Ты скоро меня позабудешь

Я — тихо и грустно свершаю, Без радостей, жизненный путь

Первоначальная мысль, которая посетила его затуманенный разум это: «Какого дьявола я ждал целую неделю?», ведь чувство до странности всецело заполняющего счастья и облегчения растеклось по позвоночнику таким долгожданным теплом. Он не чувствовал себя таким радостным уже без лишнего давно. Как же это было напрасно: прятаться от самого себя, думать над тем, о чем можно подумать позже, когда в это время можно было видеть ее, не в покалеченных снах, не на краденом дагеротипе, когда он изредка позволял себе разглядывать его, а вот так — стоять напротив и, может быть, даже молчать вслух и про себя. Григорий Петрович втупился взглядом в ее макушку, даже не обращая внимания на то- что время не идет дальше, а так и замерло. Он понял это, потому что она всё еще была на полу. А он смотрел, впитывал в себя всё, что мог поймать взглядом, и злился. Злился на то, что Катя изменилась и совсем не по своему желанию. В русых волосах он увидел немного соломы, на спрятанной под короткой прядью щеке — проблеск запёкшейся крови, которая маячила на этой нежной коже красным чужестранцем. Он сжал пальцы в кулак. Никто не смел такого с ней делать… Ее кожа не для крови, ее щека не для ударов, ее красота не для уродования. Черт, ему казалось, что когда он видел ее в прошлый раз, этого там не было. Взгляд сам опустился ниже, и ему в секунду стало легче, что он не встретился с той пугающей контрастностью голубого платья и разводов невинной крови на нем. Григорий присмотрелся: это сложно было назвать одеждой. Он нахмурился, припоминая, что даже на своих крепостных никогда не видел такого одеяния, ведь это могло быть просто позором для хозяина. Мальчишеская потертая рубаха, казалось, даже в некоторых местах со следами дырок от мышиных зубов, а юбка похожа на матерчатый холщовый мешок, перевязанный на талии длинной патлатой бечевкой. Он был так поражен, что даже не заметил момента, когда она боязно поднялась на ноги, всё это время упираясь взглядом в многоцветный узорчатый ковер под ее босыми грязными ногами. Он не заметил ее дрожи от страха запятнать этот ценный ворс, который так отличался от колючей сухой травы поля, на котором она была еще этим утром. Он не замечал ничего, пока она не решилась оглядеться совсем робко и растерянно. Но он не мог заставить себя не заметить, как его глаза пересеклись с Катиными. На секунду его растерянное сознание нарисовало картину того, что в её болезненных уставших глазах чиркнула искра узнавания, и загорелся маленький огонек облегчения. Он бы так хотел, чтобы она признала его, чтобы как в прошлый раз упала в необходимые обоим объятия, чтобы доверилась, расслабилась, поддалась, и он бы спас ее. Не знал бы как, но спас. И он почти увидел, как она делает обессиленный шаг к нему навстречу, как неверящая слезка катится по ее щеке и все почти так, как нужно. Его мысли нарушил грюк. Он откинул теплую пелену фантазии и сразу же нахмурился. Этот грюк был оттого, как она быстро, неожиданно и с размаху впечаталась лопатками в закрытую дверь, испуганно прижимая руку к груди. В глазах так и не появилось даже крупинки облегчения, под воспаленными веками вспыхнула уже такая знакомая им двоим завеса ужаса. И всё встало на свои законопослушные места, всё так же, как и в самый первый день, в самую первую ночь, когда она направила на него острие ножниц. Отчего-то он от этого, сам того не ожидая, почувствовал спокойствие. Если она такая как прежде, значит еще не все потеряно. — Вы? — ее голос такой тихий и сухой, что ему кажется, это сказали где-то за запертым окном, там где шумят темные дубы. И вновь все по накатанной: ее руки начинает сотрясать дрожь, лицо криво искажается и дыхание, кажется, сейчас вот-вот остановится. Григорий Петрович не хочет признаваться сам себе в том, сколько раз он уже видел ее такой — напуганной, загнанной, взволнованной и совершенно не любящей. Он не может не нахмуриться, на секунду он почти сожалеет, что заставляет ее чувствовать это. А потом он понимает, что уже очень давно