауза. — О, и, Григорий Петрович… Не забывайте, что с крепостными нужно пожёстче. Дверь за ней захлопнулась, и это было единственным, что защищало ее спину от проклятий, посланных Григорием. * Он ждал недолго или, может быть, некую долю вечности, Григорий не мог сказать точно. Образ неправильно голубых глаз на лице, искаженном жестокостью, медленно перекрывался ею. Больше всего он боялся, что дверь сейчас распахнется. Что он снова увидит голубое платье, а на нем — результат болезненной ошибки, вину за которую он всё еще возлагал на себя. Он мог представить что угодно, но тошнотворное волнение выбивало все мысли из головы. Григорий оглядел четыре стены, запертую дверь и замок на ней, а тело начало трясти от того, что он совсем не знал, как из этих стен выбраться ей, как вытащить ее отсюда. Взгляд остановился на широком окне в деревянной раме, а за ним — всё тот же закат, горящий огнем любопытства, а может, насмешки. Это небо сюда совсем не подходит. И поэтому ровно в тот момент, когда Григорий Червинский одним махом, со злостью задернул кровавую штору, дверь гостевой комнаты поместья Лидии Шефер с грохотом отворилась. Под резкую дрожь пары десятков свечей, палач кинул на пол слабое тело. Григорий обернулся, чтобы навсегда запомнить ту самую голубизну глаз. Та, которая нужна была ему все эти семь дней, та, которая несравнима с любовью, заботой и гордостью. Та, которая его. Катя.