не видел ее такой живой, он практически слышит, как по ее венам бурлит кровь, как ее сердце бешено бьется об грудную клетку, как горит блеском горячих слез взгляд. Катя боится, ей страшно, она жива, она вернулась. И поэтому когда он видит, как дергается уголок ее рта в попытке разлепить пересохшие губы или может с желанием выдавить слово, он наконец-то находит что сказать. — Прошу тебя, Катенька, не бойся. Катя вздрагивает от сердечной нежности имени, она, наверное, так отвыкла от простого человеческого общения, что в ответ только попыталась схватиться ладонями за дверь. Гладкое дерево было плохой для этого опорой, поэтому она просто прижала к нему вспотевшие ладони. Это не осталось незамеченным для Червинского, поэтому в этот раз, сделав над собой усилие, он продолжил: — Я не сделаю тебе ничего плохого, — он протягивает в ее сторону руку с раскрытой ладонью к низу и делает успокаивающий жест, словно перед ним не центр его мыслей и души, а забитая собака, которая совсем не хочет идти в руки. Хотелось поморщиться от сравнения в собственной голове, но он только слегка сдвинул брови. Молчание. Она глотает ком в горле, стараясь делать это максимально незаметно. Ему показалось это неплохим знаком, поэтому, постояв лишнюю минутку, делает шаг. — Что вы здесь делаете? — вскрикнула она таким голосом, словно он не просто приблизился к ней на треть метра, а разрушил для нее что-то очень ценное. Григорий должен был ожидать этого, но он не ждал. Поэтому, сделав шаг обратно, перестал так пылко заглядывать в ее глаза. На мгновение ему стало неловко и стыдно, действительно стыдно от того, что он не мог сказать ей ответ. Поэтому, потупив гадкое волнение, он вспомнил кое-что и спросил: — Как ты? Трепет свечей осветил капельки удивленного недопонимания в ее глазах. Кажется, она подумала, что ей послышалось, но в комнате была только тишина, и ничего не мешало его голосу, кроме шума крови в ушах. Катя, сама не зная отчего, не могла больше смотреть на его неравнодушно беспокойное лицо, потому что оно казалось ей почему-то слишком искренним, а этим словом она бы никогда не смогла описать человека напротив. Из-за этого она перевела взгляд. Как она? Ей захотелось исчезнуть, провалиться, чтобы он не видел старые обноски доброй крестьянки, не слышал запах пота после палящего зенита солнца, не мог заметить как ей хочется по-детски заплакать, оттого что ладони пекут порезами из-за сухих колосьев, не слышал, как от голода все чаще начинает урчать живот, не чувствовал ее слабость. Но больше всего не хочется видеть этого человека и знать, что в этот раз он не виновен. Сердце сжалось от досады, а ноги предательски вздрогнули. — Молчишь? — он понимающе вздохнул, мысленно дав себе затрещину оттого, что понадеялся на ее расположение, — Послушай, я не просто так пришел сюда. Она зажмурилась, отчётливо не понимая, почему он здесь. Нутро пекло от предчувствия опасности, подвоха, словно она в кромешной тьме спускается по незнакомой лестнице, не зная, какая ступень может быть последней. Она не могла терпеть это незнание, ведь за время своего пребывания в темнице, в крови и боли, поняла, что нужно стараться быть начеку. Поэтому, собравшись, Катя решилась окинуть взглядом комнату в поисках заметной и явной подсказки. Натыкаясь взглядом на своего бывшего мучителя, хозяина и притеснителя, она заметила, что он тоже отвел взгляд, на его лице читалась смурная озабоченность — это проявлялось в неестественно для него сморщенном лбе, в том, как он судорожно поправил шейный платок, протянул руку, чтобы поправить и волосы, но осекся и, ещё пуще нахмурившись, убрал руку. Он нервничал. Она редко видела его таким. Из-за чего-то чувствуя его уязвимость, Катя почувствовала легкую волну уверенности, которая слабым прибоем успокоила ее переполняющее до тошноты волнение. Это дало ей силы оторвать от него взгляд и больше не следить за каждым его вздохом и движением. Это дало ей возможность осмотреть комнату, в которую ее за шиворот притащил Захар — самый пугающий и грозный подхалим Лидии Ивановны — крупный и мрачный управляющий. Конечно, она заметила свет свечей, в глаза даже попалась яркая полоска света за зашторенным окном, возможно, она увидела и искусную резьбу деревянных тумб, и даже как блестели серебром канделябры, но все это вмиг померкло, когда взгляд ее встретился с порочно-красным, пылающим, подвязанным золотыми креплениями балдахином огромной, парадно заправленной кровати. Постель с декоративными подушечками в французском стиле с поблескивающими ровными китичками и аккуратными узорами создавала впечатление, что на ней никто никогда не спал, но в то же время она как будто кричала о какой-то странно вычурной пошлой вульгарности. Под горло подкатил ком, сжимающий шею словно веревкой, не давая возможности вдохнуть, казалось, чтобы избавиться от него, нужно было заплакать или освободить и без того пустой желудок. Как же это было очевидно, как же это было невыносимо, как же это было слишком! Катя думала, что она сможет пережить все с чем она уже встретилась на землях этого поместья, что сможет продолжить терпеть унижения, если будет хранить в памяти воспоминания о прошлой жизни, если иногда даже позволит себе верить, что это закончится, пройдет, отпустит ее. Она могла бы есть две картошки в день, на завтрак и на ужин, могла бы пить отстоянную дождевую воду, могла бы спать на низкой деревянной лаве, укрываясь старым мешком, могла бы даже радоваться, когда ходит на панщину и с чувством, близким к удовольствию, ловила бы на вспрелом, пыльном лице блики солнца и пела бы вместе с бабами жниварки. А потом, может быть, даже втайне от всех учила бы грамоте местных запуганных детишек. Но в глубине души она знала, что у нее не выйдет, что по какой-то неизвестной причине люди не могут быть добры к ней, она знала, что не сможет стать радостной и спокойной и что ничего из этого не могло выйти хорошего. И сейчас она отчётливо осознавала это, видя широкую постель за спиной мужчины, который с печальной переодичностью заставлял ее переставать верить в то, что добро есть в каждом человеке, даже самом злом и испорченном. И в тот момент, когда она все поняла, когда в голове предстали воображаемые картинки разговора двух людей — ее нынешней хозяйки и ее бывшего хозяина, — и то, как они берут на себя ответственность вершить ее судьбу, глубоко внутри нее зародилось совсем неожиданное чувство непреклонности. Сгоряча шепча про себя молитву, она почему-то думала о Боге и надеялась на прощение, надеялась на осбовождение, надеялась, что он примет ее после того, что она хочет сделать. Потому что это просто невозможно. Это выше ее сил. — Помнишь мой приход второго дня? Это было неделю назад. Червинский же, задавливая, заглушая несносное волнение внутри, такое жутко сильное, что хотелось сделать глоток воды и уделить время только на то, чтобы восстановить дыхание, вклинил свой вопрос в отображающийся на ее лице поток мыслей. Все-таки сконцентрировавшись взглядом на ее лице, он заметил там нечитаемое выражение. Она смотрела на него и, кажется, мыслями уже была не здесь, кожа побледнела, и даже глаза лишились блеска пелены слез. Тяжёлое чувство непонимания повисло над ним темной тенью. Он не мог разобрать ее эмоций. «Отчего же так трудно? Как же это глупо — стоять перед ней и не знать, что сказать. Как начать, как ещё больше не испугать ее?» — думал Григорий, чувствуя как потеют ладони, а затем, оглядевшись, осознал, как это все наверное выглядело в ее глазах. «Стыдно и гадко, гадко и стыдно» — повторял он себе, морщась от того, как вульгарно и многоговоряще выглядела эта кровать. Просто гадостно. — Я приходил, когда ты, — он запнулся, чувствуя как сохнет рот, но быстро успокоился и тихо закончил, — была в темнице. Помнишь? Григорий опустил взгляд, когда увидел, как она коротко и остраненно в отрицательном жесте замотала головой. Как же это? Виски сковывает тягучая глухая боль, ему становится душно, сначала перекинув трость с одной руки в другую, он вовсе отставляет ее в сторону. На что он надеялся, она висела там, прикованная цепями, в агонии прожитых пыток, она лихорадила, еле дышала, он бы не удивился, если бы Катя подумала, что его приход к ней был сном. И наверное, не самым приятным. Так оно и оказалось. Григорий ничего не мог поделать с небольшим обиженным чувством разочарования, что неприятным комком застряло в горле. Ещё больше растерявшись, он начал непроизвольно мерить шагами небольшое расстояние от уголка кровати до самого ближайшего столика. — Я приходил, — снова повторил Червинский, — потому что хотел тебе помочь. Я… Слова ускользали от него, словно мокрые после дождя поводья. Не узнавая самого себя и начиная раздражаться от своего поведения, он, чтобы отвлечься, уже думал закурить, засунул руку во внутренний карман сюртука, но вместо папиросок, которых обычно брал в дорогу, наткнулся только на карманный швейцарский нож и уже привычную на ощупь оборванную белую ткань Катиного ночного платья. Он замер, когда пальцы соприкоснулись с хлопком, лоскуток потерял ее запах ещё несколько дней назад, но он все ещё носил его с собой повсюду, чувствуя от этого себя внутри так удобно и тихо, словно это давало какую иллюзию ее присутствия. Сейчас же, зажимая ткань между пальцев, Гриша ощущал как медленно от него отходит это волнение, лёгкие наполняются воздухом и с губ почти срывается смешок. Осознание того, что он носится повсюду с ее сорочкой, представляя что она рядом, а когда увидел ее в паре метров от себя, то потерял все возможное понимание удачи и редкости этого момента, добавило ему смелости. Так ничего и не вытянув с кармана, он отбросил все мысли, снял удушающий сюртук, который слишком сковывал и, бросив его на край кровати, развернулся к Кате лицом. Она следила за каждым движением его рук и тела, за каждым тяжёлым вздохом и почти появившейся улыбкой. Катя отметила, что так он был больше похож на себя. Но когда он снял сюртук, начала думать. Снова оглядела комнату взглядом и, чувствуя невнятную готовность, смешанную со смирением поймала слабый блеск. Блеск во внутреннем кармане его сюртука, который темной лужей выделялся на алом цвете покрывала. Почему-то отступил даже страх. Она чувствовала, будто долгожданная свобода обдувала ее щеки лёгким ветерком, весело посылая ей аромат приближающегося конца. По рукам пробежали мурашки. — Я знаю, что у тебя, возможно, нет никаких причин доверять мне. И я жалею об этом. — начал уверенным стойким голосом и со слишком неуместным блеском глаз говорить Григорий, — Также я прекрасно понимаю, как это все выглядит. Он махнул рукой назад, явно указывая на обстановку, окружающую их своей крикливой, манерной непристойностью. А затем сделал два совершенно четких смелых шага в ее сторону. Остановился совсем поблизости, он приятно заметил, что она растеряла где-то свою дрожь и казалась в какой-то мере не тревожной. — Но, уверяю тебя, Катя, я тебя не обижу. И Григорий коснулся Катиного плеча. Прикосновение растеклось под кожей теплым вязким чувством, перекатило сквозь сердце и затопило мысли. Медленно, постепенно. Он видел перед собой впалое исхудалое лицо, красные пятна от солнца на щеках и за неглубоким вырезом рубахи, видел ссадину на лбу и на подбородке, отчетливее услышал запах сухой травы и женского пота, который не казался неприятным, но это прикосновение напомнило ему о скромно улыбающейся барышне на светлой кухне его поместья. В его воображении с необыкновенной живостью стали возникать минуты, прожитые с нею. Вспомнил он первую встречу, тот яркий интерес, который в тот же момент овладел им и то как он только распалялся после каждого ее неприветливого взгляда, отталкивающего жеста или отказа и страха в глазах. Вспомнил все ее платья, аккуратные серьги, теплый платок и белую хлопковую ночную сорочку. Вспомнил запах перца в кладовой, колыхания кареты и сырость подвала. Ощущение ее кожи под ладонью. Вспомнил себя таким, каким он был тогда и осознал, что сейчас тот человек почему-то затих, он просто молчит внутри и даже не наблюдает. Тот человек все еще существует, все еще жив, но именно в этот момент Григория переполнила такая незнакомая раньше нежность к ней, что все его бывшие поступки с Катей, казались теперь очень скверными и дрянными. Он смотрел в голубые глаза, именно такие как нужно, такие, как для него правильно, и понимал как они стали дороги для него. Умиление и счастливое воодушевление заставило его признать свою былую подлость и дерзость как что-то ненужное, и это дало ему возможность по-настоящему насладиться моментом. Сейчас ему даже казалось, что все у них может быть хорошо, и что время пройдет и все изменится. Червинский увидел как Катя отвернула голову от него, но плечом не дернула, поэтому он еще немного подержал его и опустил руку. Конечно, ему хотелось, чтобы она ответила на его искренность, сказала бы хоть что-то, а не просто отвернулась, но для начала это уже хорошо. Она молчала, но он все еще продолжал чувствовать уверенность. Все нормально, нужно просто доказать ей честность своих слов. Поэтому, глубоко вздохнув, он еще раз окинул ее взглядом. И вновь ощутив жалость к ней и злость к Шефер, заметил какими грязными были ее ладони и ступни. Под ногтями залягла темная полоска земли, а на руках прямо в свежих порезах смешалась еще сырая кровь и серая пыль. — Ты была в поле? Он и так знал ответ, просто ему нужно было чтобы она понимала, что ему не все равно. В ответ она моргнула и посмотрела в глаза. А затем совсем неожиданно для него спрятала грязные руки за спину. — Тут есть уборная, ты можешь… — Зачем вы здесь? — Катя оборвала его слова, при этом цепко всматриваясь в его лицо, словно в поисках чего-то. — Я уже сказал тебе, — он не хотел говорить это резко, просто вспыхнул, услышав в ее голосе неприятную для себя горечь и холод. Внутри жгла какая-то обида, возможно это было эгоистично, но он надеялся, что она услышала его, что поверила, он же действительно старался. Из-за этого чувства Григорий развернулся, чтобы вернуться на то же место где он стоял, когда дверь распахнулась, и Катя оказалась в комнате. Но стояло ему сделать шаг, как он замер, вздрогнул и не поверил своим ушам: — Простите, я просто устала. Он обернулся уже с улыбкой на лице, чтобы увидеть ее смущенное лицо и такую знакомую привычку перебирать пальцы на уровне талии. Червинского коснулось нежное благоухание облегчения, и он сразу позабыл минутную обиду. — Ничего, — он еще раз улыбнулся, не в силах сдержать радостное ликование и после небольшой паузы сказал, — Присядь, я принесу тебе пару полотенец и воды. Возможно, если бы он не был так доволен и пылок, перед тем как направиться к уборной, он бы мог заметить пустоту и тоску в ее глазах. Возможно, увидел бы как она снова вернулась взглядом к черному сюртуку и его внутреннему карману. Он умиротворенно закрыл глаза, наконец-то свободно выдыхая, когда зашел, как оказалось в просторную комнату для ухода за телом. В центре стояла фаянсовая ванна, которая так органично выглядела на тле узорчатой плитки пола. Она имела высокие белые бортики и четыре искусно вырезанные мастером точки опоры — серебряные ножки. Переполняющие его эмоции грозились выплеснуться наружу веселым смехом, ведь он впервые за это лето со спокойствием и бодростью готов был принять все, что ему давала жизнь. Ему не думалось, что будет дальше, ничего не давило на душу, просто появилась какая-то отрада и мысль о том, что, выйдя сейчас с уборной, он будет видеть рядом с собой ту, которая давно не покидает мыслей. Теперь все ему казалось милым, и он одобрительно хмыкнул, окинув взглядом высокие плиточные стены, несколько натертых до блеска зеркал в золотых рамах, и даже чертов закат за небольшим окном, завешенном светлым тюлем гардины. Гостевая спальня вполне соотносилась по своей вычурности с этой ванной комнатой, но почему-то бело-кремовые оттенки уборной в данный момент импонировали ему больше. Найдя взглядом на спинке мягкого небольшого кресла несколько белоснежных лохматых полотенец, он подхватил их и огляделся в поисках кувшина. Миловидный глиняный кувшин небольшых размеров, стоял рядом с таким же как и ванна, фаянсовым умывальником на белом туалетном столике. С узкого горлышка шел еле заметный пар. Григорий усмехнулся: Шефер была настолько уверена в том, что ее письмо на него подействует, что даже приказала комнатным принести кувшин горячей воды в заранее приготовленную комнату. Он взял его за маленькую ручку, которая приятно грела пальцы и, еще немного поразмыслив, решил прихватить с собою и душистое мыло. Напоследок Григорий невзначай заглянул в зеркало и, улыбнувшись себе привычным уверенным и победоносным оскалом, вдруг почувствовал прилив какого-то странного угнетающего чувства, словно что-то не так, это было даже не похоже на уже привычное необъяснимое волнение, смешанное со страхом, это было что-то другое, выбивающее землю из-под ног. Поэтому он наблюдает, как в отражении зеркала медленно гаснет усмешка, а в воспоминаниях всплывает ночь перед своей свадьбой, и ровно такое же предчувствие, которое томило его тогда изнутри, пока он выпивал рюмку за рюмкой, не в силах уснуть. Но в ту ночь он точно знал, что это не беспокойство о свадебных хлопотах или неуверенность в своем поступке, он чувствовал, знал, что должна случиться какая-то беда. У него не было возможности после этого вспомнить это свое ощущение, ведь на следующий день погибла самая важная женщина его жизни — родная матушка. Ему вновь стало жарко, рука нечаянно дрогнула, и немного теплой воды выплеснулось на штанину его брюк. Чертыхнувшись, Червинский нахмурился и, наплевав на кувшин, решил оставить его там же где и взял. Стряхнув промокшую ткань брюк, он перехватил полотенца другой рукой, и почти разозлился на себя за какие-то глупые, сентиментальные мысли. Она сейчас прямо через стенку, не во снах, не в тысячах метров от него, не в памяти, а прямо здесь — стоит открыть дверь и столкнется с такими волнующими тонкими чертами лица, которые не изменятся ни при каких условиях, встретится с той же голубизной глаз и поймет, что по какой-то причине готов на многое ради них. С приятным одушевлением Григорий открыл двери. Пахучие свежие махровые полотенца с тихим шорохом упали к пыльным носкам ботинок. В голове, а может, и за окном, выстрелом каркнул ворон, словно в том страшном сне, в этот раз пронзая быстрой, холодной пулей уже его кровоточащее сердце. Он чувствовал как с пугающим треском от него откалывается кусочек души. Это был один из немногих подарков отца — этот швейцарский раскладной нож. Григорий хорошо помнил тот день своей отдаленной молодости, когда получил его в темноте отцовского кабинета. Он тогда заехал в Червинку перед походом на Крым со своим полком, перед началом войны. Матушка не сдерживала слез, время от времени утирая мокрый нос надушенным платком, а отец, осматривая сына оценивающим взглядом, позвал того к себе. Без лишних предисловий, сантиментов и напутствий, Петр Иванович вручил холодное железо сыну в ладонь и похлопал по плечу. Гриша помнил потом, как гневался и горел от возмущения. Собственный сын отправлялся на верную смерть, а он не сказал ни слова, даже не пожелал чертовой удачи. Но на поле битвы он растерял все письма матери, спалил, грея руки, подаренный платок своей тогдашней питерской любовницы, но старый швейцарский нож сохранил и по сей день, несмотря на все обиды и ненависть носил его с собой. Сейчас острие этого ножа костлявые, трясущиеся Катины руки прижимали к ее животу, а Григорий понимал что еще чуть-чуть и он взаправду, в этот раз окончательно потеряет что-то необходимо важное для жизни, что-то без чего он не сможет исправно и резонно существовать. Катя была к нему вполоборота, ее лицо горячечно блестело потом и слезами, она чрезмерно болезненно дрожала, губы мученически, безмолвно, словно она онемела, что-то шептали в перерывах между жуткими глубокими всхлипами рыданий. Разложенное лезвие упиралось в плотную шершавую ткань ее юбки с такой напором, что от кончика острия по ткани расходились натянутые складки. Он смотрел и не верил, смотрел и почти сразу подумал, что спит, что он не приезжал в восточное крыло поместья Лидии Ивановны Шефер, подгоняемый ее невнятным пугающим письмом, словно не видел центр мира своей нежности, причины вспыхнувших, казалось, давно позабытых, а может быть, и никогда прежде не известных чувств, теперь же с такой полной необъятной готовностью убить себя.